13 октября

Где-то в Швеции

Томас терпеть не мог слез. Неважно – чьи они и по какому поводу. Он привык жить на сверхскоростях, также быстро принимал решения, и сантименты совершенно не встраивались в его картину мира. Но это утро было безнадежно испорчено – Ингрид сейчас театрально всхлипывала, нарочито громко бренча чашками на кухне. Он не понимал смысла этого спектакля. Почему все его женщины пытаются манипулировать и делают ставку на слезы? С Ингрид они встречаются уже два месяца. Неужели она все еще считает, что может управлять им?

Томас достал из шкафа свежее полотенце и пошел в душ. Когда за ним закрывалась дверь ванной комнаты, он понял, что никакого плача из кухни уже не слышно. Дрянная актриса из этой девицы, подумал он и лишь утвердился в своем решении – надо забронировать столик в ресторане на следующей неделе, купить что-нибудь из украшений, цветы и устроить прощальный ужин.

– Дорогая, дело не в тебе, – сказал он своему отражению в зеркале и усмехнулся. Это всегда работало безотказно. У всего есть цена. А у него есть карта вип-клиента в Tiffany & Co. Всегда хорошие скидки.

Пар от горячей воды быстро окутал ванную влажным туманом, оседающим микроскопическими каплями на матовом стекле душевой кабинки. Томасу нравился этот утренний ритуал: упругие струи то горячей, то едва теплой воды хлещут по груди, плечам, скатываются по мускулистому тренированному телу, облизывают пальцы ног прежде чем, закрутившись спиралью, исчезнуть в темноте водостока. Жесткой мочалкой, пахнущей можжевельником, он растирал спину, бока, ноги до красноты и чувствовал, как по венам разгоняется кровь. В эти моменты он словно наполнялся жизнью и был способен выдержать любой удар.

Впрочем, жизнь Томаса не била. Он был из тех, кому все дары мира были преподнесены по факту рождения. Отец к тому времени уже крепко стоял на ногах и сколотил приличное состояние – автоцентры, принадлежавшие семье Томаса, росли по всей Швеции как грибы после дождя. Мать, страдающая всеми комплексами богатой домохозяйки, компенсировала свои бесконечные коктейльные вечера и спа-салоны приступами яростной, удушливой любви, которая обрушивалась на маленького еще Томаса исполнением всех его желаний, даже самых дурацких. Вокруг него всегда порхали лучшие гувернантки, репетиторы, домашние учителя и семейные доктора, так пристально следящие за его здоровьем, что порой хотелось смертельно заболеть. Наверное, в раннем детстве он пытался протестовать, отбрыкиваться от родительского фанатизма. А потом привык. А еще чуть позже научился находить сугубо личную пользу в любой ситуации. Томас стал мастером манипуляции. Холодный расчет – вот его единственный бог и смысл. Только вот с Ингрид он слегка прочитался. Дернул же черт связаться с истеричкой. Обычно женщины не доставляли ему проблем и были счастливы выгодному бартеру – за проведенное вместе время, которое Томас называл инвестицией в здоровье, они получали щедрую благодарность. Чеки, брендовые украшения, Мальдивы с подружкой – он дорого платил за то, что женщина не переходит границ и не вступает на его территорию.

Томас повязал полотенце на бедрах и посмотрел на себя в зеркале. Хорош. Рослый блондин с холодными зеленовато-серыми глазами. Широкие плечи. Жесткий подбородок. Обманчиво мягкая улыбка по-детски пухлых розовых губ. Он медленно повернул голову направо, косясь на свое отражение и пытаясь увидеть профиль – безупречно. В общем-то он понимал Ингрид, да и всех других своих девушек – сложно справиться с искушением влюбить в себя такого мужчину. Ну и потом деньги в глазах женщин его круга повышают мужскую привлекательность многократно. Томас не скрывал, что он – выгодная партия. Ему было забавно считать себя главным призом и подыгрывать дамам, из всех сил стремящихся пересечь финишную прямую, за которой победительнице достается почетный титул “девушка Томаса” и сомнительного качества короткое счастье. Некоторые его отношения не продлились и трех недель, хотя в среднем от первой ночи до последнего ужина проходило месяца четыре.

В кухне раздался стеклянный звон. Ингрид, похоже, грохнула чашку. “Привлекает внимание“, – хмыкнул он, энергично растирая спину полотенцем. Томас уже знал, что будет дальше: из ванной он пройдет на кухню, застанет там плачущую девушку, мельком заметит сумку с ее вещами – не так чтобы у двери, но на виду. Классический сигнал SOS – “Останови меня!”. Но с чего бы? Ему гораздо комфортнее, когда в квартире, пусть даже и слишком просторной для одного, нет посторонних. Ингрид, конечно, была не слишком назойливой, даже милой, но Томас с детских лет легко расставался со своими игрушками – они ему слишком быстро надоедали.

– Милая, все в порядке? – самым миролюбивым тоном спросил он, приоткрыв двери в ванную. – Сейчас буду, приготовим завтрак вместе?

Порой Томас думал о том, что бывает жесток с женщинами. Нет-нет, разумеется, никакого рукоприкладства, он даже голос не повышал на них никогда, расставался красиво – с непременным колье или браслетом на память. И это были не дешевые вещи. Так почему в глазах своих бывших подружек он не видел ничего, кроме отчаянной злости и обиды? Любая бы обрадовалась таким подаркам. В конце концов это инвестиция. Разве нет?

Мир Томаса был устроен просто, если не сказать примитивно. Деньги, снова деньги – дело только в ценниках. И он готов был платить. Преимущественно за то, чтобы его оставили в покое. Томас терпеть не мог слез. Решив манипулировать им, Ингрид выиграла финальный ужин.

– Дорогая, а что тебе больше нравится – браслет, колье, кулон, серьги? Хочу тебя порадовать, – мысленно он считал, на какой секунде прекратятся всхлипывания. Отлично, на четвертой. Сумки с вещами Томас, кстати, не заметил.

– Ты просто чудо! – с просиявшим лицом обернулась ему навстречу Ингрид. Глаза у нее были совершенно сухими. Он это отметил особо, про себя раскритиковав театральные таланты девушки. Ну за столько времени на кухне можно было что-то предпринять и отыграть эту роль хотя бы удовлетворительно?

– Так что бы ты выбрала?

– Колье. Или серьги. Даже не знаю, – девушка улыбалась и вдруг осеклась от собственной откровенности. – Хотя мне главное, чтобы ты был рядом.

Томас едва не закатил глаза. Так предсказуемо. Так глупо. Он пытался напомнить себе, чем вообще Ингрид привлекла его внимание? Таких, как она – девушек, что проплывают сквозь шумную толпу на любой вечеринке и оценивающим взглядом сканируют мужчин – он повидал немало. Все они были одинаковы: породистые, яркие, всегда в ожидании и в поиске, слишком самоуверенные и слишком сломанные внутри, чтобы не стать чьей-то игрушкой. И вот Ингрид. Естественно, длинноногая блондинка. Естественно, мечтающая выгодно выскочить замуж. И естественно, переигрывающая сейчас, из капризной каких-то полчаса назад девицы моментально превратившаяся в ласкового котенка: “Тебе сварить кофе, милый?”

– Было бы неплохо, – откликнулся он и направился в спальню. Надо переодеться и собрать вещи. Впереди несколько дней тишины и одиночества. Не лишенные, разумеется, комфорта и соответствующие его статусу. Он давно собирался выбраться в этот отель на деревьях. Ради экзотики в первую очередь. И в тайной надежде почувствовать хоть что-то, хотя бы на короткое мгновение ощутить вкус жизни и забыть о том, кто он, Томас, есть – несчастный одинокий человек, притворяющийся богом. Разве можно было брать в такую поездку Ингрид? Путь к себе каждый проходит в одиночестве.

– То есть ты не передумаешь? – она неслышно возникла в дверном проеме и, кажется, вознамерилась разыграть второй акт своей бездарной трагикомедии.

– По поводу?

– По поводу выходных. Я готова составить тебе компанию.

– Мне это не нужно, дорогая. Если бы я хотел пригласить тебя, ты бы уже об этом знала.

– То есть ты не хочешь? – в голосе Ингрид прорезались неприятные шипящие нотки.

Томас собирал вещи, не поворачиваясь к ней, но спиной чувствовал, как она сверлит взглядом его затылок. Даже голова немного заболела. Совершенно не хотелось выяснять отношения. Кофе – хотелось, а разговаривать с женщиной, предназначенной для секса, – нет. Что она себе нафантазировала?

– То есть я для тебя – вещь? Дорогая красивая вещь? – она явно решила поскандалить.

– Ну не такая уж дорогая, – пошутил Томас. Но это была не шутка.

Ингрид на долю секунды замерла, не понимая, как реагировать. Отступить и промолчать, сохраняя иллюзию отношений? Уйти, быть может, впервые обретая чувство собственного достоинства? Томас не помогал ей ничем, укладывая сумку – пара рубашек-поло, удобные брюки. Взять свитер? Все-таки октябрь, почти зима. Климат в Швеции – под стать ему самому: короткое лето, вспышка-осень и пять-шесть месяцев остывающих дней, снега и холода, а потом очень робкая, какая-то даже отчаянная весна. Будто природа сама удивлена тому, что заходит на новый круг жизни. Если бы Томаса попросили сравнить себя с сезоном года, он ответил бы не задумываясь – зима. Равнодушная, бесцветная и в то же время понятная – нужно всего лишь выжить. Дождаться весны. Иногда Томас думал, что могло бы стать весной для него, что заставило бы сердце сбиться с ровного ритма? Необычайно успешная сделка? Необычайно красивая девушка? Боже, какая скука…

Он вздрогнул от прикосновения. Ингрид обняла его со спины, прильнула, щекотно задышала в затылок: “Томми, милый, я так не хочу расставаться даже на пару дней. Возьми меня с собой. Нам ведь так весело вместе. Ну, Томми…” Его передернуло. Показалось, что голос девушки изменился – он услышал свою мать. Только она называет его так – Томми. Приторно до тошноты.

– Сегодня ведь ровно два месяца, как мы вместе, – мурлыкала Ингрид. – Было бы чудесно отпраздновать эту дату вдвоем, только ты и я.

– Ингрид, послушай, – Томас аккуратно, но безапелляционно прервал ее воркование, – мне нужно побыть одному. Ты понимаешь, что это значит? Один – это значит, без тебя. В тишине. Я еду не развлекаться. И этот вопрос решен. Не начинай.

Невероятно, как устроены женщины! Только что Ингрид стелилась ласковой теплой волной, а через секунду – ошпарила его арктическим холодом. Он, так и не отвлекаясь от сбора вещей в поездку и не оборачиваясь, слышал, как девушка нарочито шумно переодевается, цепляет каблуки; как ее шаги дробно рассыпаются по всей квартире; как она выкатывает из гардеробной внушительных размеров чемодан на колесиках, возвращается в спальню – сметает с туалетного столика все баночки-бутылочки, они весело звенят. Томас невольно улыбнулся – ситуация разрешилась сама собой, а всего-то стоило сказать правду. Быть может, это не самая плохая стратегия?

– Катись ты к черту, Томас! – Ингрид даже немного запыхалась, перекатывая чемодан туда-сюда. – Столько времени потратить на такого придурка – это только я так умею. Ты же никого не любишь!

– А ты любишь?

Девушка фыркнула, развернулась на каблуках – они неприятно чиркнули по паркету – и покатила чемодан к выходу. Когда дверь громыхнула, Томас испытал что-то похожее на облегчение. Может, это и есть счастье? Когда не давит в области сердца из-за невысказанных слов. Когда не запираешь гнев внутри, соблюдая рамки приличий. Когда не протягиваешь руку человеку, которого считаешь мерзавцем, но мерзавцем выгодным – и вдруг тебе хватает смелости сказать ему это в лицо и послать к чертям вне зависимости от количества нулей после вполне осязаемой и конкретной цифры в готовом для подписания контракте. Иногда Томас позволял себе мечтать о подобных выходках. Это повышало настроение. Он в деталях представлял, как вытягиваются лица деловых партнеров, как рушится их тщательно оберегаемый от правды мир, как он заставляет их испытывать живые человеческие чувства – те, которые сам мечтает испытать однажды.

В мире больших денег Томасу все чаще бывало неуютно. Да, он вряд ли был бы готов поменять образ жизни – комфорт, хорошие автомобили, качественная еда, свобода передвижений и другие возможности, которые открываются перед человеком, на чьем счету всегда есть шестизначная сумма, играли для него существенную роль. Но вот ведь как по-дурацки устроена его голова: имея практически все и зная, где и как взять еще больше, ему вдруг зачем-то захотелось счастья. Смутное ощущение внутри не давало покоя: если богатство, связи, покорные и словно сошедшие с обложек журналов женщины – это не счастье, то что оно? Томас даже попытался задать этот вопрос отцу во время последнего телефонного разговора и напоролся на непонимание.

– Ты не заболел ли, сын? – в голосе родителя шелестели кроны, он абсолютно все мерял деньгами и именно этим объяснял свой успех. – Может, взять отпуск на неделю? Это выгоднее и дешевле обойдется компании, чем твой затянувшийся личный кризис. Ты знаешь, статус вице-президента предполагает большую ответственность, и я на тебя полагаюсь. Недели хватит?

Именно тогда Томас и решил сбежать из города. Увидеть что-то другое. Вылезти из ненавистного офисного костюма и снять с шеи удавку-галстук. Он ведь даже не знает самого себя. На что он способен, кроме как быть сыном уважаемого человека и по умолчанию получить ключи от бизнес-империи? Именно поэтому он выбрал не пляжный тур на условные Мальдивы, от которых уже подташнивало, а не очень раскрученный, хотя и считающийся местной экзотикой отель на деревьях, где цивилизация гармонично стала частью природы и постояльцам предлагают самое ценное – время наедине с собой. Для Томаса это означало шанс разобраться с собственной жизнью и, может быть, что-то начать заново.

Закинув на заднее сиденье комфортного кроссовера Volvo сумку с вещами, Томас с удовольствием сел за руль. Машина была совсем новой, как только что из автосалона – аккуратист Томас с нежностью относился к своим автомобилям, особенно к этому. Ему казалось, что сдержанный дизайн, прохладный темно-синий, с едва заметной перламутровой искрой цвет кузова и безупречно организованное внутреннее пространство машины отражает его собственный характер – предсказуемость, надежность, сосредоточенность. Volvo упрямо пилил сквозь улицы, послушно останавливаясь на светофорах, хотя кое-где можно было попытаться проскочить, чтобы быстрее выбраться из города – на трассу, на волю, где можно вжать педаль газа в пол и обрести свободу от тягостных мыслей. Томас любил скорость, но водил аккуратно, не лихачил и не играл с Богом в поддавки. “Во всем нужна мера”, – часто повторяла его мать, регулярно выходившая из собственных берегов. Пример она показывала не самый лучший, но идею Томас уловил и присвоил. Правда, на практике, особенно в любовных отношениях не очень-то устанавливал себе границы.

“Бедная Ингрид, – ни с того, ни с сего подумал он. –Неплохая ведь девчонка, если разобраться. Все же надо отправить ей цветы и подарок, когда вернусь”. Томасу внезапно показалось, что и у Ингрид могут быть причины охотиться на богатых мужчин – настолько же личные и глубокие, насколько и причины его бегства от самого себя. В сущности, что люди знают друг о друге, хаотично сталкиваясь в океане судеб – неважно, на несколько дней или на целую жизнь? Ничего. Обрывки мыслей. Осколки чувств. Половинчатая правда. Потому что каждый боится быть собой – даже если рядом кто-то очень близкий. С чего бы Ингрид быть честной с ним?

Volvo вырулил на довольно оживленную сегодня трассу № 97. За своими размышлениями Томас не заметил, как город остался позади и по обе стороны дороги побежали густые первозданные леса. В плотной паутине веток путалось октябрьское рыжее солнце. Впереди – только небо, наполненное прозрачной синевой, в которой уже угадывались хрустальные льдинки грядущей зимы. Удивительно, обычно к середине октября на севере Швеции, куда Томас сбежал из Стокгольма под самым благовидным предлогом – надо же расширять семейный бизнес, сгущались снежные тучи и приходили холода, жизнь замирала, перемещаясь в уютные дома и пабы. Он, конечно, не был любителем, но иногда захаживал на порцию глега, особенно с черникой.

Закрепленный на приборной панели мобильник назойливо зажужжал. Томас мельком бросил взгляд на экран, хотя и так знал – звонит мама.

– Томми, детка, как ты? – по салону разлился приторно-сладкий женский голос и на мгновение ему показалось, что пахнуло ванилью и пионами. Этот аромат, кажется, стал частью его ДНК – если мать не изменяла каким-то своим идеям и привычкам, то это парфюму. – Найдешь для меня минуточку?

– Мам, ты же знаешь, что да.

– Ох, деточка, так рада, так рада тебя слышать, – Томас подумал, что именно таким тоном светские львицы разговаривают со своими шпицами. – Ты же помнишь, что через неделю мы с папой ждем тебя?

– Традиционный осенний семейный ужин? – съерничал он. – Мам, вам еще не надоело устраивать этот спектакль? Можно поужинать в любой другой день, когда я буду в городе.

– Милый, ну как же… – в ее голосе зазвенели слезы. Томас терпеть не мог слез. – Ты не приезжал уже четыре месяца. Папе нужно обсудить с тобой деловые вопросы.

– А по телефону никак? Мы с отцом регулярно созваниваемся, он ничего не говорил.

– Ну Томми, будто ты не знаешь папу, – хихикнула мать. – В общем ждем тебя. Как обычно, в нашем ресторане. Можешь взять с собой какую-нибудь девочку. Ты там жениться еще не собрался?

– Хорошо, мам, я буду. Извини, за рулем, – Томас отключил звонок.

Жениться. Вот же смешная она, матушка. Наверное, он вообще никогда не женится, потому что это как прыгнуть с обрыва без страховки – никаких гарантий. Да, неизвестность несколько будоражит, кружит голову, но это совершенно не в его стиле. Томас привык держать ситуацию под контролем – крепко, как сейчас руль своего автомобиля. С женщинами – особенно с любимой женщиной – такой фокус провернуть не удастся. Когда кто-то становится для тебя настолько важен, что ты чувствуешь его мысли и смотришь на мир его глазами, ты уже ничего не можешь контролировать. Ты живешь без кожи – открыт для удара. Ни защиты, ни гарантий. Стоит ли любовь того?

Томас встряхнул головой, развеивая сентиментальный морок и сосредоточившись на дороге. Навстречу двигался внушительный тягач Scania – водитель весело подмигнул фарами. А перед ним, никуда не торопясь, шел симпатичный серебристый Saab. Томас дождался, когда грузовик просвистит мимо, убедился, что дорога свободна, и пошел на обгон – все-таки он привык быть на первых ролях. Поравнявшись с неспешным автомобилем, боковым зрением зафиксировал, что на заднем сиденье играет в телефон мальчик лет восьми, а за рулем – молодая женщина. Она улыбнулась ему и кивнула в знак приветствия. Томас почему-то улыбнулся в ответ. Это простое чужое счастье – мама с ребенком едут куда-то, беспечные и светлые – словно коснулось и его легким крылом, через мгновение осыпавшись солнечными бликами на лобовом стекле его автомобиля. Volvo рванул вперед. До деревеньки, где в лесу притаился спасительный отель на деревьях, оставалось меньше шестидесяти километров, и Томас планировал добраться минут за сорок. Saab растаял в зеркале заднего вида.

Случайные встречи никогда не впечатляли Томаса. Он не верил в судьбу или во что там еще верят современные люди, выискивая знаки и смыслы в обычных вещах. Абсолютно все можно было просчитать, спланировать и реализовать тогда, когда тебе это нужно. И никаких неожиданностей.

– Да что с тобой? – он разозлился сам на себя. – Раскис, разнюнился, еще начни себя жалеть, как двадцатилетний сопляк. Надо выпить кофе. Собраться.

Сбавив скорость, он начал смотреть по сторонам – метрах в пятиста показалась автозаправка. Отлично! Залить бензина тоже лишним не будет. Синий Volvo перестроился в правый ряд, чтобы свернуть к спасительному кофе, и через несколько минут направился к яркой, словно всегда праздничной автозаправочной станции Circle K, где уже заправлялись несколько автомобилей. Томас припарковался возле свободной бензоколонки, вышел из машины, с удовольствием потянулся, сбрасывая усталость, и пошел за кофе и заодно оплатить топливо. Краем глаза заметил, как мимо автозаправки проехал знакомый уже Saab, и снова улыбнулся. Интересно, во что там играет мальчишка в своем телефоне?

Пока девушка на кассе готовила ему кофе – “Корицу добавить? Или сироп?“ – и разогревала в микроволновке сэндвич с сыром и ветчиной, он успел сообщить в отель, что приедет в течение часа, и с интересом рассматривал людей вокруг. Вот пожилая пара оживленно обсуждает, стоит ли позвонить детям и предупредить о своем визите или, как договаривались, устроить сюрприз. Вот рослый мужчина средних лет, сосредоточенно изучающий состав продуктов на упаковке чипсов, расплывается в счастливой улыбке, когда его маленькая дочь, терпеливо ожидающая отцовского вердикта, вдруг с нежностью обхватывает его за ногу, словно хочет обнять весь мир. Понятно, что чипсы будут куплены. Вот в магазинчик осенней бабочкой впархивает юная девица с рыжими волосами, покупает шоколадный батончик на свободной кассе и исчезает, оставив после себя легкий флер чуть горьковатого парфюма. Томас испытывал незнакомое, очень пронзительное чувство, смесь восторженной радости и печали – вот она, обычная жизнь, в которой каждому есть место и никто не лучше, не хуже других, в которой разность и непохожесть считаются нормой и естественным путем развития. Но ведь у этих людей тоже нет никаких гарантий. Милые старички запросто могут наткнуться на закрытые двери – вдруг дети ушли в гости или уехали по делам, а у дочки брутального мужчины от чипсов может разболеться живот. Так зачем же они все равно делают то, что делают, не будучи уверенными в результате?

– Ваш кофе, – у девушки-кассира был мелодичный, словно бы наполненный звоном тысяч хрустальных колокольчиков, голос. И Томас невольно улыбнулся, забирая свой заказ. Девушка смутилась, заливаясь нежным персиковым румянцем. А Томас удивился – значит, он может быть интересен не только из-за статуса и денег? Ведь эта девушка ничего не знает о нем, не знает о состоянии его счета, не догадывается, что за его семьей стоит крупный бизнес, а все равно искренне улыбается и явно выделила его среди других покупателей.

В приподнятом настроении Томас отправился в путь. Еще чуть-чуть и он доберется до отеля, где его уже ждет собственный “Зеркальный куб”. Так назывался номер, который он забронировал, интуитивно почувствовав, что именно здесь, за зеркальными снаружи стенами, он обретет самое ценное – себя настоящего. Себя, способного на чувства. И может быть, даже избавится от страха довериться кому-то, а не купить. Он представлял завтрашний рассвет, который зальет стеклянную комнату нежным розовым светом, и первое, что он увидит, открыв глаза, – позолоченные солнцем сосны везде, куда дотягивается взгляд. Предвкушение этого наполняло энергией, даже возбуждением, какое испытывает ребенок, открывая дверь в комнату, где его ждет рождественская елка и нарядные подарочные коробки – скорее бы открыть их, шуршать цветной бумагой, приближая осуществление мечты. Так и Томас, с каждым километром сокращая расстояние до отеля, все сильнее верил в возможность чуда для себя.

Погруженный в очарование будущего, он не сразу заметил, что навстречу, чуть вихляя из стороны в сторону, несется автомобиль. Он приблизился за считанные секунды и пролетел мимо на такой бешеной скорости, что Томас даже не успел разглядеть марку и цвет – сплошное темное пятно. Он облегченно выдохнул – пронесло. Риск наткнуться на трассе на неадекватного водителя в будний день был не особенно высок, и он никогда не сталкивался с такими лихачами, хотя живо представлял, что может случиться. Мысленно Томас порадовался своему везению и добавил скорости. Дорога к этому времени почти опустела, далеко позади угадывалась фура, а впереди – никого. Можно и прокатиться.

Выруливая из очередного поворота, Томас словно въехал в кадр фильма-катастрофы. Вдоль обочин по обе стороны припаркованы несколько машин, выскочившие из них люди куда-то бегут, оживленно жестикулируя. Томас притормозил и собирался было проехать мимо, как взгляд выхватил опрокинувшийся на крышу автомобиль за пределами трассы. Серебристый Saab. Тот самый? С женщиной и ребенком? В голове, как в замедленной съемке проплыло воспоминание – женщина за рулем с улыбкой кивает ему, она плюс-минус его ровесница, чуть больше тридцати, шатенка с веселыми зелеными глазами и россыпью веснушек на бледном вздернутом носу, а вихрастый мальчик увлеченно уткнулся в телефон. Оказывается, память фиксирует все, что попадает в поле зрения, даже если ты думаешь, что ничего не заметил. Томас не успел понять, как он оказался на дороге и уже бежал в сторону перевернувшейся машины. По пути он стремительно анализировал ситуацию: среди водителей остановившихся автомобилей большинство – женщины, кто-то уже набирал номер спасателей – до него долетали обрывки встревоженных фраз: “Где мы находимся? Кто-нибудь, подскажите, какой тут есть ориентир!”

– Скажите, что это примерно в десяти километрах от Circle, – крикнул он на бегу. – Несите аптечку! Может понадобится.

Взвизгнула какая-то женщина: “Боже, огонь! Машина горит! Скорее, кто-нибудь!” Томас ускорился. Казалось, что он доехал почти до того места, где перевернулся Saab, но по факту – бросил свою машину метрах в пятиста. Он видел, что из серебристой машины никто не пытается выбраться, и это пугало. Видел у правого заднего колеса расцветающие оранжевые лепестки огня. И это была паршивая новость, рядом – бензобак. Голоса очевидцев сливались в белый шум, в глубине которого стучало – тун-тун – его, Томаса, сердце. Он заметил, как пожилой мужчина вытаскивает из багажника своего старенького автомобиля огнетушитель, и одобрительно кивнул. До Saaba оставались считанные метры. “Держитесь, ребята! – взмолился он про себя и увидел в номерном знаке число тринадцать. – Черт!”

Томас подскочил к перевертышу и с силой дернул ручку задней пассажирской двери – сперва вытащить мальчишку. Ну естественно, заблокировано! Он упал на землю, разглядывая, что происходит в салоне. Женщина явно была без сознания, по ее лицу стекала струйка крови. Мальчик с широко распахнутыми глазами застыл в неестественной позе, боясь пошевелиться. Он в шоке.

– Эй, эй, парень! – Томас яростно колотил по оконному стеклу. – Посмотри на меня! Посмотри! Все будет хорошо. Сейчас мы тебя вытащим. Смотри на меня! Не бойся!

Мальчик медленно повернул голову. Боже, какие у него глаза! Огромные, глубокого серого цвета, напоминающие зимнее снежное небо, которое сейчас было готово пролиться дождем слез.

– Парень, парень, спокойно, – Томас действовал автоматически, принимая решения здесь и сейчас. – Проверь, ты можешь открыть дверь, ручка работает? Можешь?

Мальчик встрепенулся, быстро-быстро закивал, засуетился, нащупывая спасительную ручку. Дернул – ничего. В его глазах полыхнул ужас.

– Тихо, не нервничай, – Томас и сам был близок к панике. – Давай еще раз.

Что-то щелкнуло и дверь приоткрылась. Томас рванул ее на себя, нырнул в салон, чтобы осторожно отстегнуть ремень безопасности и подхватить висящего вообще-то вниз головой мальчика. Удача была на их стороне – через минуту он уже передавал ребенка на руки подбежавшим женщинам и успел заметить, что от остановившейся фуры, которая следовала далеко за ним, к месту аварии бегут два крепких мужчины.

Томас снова нырнул в салон Saaba и, изогнувшись, почти переполз на переднее пассажирское сиденье. Мама мальчика все еще была без сознания. Томас с дуру влепил ей пощечину, пытаясь привести в чувство. Голова женщины мотнулась в сторону и – ничего не произошло. На улице послышались крики – он догадался, что огонь разрастается. Отчетливо пахнуло бензином. Только этого не хватало. Было нестерпимо жарко. Кажется, начала потрескивать уже и внутренняя обшивка салона. Звонко лопнуло заднее боковое стекло.

– Что там у тебя? – в машину заглянул подбежавший водитель грузовика и моментально оценил ситуацию. – Надо вытаскивать ее. Скоро тут все сгорит к чертям! Попробуй открыть дверь, мы подхватим.

Томас перегнулся через женщину и дернул ручку водительской двери. Еще раз. И еще.

– Не получается, – крикнул он. – Разбивайте окно. Я ее прикрою!

Он отстегнул ремень безопасности, который удерживал хозяйку автомобиля, и поймал обмякшее тело, прижал к себе, максимально отодвигая от окна и закрывая руками каштановую голову. Стекло осыпалось острыми осколками, посекло кожу, оставляя глубокие царапины. Томас не чувствовал боли – он чувствовал, как бьется трепетной птицей чужое сердце в женском теле, откликаясь толчками в его собственных венах. Будто у них было одно сердце на двоих. Он слышал, как ребята-автомобилисты освобождали от осколков раму бокового окна. “Давай!” – перекрикивая огненный гул, проорал водитель фуры, и чьи-то руки подхватили женщину, вытягивая ее из горящего автомобиля. Томас поддерживал, направляя. “Успеем!” – в виски долбила единственная мысль.

Когда перед лицом мелькнули тонкие щиколотки и голубые кроссовки, в которые была обута незнакомка, он чуть не расплакался – получилось, вытащили! И тут же грубая рука дернула его самого: “Выбирайся!”

В салоне уже пахло едким черным дымом – огонь почти сожрал заднее колесо, оплавил пластиковые детали. Было трудно дышать, кружилась голова. Томас вдруг почувствовал, что адски устал и ничего не хочет. Кто-то тащил его за ворот рубашки, подтягивая к разбитому окну.

– Ну давай же! – мужские голоса звучали словно через плотное одеяло. Томас сделал усилие и протиснулся плечами в аварийный оконный выход. Дверь они так и не смогли открыть.

Хватая свежий воздух ртом, как задыхающаяся рыба, он еще немного потянулся и наполовину вывалился из окна. С двух сторон его подхватили люди и выдернули их почти полностью охваченного огнем автомобиля.

– Быстрее! Быстрее! – командовали парни-дальнобойщики. – Сейчас рванет, шевелись!

Спотыкаясь и почти падая, они втроем отступали от пылающего Saaba. Адреналин зашкаливал, Томас постоянно оглядывался, пытаясь сквозь пелену слез рассмотреть, где женщина и ребенок. Силуэты сливались в мутные пятна, сквозь шум и гул едва пробивался отдаленный звук сирены – к месту аварии ехали спасатели. “Они бы не успели, они бы точно не успели”, – невпопад подумал он и почувствовал, как его захлестывает горячая волна благодарности ко всем этим случайным людям, которые оказались рядом, к мальчику с серыми глазами и к его маме, которые заставили его, Томаса, ощутить себя… Живым? Нужным? Настоящим?

Время замедлилось. Даже воздух замер. Проморгавшись, Томас увидел, как возле спасенной семьи суетятся какие-то женщины – шатенка пришла в себя и, чуть запрокинув голову, терпеливо ждала, пока ссадины на ее лице обработают антисептиком. Пожилой мужчина, который доставал из багажника огнетушитель, сейчас разговаривал с мальчиком, ободряюще похлопывая его по плечу и явно стараясь успокоить, поддержать. Попутчики, еще час назад не подозревающие о существовании друг друга, словно стали единым целым – энергией добра, силой, которая движет миром. Кажется, Томас бормотал что-то такое вслух, потому что один из дальнобойщиков – крупный мужчина лет сорока, с густой русой бородой и смешливыми темными глазами – потрепал его по голове: “Все, все, дружище. Все в порядке. Ты молодец! Все живы”. Томас понял, что они втроем, совершенно обессиленные, сидят прямо на земле, отфыркиваясь и отплевываясь от гари, чумазые как черти. Где-то позади, потрескивая, словно зимний костер, горел Saab с числом тринадцать в номерном знаке. “Вот тебе и несчастливое число”, – подумал он, зачем-то глянув на наручные часы, и внутренне вздрогнул: Тринадцатое октября, 13.00. Чертовщина какая-то.

– Осторожно! – истошный женский вопль больно ввинтился в его гудящую от переизбытка эмоций голову.

Томас обернулся через плечо и увидел, как зарождается взрыв…

ИМУ

13 октября

Где-то в Африке

В голове словно что-то взорвалось – отец отвесил Иму такую звонкую оплеуху, что он, привыкший в общем-то к такому обращению, едва не заплакал. Не от боли, хотя ощущения были очень неприятными – щеку обожгло. Иму было обидно, что день, которого он так ждал, начался даже не с завтрака – он слышал, что мать печет его любимые лепешки, – а с отцовской нелюбви. А главное, он ведь ничего не сделал, ничем не провинился, вовремя проснулся и уже был готов гнать коров на дальнее пастбище. Спросить, за что отец злится на него, Иму не мог. Он знал, что родители, оба молчаливые, скупые на чувства, много и тяжело работают, чтобы прокормить семью – кроме него, старшего и, значит, уже взрослого, было еще четверо детей. Братья и сестры мало что понимали в жизни, ждать помощи от них было наивно, и пока каждый не достиг десятилетнего возраста, им еще дозволялось быть детьми – болтаться без особого дела на улице, ходить в школу. О, как Иму завидовал средним – девятилетней Рудо и семилетнему Фарэю, когда они утром бежали ну другой конец деревни, где их встречала учительница и удивительные истории, которых в ее голове было бесчисленное количество. До десяти лет он тоже ходил в школу и считался одним из самых способных учеников, жадно впитывал каждое слово, быстрее всех научился читать, а когда его спрашивали о чем-то перед всем классом – словно крылья вырастали.

– Иму, ты очень способный, у тебя богатая фантазия, – говорила ему учительница. – Постарайся не растерять свои таланты, помни, что в жизни обязательно выпадает шанс получить то, что тебе по-настоящему нужно. Не упусти его.

Учительница даже приходила к его отцу – хотела убедить родителей, что Иму важно продолжить обучение. Он был согласен хотя бы раз в неделю ходить на занятия, а все остальное время заниматься работой. Он был готов очень много работать, только бы ему подарили один день в неделю для книг, решения задачек. Но отец был непреклонен:

– Чем ему помогут ваши книжки? Научат коров пасти? Это пустая трата времени – мужчина должен работать.

А мужчине-то всего тринадцать. Иму был рослым, плечистым – целыми днями на воздухе, в движении, в мечтах о совсем другой жизни. Вот бы у него был отдельный угол! Он смастерил бы что-то вроде простого стола рядом с лежанкой, нашел бы место, где хранить книги. Конечно, книги ему очень нужны. И фонарик. Он бы читал по ночам, чтобы успевать днем работать – помогать не только отцу, но и маме. Каждый раз с болью в сердце он наблюдал, как она уходит в кукурузное поле – со спины совсем юная, стройная, с забранными в какую-то сложную карусель кос непослушными кудрявыми волосами – и теряется среди высоченных, увенчанных широкими листьями стеблей. В глубине сердца Иму жил страх, что зеленое кукурузное море, поглотив его маму, больше никогда не вернет ее, и он больше не почувствует прохладную узкую ладонь на своем лице. Может быть, это связано с маминым именем – Абени, та, которую ждали? И он, ее старший сын, ее главный помощник, всегда ждал – маминой улыбки, ее осторожных, чтобы не заметил отец, который был к Иму особенно строг, ласк: то по щеке погладит украдкой, то неуловимо коснется губами его лба. Для нее он всегда оставался ребенком. Наверное, так будет всегда, пока мама рядом.

– Иму, поешь, – перед ним появилась плошка с чапати, пшеничной лепешкой, от которой поднимался тонкий хлебный аромат. – Я тебе и с собой собрала. На весь день уйдешь ведь на пастбище, indodana.

Indodana, сын – это слово бусиной перекатывалось на языке матери и падало в самое сердце Иму. Он чувствовал себя особенным, когда Абени так его называла. Хотелось броситься в мамины объятия, зарыться носом в складках ее блузы, пахнущей жарким солнцем и прохладой травы, но в их семье так было не принято. Как только тебе исполняется десять – все, детство кончилось. С младшими детьми пока что даже отец был нежен, особенно с трехлетними близнецами Элиму и Эше, а вот с Рудо, которой в следующем году предстоит стать взрослой, он с каждым днем становился все строже. Рудо была в мать – невозможная красавица! Копна кучерявых черных волос, высокие скулы, нежные и утонченные черты лица, будто Рудо была принцессой и по ошибке родилась в бедной деревне, когда должна была явить себя миру в богатом доме какого-нибудь большого города. Иму надеялся, что отец разрешит сестре продолжить обучение, потому что отправлять Рудо на работу – это слишком. Хотя еще страшнее была мысль о том, что отцу может взбрести в голову выдать старшую дочь замуж, как только ей исполнится шестнадцать. Через несколько лет она расцветет и наверняка будет самой красивой девушкой в округе – конкуренток Рудо Иму не видел. А вот маленькая Эше была больше похожа на отца: плотная, коренастая, с жесткими короткими волосами и колючими темными глазами, но улыбка у нее была фантастическая – словно разом зажигались тысячи солнц. У Элиму, хотя он и близнец Эше, такой способности не было. Может, это все-таки от мамы ей досталось, чтобы разбавить отцовскую суровость?

– Иму, Иму, что-то передать учительнице? – это Фарэй, его тайный связной со школьным детством, начал собираться на занятия и тихонько обратился к старшему брату с обычным вопросом. – Хочешь, попрошу у нее книгу для тебя?

Это было бы здорово! Иму почувствовал, как по спине побежали радостные мурашки – разве может быть что-то лучше, чем взять в руки книгу? Но как? Отец увидит – проблем не оберешься. Еще и Фарэю влетит. И мама расстроится. Нет, нельзя так рисковать.

– Фарэй, ты лучше попроси у учительницы листок бумаги и карандаш какой-нибудь, – шепнул Иму брату на ухо. – И пусть она скажет, что мне написать. Или задачу для меня составит – я решу.

В ближайшие дни Иму предстоит работать на дальнем пастбище – у него будет время поучиться. Можно было бы и книгу попросить, чтобы читать вдалеке от дома, но тут ее негде спрятать. Вся жизнь семьи была как на ладони: круглый внутри и снаружи дом – в их деревне строили только такие – не оставлял шанса на уединение. Мама с ее стремлением создать уют придумывала какие-то перегородки, занавеси, разделяющие пространство на условные комнаты-уголки. Получалось довольно скромно, но Иму радовался и этому, хотя собственный уголок пока не заслужил – делил кусок общей территории с братьями, а справа за перегородкой спали сестры. Близнецы Эше и Элиму выбрали себе лежаки у выхода из детских половин. Им казалось, что так они не разлучаются даже на ночь. Сам Иму спал у закругленной стены. Ему даже нравилось – такая форма дома давала ощущение безопасности: он сворачивался калачиком, на всю длину позвоночника врастая в стену из глины и веток, и чувствовал себя защищенным. Успокаивало и понимание того, что открой он глаза под утро – увидит выход из дома и изголовье родительского лежака, мамину половину, ее свисающую с постели уставшую руку и будет знать, что все хорошо. В соседских домах, куда Иму очень редко, но все же заглядывал, когда нужно было что-то узнать или передать от родителей, он не замечал никаких перегородок внутри – общее пространство. Выходит, у его матери был какой-то особый, художественный вкус? Желание создать у детей чувство дома? Странно, что она согласилась жить с таким человеком, как его отец, – черствый, безразличный почти ко всему, угрюмый. Хотя кто ее спрашивал? Выдали замуж в семнадцать – как всех. Если невесте жених хотя бы нравится, это большое везение для девушки в их деревне. Повезло ли его маме, Иму никогда не думал, зато сейчас легко сосчитал в уме, что ей тридцать один год. Ну если Иму тринадцать и он родился довольно скоро после родительской свадьбы.

Иму любил свой дом, хотя иногда разрешал себе предательские мечты о городских жилищах, где прямо внутри есть вода, у тебя может быть отдельная комната и в ней даже бывает окно, а чтобы раздобыть мяса и молока, достаточно сходить на рынок или в магазин. Но с другой стороны, он любил и своих коров, особенно недавно родившегося бычка, имени которому еще не придумал. Любил уходить в низину, где растительность была не такой скудной, как возле самой деревни, и животные чувствовали себя привольнее. Иму уводил своих коров настолько далеко, насколько мог – в деревне его считали очень смелым парнем. Но смелости в этом ежедневном путешествии – два часа в одну сторону – не было ни на грамм. Наоборот, Иму очень боялся наткнуться на шакалов или сервала. Боялся, что, замечтавшись, не заметит притаившейся в траве черной мамбы. Боялся, что какая-то беда приключится с его коровами и тогда лучше не показываться отцу на глаза. И он шел уже привычными тропами, разглядывая далекие облака на вечно синем небе и представляя, как вечером, уже после заката вернется домой и увидит мамины глаза, услышит смех Элиму и Эше – похожие внешне на сурового отца, они заливисто и одинаково хохочут над любой ерундой. Рудо, его красавица-сестра, улыбнется, а Фарэй, подмигнув, незаметно сунет клочок бумаги в холщовую сумку, с которой Иму всегда ходит на пастбище. И на этом клочке обязательно будет задачка или несколько интересных мыслей, над которыми ему предлагает подумать учительница.

– Mphuphi, тебе пора в дорогу, – мать часто называла Иму мечтателем, и это уютное, мягкое слово “mphuphi” каждый раз откликалось в его детской душе ласковыми мурашками. – Твои друзья уже ждут. Будь осторожен. Пожалуйста, qaphela.

Она протянула Иму сумку с лепешками и бутылкой, в которой плескался травяной чай – райский напиток, приготовленный любящими мамиными руками. И снова повторила, одними губами: “Qaphela – будь осторожен!”. Больше всего на свете Иму хотелось обнять маму, но такого ритуала у них не было. Поэтому он просто кивнул, натянул старые сандали, подаренные кем-то из заезжих туристов много месяцев назад, взял сумку с едой – и спрятанной внутри запиской от учительницы – и, пригнувшись, вышел в низкую дверь из сумрачной прохлады дома. На улице его встретил отец. Он уже привел четырех коров и смешного маленького бычка, который держался поближе к своей коровьей маме, но нетерпеливо поглядывал на Иму. Выражение на его морде было таким, что мальчик невольно засмеялся – бычок словно возмущался: “Ну где ты там возишься? Гулять меня веди!”

– Иму, – вдруг сказал отец, – будь осторожен. Вернись к закату.

Это было так внезапно и так значимо, что Иму зажмурился на секунду – спрятать бы слезы, готовые брызнуть из глаз. Для него эти слова были равносильны тому, как если бы отец сказал, что любит и гордится им. И что верит в него, своего старшего сына. И что как только появится возможность, Иму вернется в школу – два дня в неделю устроит?

– Спасибо, ubaba, – Иму так давно не произносил этого слова, что едва расслышал собственный голос. Почему-то сказать вслух “отец” оказалось равносильно тому, как толкать в крутую гору огроменный камень.

Они помолчали, не зная, как попрощаться. Мальчик переступил с ноги на ногу, поправил висящую через плечо сумку – услышал, как в бутылке булькнул чай – и сделал первый шаг по ведущей от дома тропинке, потом еще один. И еще. Коровы тронулись следом. Они были умные, эти коровы. А сегодня им предстояло стать еще умнее. У Иму был небольшой секрет: там, на дальнем пастбище, вдали от глаз соседей и родителей он обретал крылья – и благодарных слушателей.

– О, я знаю, как тебя назову, – они уже вышли за границы деревни и сейчас спокойно шли по пустынной, покрытой редкой, выцветший от жаркого солнца растительностью дороге, когда Иму осенило. – Ты будешь Бетховен!

Это величественное имя предназначалось молодому бычку. Конечно, в деревне никто не называл животных в честь великих людей – композиторов, писателей, ученых, но о причуде Иму никто не знал, поэтому компанию в ежедневных прогулках до пастбища ему составляли Жанна д’Арк, Барселона (не историческая личность, но город, в котором Иму мечтал однажды побывать), Кассиопея и Джульетта. Теперь женский коллектив разбавил Бетховен. Про настоящего Бетховена Иму, правда, знал совсем мало, почти ничего. Просто однажды услышал у одного из заезжих туристов в телефоне завораживающую музыку и восхитился: “Что это?”. Путешественник, важно поднимая указательный палец в небо, на ломаном французском, который Иму неплохо знал, как и родной зулусский, ответил: “Это Лунная соната. Бетховен!“. Так Иму понял, что любит музыку. Разную, с вплетенным в нее голосом и без. Потому что любая музыка – это душа.

Частокол заостренных вверху веток примерно одной высоты, окольцовывающий их деревню, остался далеко позади. Холщовая сумка с лепешками и травяным чаем, висевшая через плечо, шлепала по шоколадным, уже слегка припудренным дорожной пылью ногам. Иму прислушался – это тоже слегка напоминало музыку: мягкий шуршащий толчок – бульк – слабое движение жаркого воздуха – снова бульк, когда сумка оттолкнулась от его ноги и качнулась в другую сторону. Аккомпанировали слышной только ему мелодии шаркающие шаги коров, которые с удовольствием склоняли морды к все чаще возникающим на пути островкам сочной кудрявой зелени и низкорослых кустарников.

Мальчик шел, погруженный в свои мысли. Еще дома, пока отец не видел, он прочитал спрятанную Фарэем записку от учительницы. “Иму, здравствуй. Сегодня тринадцатое октября. На нашем континенте весна, но есть много стран, где уже осень. В некоторых странах и городах сегодня уже лежит снег. Твое задание – представь себе снег и придумай про него историю. Твоя учительница Нтанда”. Она была такая хорошая, эта учительница, чем-то даже напоминала ему маму, хотя Иму всегда стыдился думать так. Ему казалось, что нельзя ставить на одну ступеньку с Абени никакую другую женщину, но мама так редко говорила с ним, а Нтанда и говорила, и слушала. Теперь вот еще и записки с заданиями передавала.

– Иму, давай поступим так, – глаза учительницы были полны печали. Это была их последняя встреча в стенах школы. – Возможно, твой отец со временем передумает и разрешит тебе приходить на уроки хотя бы раз в неделю. Но пока этого не случилось, нам поможет Фарэй. Я буду передавать с ним задания для тебя, а ты пообещай, что не перестанешь размышлять, фантазировать, мечтать. Обещаешь?

Иму шмыгнул носом и кивнул, часто-часто моргая, чтобы Нтанда не увидела, какими жгучими бывают слезы обиды и разочарования. В тот день он особенно старался на занятиях, с места выкрикивал ответы, рвался вперед, словно пытался до макушки наполниться школьным гвалтом, вопросами, цифрами, словами – ощущением детства, в котором он еще имеет право на открытия, имеет право узнавать мир.

Воспоминание о последнем школьном октябре – отец не разрешил Иму даже доучиться до каникул, потому что в самом начале ноября ему исполнилось десять – больно ткнулось в глубине сердца. Странно, столько времени прошло, а все еще не отпускает. И только Нтанда, его тайная единомышленница, помогает справляться с этой взрослой жизнью, которая обрушилась как снег на голову. Иму долго готовил себя к тому, что со школой придется расстаться, но все равно это стало ударом.

– Барселона, куда ты? – спохватился мальчик, заметив, что одна из коров отошла слишком далеко. Подхватив с земли высохшую, но все еще упругую тонкую ветку, Иму ринулся следом за беглянкой.

Барселона не спеша вышагивала по рыжей, прожаренной солнцем земле, наклоняясь мордой к редким пока клочкам зелени. Она была своенравной, но поэтому особенно любимой для Иму животиной – он ценил характер и упорство. Даже коровьи. А еще именно она, Барселона, внимательнее других слушала истории, которые он сочинял на ходу, воображая себя учителем в переполненном классе. Поймал бы кто Иму за “уроками”, которые он проводит для своих коров, – подняли бы на смех. Это точно. В деревне было много сверстников Иму, и никто из них не помышлял о другой судьбе, даже наоборот – им не терпелось нырнуть во взрослую жизнь, обустроить собственные дома, найти своих женщин. Если повезет – перебраться в город, где все-таки проще зарабатывать деньги и обустроить быт. Учеба, книги, путешествия в их планы не входили. Поэтому у Иму и не было друзей – с ним было сложно.

– Барселона, Барселона! – он почти догнал корову и уже запросто мог хлестнуть веткой по округлому, молочного цвета боку, но представил, как во влажных темных глазах колыхнется обида, – вспомнил утренний отцовский подзатыльник, и прибавил ходу. В три крупных шага Иму сравнялся с отправившейся в самостоятельное путешествие Барселоной и тихонько похлопал ее по крупу, как бы сигнализируя: “Стоп. Нагулялись”.

– Ну что же ты меня подводишь? Поворачивай, поворачивай назад.

Корова и правда остановилась. Повернула к нему голову, лизнула протянутую узкую ладонь теплым шершавым языком, словно извиняясь. “Идем, идем, – Иму погладил животину по шее, – мы же уже почти добрались. Там много травы. Идем, Барселона”. И они пошли. Вот правильно говорят старики: “Если любишь собаку, то должен мириться и с ее блохами”. Коровы, конечно, не собаки, но какая разница? Иму любил их, вообще все живое любил и был готов принимать мир таким, какой он есть. Со всеми его “блохами” и выкрутасами. А примет ли мир его самого – такого как есть?

Другие коровы терпеливо, переминаясь с ноги на ногу, дожидались своего маленького хозяина. Только бычок весело прыгал вокруг, иногда отбегая метров на пять, но под строгим взглядом Кассиопеи возвращался назад – мама все-таки. Маленькая человеко-коровья стая снова двинулась в путь, навстречу изумрудной траве и реке, от которой в жаркий день веет прохладой. И к истории про снег. Всю дорогу Иму сочинял ее в голове, но никак не мог представить, что чувствует человек, когда ловит снежинку на ладошку. А это было важно – почувствовать. Как о чем-то рассуждать, если ты этого не чувствовал, не пробовал, не видел своими глазами? Ну и учительница! Задала же задачку.

В деревне, где жил Иму, снега не было никогда. Здесь даже календарной зимой часто светило солнце. Из осадков – только дожди. “А что, если мой дождь – это чей-то снег?” – подумал он, устраиваясь в тени раскидистого дерева акации, где обычно и отдыхал, добравшись до пастбища. Коровы разбрелись по травянистой равнине. Деревьев и кустарников здесь было мало, а земля – щедрая, зеленая, дышащая силой близкой реки. Иму каждый раз радовался, что нашел это место, свой маленький рай, где тишина наполнена жизнью. А чтобы почувствовать момент на вкус, мальчик достал из холщовой сумки приготовленные матерью лепешки и бутыль с чаем, с наслаждением сделал глоток – цветочные ароматы вперемешку с холодным, чуть сладковатым привкусом листьев ройбуша прокатились по гортани. Еще глоток, кусок чапати – тело благодарно откликнулось приливом энергии и бодрости. Еще глоток. Иму вытер рот тыльной стороной ладони, счастливо улыбнулся, убрал еду в сумку – пригодится еще на обратном пути – и закрыл глаза, опершись спиной на шершавый ствол дерева. Над головой шептали о чем-то своем листья акации, теплый ветер облизывал голые колени, гладил по плечам. Иму думал о снеге и не заметил, как задремал.

Все вокруг было белым, искристым – будто ты стоишь где-то в центре неба, по колено в облаках. Иму смотрел во все глаза на это великолепие цвета, понимая, что у него есть какая-то волшебная способность – белый мир казался больше, просторнее, проще и счастливее. Было совсем не холодно, наоборот – снег, одновременно мягкий и плотный, дышал свежестью, покалывал пальцы микроскопическими иголками. Иму зачерпнул белый цвет ладонью и вдруг заметил, какая темная у него кожа – горький шоколад с едва уловимым оливковым отливом, когда идешь в солнечном свете. Но здесь солнца не было – только снег, мириады вырезанных небесными ножницами снежинок, непохожих одна на другую. Он завороженно рассматривал их, восхищаясь совершенством линий, и боялся проснуться. Мальчик сделал пару шагов и услышал, как звучит снег. Это было ни на что не похоже – чудесный звук! Хрустящий, озорной, радостный, задающий ритм. А если побежать? Иму пробежался по облакам и расхохотался, абсолютно счастливый. Снег – это счастье. Наверное, учительница Нтанда хотела, чтобы он нашел именно такой ответ.

Протяжное мычание развеяло белый сон. К плачу Кассиопеи тут же добавились встревоженные голоса и фырканье других коров. Что-то случилось. Иму так резко вскочил на ноги, что закружилась голова, зеленый мир вокруг пошатнулся. Мальчик огляделся – животные стояли метрах в двадцати и будто что-то выискивали в траве. Подбежав ближе, Иму понял: в густой зелени прятался небольшой овражек, и туда свалился игручий любопытный бычок. Бетховен жалобно поскуливал – Иму даже не знал, что коровы так умеют – и не мог подняться на ноги.

– Что с тобой? Покажи, – без раздумий парень нырнул в овраг и осторожно, стараясь не причинить боли, стал осматривать теленка. Крови нет. Уже хорошо. – Давай попробуем встать. Потихоньку, мой маленький, не спеши.

Бетховен глянул на него снизу бархатными, полными страха глазами. Послушно заперебирал ногами, пытаясь подняться, но не смог. Правая задняя нога мелко дрожала и выглядела неестественно – опухла, а как только Иму попробовал дотронуться до поврежденного сустава, теленок взвыл от боли. Что же делать? Бежать до деревни и просить помощи? Это далеко. Пока он будет бегать туда-сюда, с коровами может приключиться что угодно. Значит, надо выбираться самим.

Поднять Бетховена на руки Иму не смог. Теленку хоть и не было еще даже двух месяцев, а веса в нем – килограммов пятьдесят, если не больше. На аппетит Бетховен не жаловался.

– Потерпи, я сейчас, – Иму хотелось плакать. Как же он не усмотрел, и теперь теленок, глупый и смешной рыжий с белым пятном на боку и животе теленок так страдает. А он не знает, как помочь.

Иму лихорадочно осматривался по сторонам, искал глазами какие-то длинные ветки, палки, из которых можно сделать что-то вроде лежака и тащить Бетховена до деревни. Кассиопея беспокойно тыкалась носом в его шею, словно спрашивала: “Ты поможешь? Ты спасешь моего детеныша?”. А как он спасет, если он сам ничего еще не придумал. Иму попытался поднять теленка – Бетховен вроде бы встал при поддержке, пошатываясь на трех ногах, попытался было сделать шаг, но снова рухнул. Взрослые коровы обеспокоенно зафыркали, обступили несмышленного детеныша, с двух сторон тыча мордами в рыжие бока – вставай, вставай. Иму заметил, что даже этот шаг, вроде бы неудачный, помог им немного сдвинуться. Отлично! Воодушевленный, мальчик смог приподнять Бетховена – откуда только силы взялись – и осторожно начал подталкивать его сзади: опираясь на здоровые передние ноги, испуганный Бетховен замер – не понимал, чего от него хотят. Кассиопея моментально сообразила, обошла теленка с другой стороны и стала подталкивать его мордой – иди. Другие коровы присоединились к спасательной операции, вчетвером они поддерживали Бетховена сзади, а Иму шагнул вперед, бережно, но настойчиво приобнял бычка за крепкую шею. Малыш посмотрел на мальчика. Это был очень долгий взгляд – в темной глубине глаз животного Иму прочитал и страх, и боль, и доверие. “Конечно, мы справимся”, – кивнул он и Бетховен, поверив хозяину, сделал шаг…

Иму не понимал, сколько часов они ковыляют в сторону деревни, спотыкаясь и падая, но не давая себе передышки. Мелкие дорожные камешки забивались в его сандалии, и каждое движение отдавалось болью. Но теленку еще больнее. Иногда мальчик пытался тащить Бетховена на себе – подбирался под теплый мягкий живот, взваливал тяжеленного бычка на спину и на дрожащих ногах успевал сделать несколько коротких шагов. Зеленая трава встречалась уже реже, клочками рассыпанная по краям утоптанной тропинки. Иму радовался этому – деревня уже близко. И боялся – что скажет отец? Вернее, что сделает отец?

Пот заливал лицо, смешиваясь со слезами. Бетховен выглядел совершенно измученным и сейчас лежал на островке зелени, тяжело дыша рыжим боком. Кассиопея стояла рядом, вылизывая теленка – утешала. Иму лежал рядом, не в силах пошевелиться. Ему казалось, что болит каждая мышца, каждая косточка, но это было не так важно. В конце концов он действительно виноват – замечтался, уснул, оставил коров без присмотра. А что возьмешь с теленка? Ему все вокруг интересно, все хочется попробовать на вкус. Иму знал, что возиться с больным бычком никто не будет – если не удастся самостоятельно вправить вывих и в ближайшее время поставить животное на ноги, судьба его предрешена. Представить, что в доверчивых глазах погаснет огонек жизни, мальчик просто не мог. От одной мысли об этом его душили рыдания. Бетховен для него – больше, чем животное. Друг. Слушатель. Существо, которое узнает его по шагам и запаху. Хоть бы отец придумал, как помочь. Иму готов был вытерпеть любое наказание – он знал, что это неизбежно. Готов был ухаживать за теленком, сколько понадобится, только бы он выздоровел.

– Бетховен, ну как ты? – мальчик перевернулся на живот и уткнулся лбом в покрытую шелковистой, с небольшими завитками шерстью шею бычка. От него пахло травами, молоком и песчаной пылью. – Сможешь еще немного пойти? Знаю, знаю, ты устал. Я тоже. Но нам очень надо домой. Папа тебе поможет, вот увидишь. И я буду за тобой ухаживать. Буду тебе рассказывать разные истории.

Иму ласково гладил теленка по голове, ушам, крутому лбу. Бетховен тихонько фыркал и вздыхал, порываясь подняться, но сил у него тоже уже не было. “Что же нам делать? Что же делать?” – Иму расплакался от отчаяния и от злости на себя. Ну почему ему всего тринадцать? Почему он такой слабый?

Вдалеке уже слышны были звуки деревни, долетал гомон детских голосов – местная ребятня часто целыми днями носилась по улице, если не надо было работать. Временами гул проваливался в ватную тишину. Наверное, Иму на несколько секунд терял сознание, выключался. Очень хотелось пить. Он вдруг вспомнил, что в сумке еще остались лепешки и чай. А сумка разве не потерялась? Мальчик, приподнявшись, с трудом сел, ощупал себя – ничего. Видимо, висевшая через плечо сумка с едой где-то соскользнула, а может просто осталась под акацией, где он видел снежные сны. Иму вздохнул. Надо собраться, осталось совсем чуть-чуть. Надо…

– Му-у-у-у-у-у, – над головой мальчика поплыло густое мычание, в четыре коровьих голоса. Неужели? Как они сообразили? Кассиопея, Барселона, Джульетта и Жанна д’Арк, вытянув морды к позолоченному предзакатным солнцем небу, звали на помощь. Иму подумал, что не слышал еще ничего подобного – коровы, всего лишь коровы, а ничуть не глупее людей. Мычание разрывало октябрьский день тревожным сигналом. “Кто-то да услышит”, – понадеялся Иму и отключился от усталости. В его беспамятстве шел снег, узорчатый, прохладный, очень нежный, напоминающий прикосновения матери.

– Вставай, indodana, вставай, сынок, – легкие похлопывания по щекам привели мальчика в чувство. Он с трудом разлепил глаза, увидел встревоженное лицо мамы, выглядывающую из-за ее плеча Рудо – сестра протягивала бутылку воды. Иму снова заплакал. Теперь от радости.

Сделав несколько крупных глотков, он наконец-то смог хоть что-то объяснить: “Бет… Теленок упал, повредил ногу. Мама, я так виноват! Надо его вылечить. Пожалуйста, пусть отец сходит за Коджо, он знает, как помочь”. Иму вдруг заметил, что Бетховена уже нет. Сердце оборвалось – неужели?

– Не тревожься, – Абени заметила, что сын взволнованно озирается по сторонам, – пришли мужчины и унесли бычка, угнали коров в деревню. Ничего страшного не случилось. Это просто сильный ушиб, мы вылечим его. А сейчас пойдем домой, indodana, вставай.

Теперь, когда Иму понимал, что с Бетховеном все будет в порядке, домой не хотелось. С неотвратимостью наказания он смирился, а вот попадаться на глаза соседям, которые помогали отцу, было стыдно. Мальчик вздохнул, пошатываясь, поднялся – справа его подхватила мать, слева подставила изящное плечико сестра – и мысленно взмолился, чтобы добраться до дома незамеченным. В деревню они вошли, когда солнце почти упало за горизонт, а к круглым домикам подступали сумерки. Иму прятал глаза, когда кто-то из соседей приветственно махал их троице рукой. Но провалиться под землю ему захотелось на пороге собственного дома – навстречу вышел отец и, не говоря ни слова, указал рукой в сторону загона для скота.

Отец бил его методично, молча. Тринадцать лет – тринадцать ударов тонкой хворостиной. Было больно. Палка со свистом гуляла по плечам, спине, голым ногам. В голове тюкала присказка, которую часто слышал от взрослых: “Мудрость приходит со шрамами”. И правда, умнее будет. Внимательнее. Взрослее. Иму не считал, сколько осталось. Он вцепился взглядом в мать, которая стояла напротив, у входа в загон, и вздрагивала всем телом от каждого удара. Где-то сбоку протяжно вздыхали коровы. Сгущалась ночь. Каким-то очень долгим, очень странным выдался этот день, но и он сейчас таял, как приснившаяся Иму снежинка. Подумав о снеге, мальчик улыбнулся – однажды все будет хорошо.

– Ishumi nantathu, – подвел черту отец и повторил, – тринадцать. Все. Пора спать.

Дождавшись, пока отец выйдет из загона и тяжелой походкой направится к дому, Иму упал на колени и перекатился на бок, свернувшись калачиком. Он чувствовал странное облегчение: плохое позади, Бетховену ничего не грозит, отец сделал то, что должен был, и весь этот день уже в прошлом. Абени бросилась к сыну. Она не могла защитить – так не принято, но могла пожалеть, утешить, обнять. Прикасаться к спине было страшно – на гладкой коричневой коже багровели, наливаясь кровью, свежие раны.

– Это заживет, indodana, потом больно не будет, – дрожащими пальцами мать гладила его по голове, перебирая черные жесткие волосы. Иму чувствовал, что она беззвучно плачет, и сердце его разрывалось от нежности. – Это пройдет, сыночек. Пройдет.

Абени вдруг резко поднялась – “Подожди, я вернусь” – и побежала в сторону дома. Иму слышал, как удаляются ее легкие и быстрые шаги. В тишине позднего вечера звенели выкатившиеся на небо звезды, нашептывал сказки странствий теплый ветер, земля, которую сейчас мальчик слушал сердцем, обещала чудеса. Вновь послышались легкие шаги. Это вернулась мама.

– Иму, давай помогу тебе, – она села рядом и осторожно приобняла сына, – садись рядом. У меня есть для тебя подарок.

– За что? – удивился мальчик. – Я не сделал ничего хорошего сегодня.

– Ты сделал все, что мог. А это уже немало, – Абени поцеловала его в висок. – Смотри, что у меня есть. Мы с отцом хотели подарить в твой день рождения, но решили, что надо сейчас.

Мать протянула Иму что-то плотное и довольно тяжелое, замотанное в кусок ткани. Он осторожно начал открывать странную упаковку, один слой, еще один – из-под ткани блеснула глянцем синяя обложка, головокружительно пахнуло ароматом новых книг.

– Мама, это мне? – глаза мальчика сияли восторгом. – Это что, мама? Это правда книги?..