13 октября
Где-то в Бельгии
– Можно я сяду? Привет. Как тебя зовут? – незнакомый мальчик выпалил эту тираду на выдохе и, когда школьный автобус тронулся, буквально плюхнулся на сиденье, не удержавшись на ногах.
Хлоя оглянулась – свободных мест вокруг было еще полно – и недовольно поморщилась: “Ты уже сел”.
– Ага, спасибо, – парень явно решил окончательно испортить это утро своей болтовней. – А зовут тебя как? Я – Итан.
– Хлоя, – ответила она, лишь бы он отстал, и отвернулась к окну.
Настроение сегодня было отвратительным. Во-первых, Хлоя поругалась с мамой и чувствовала себя от этого просто паршиво. Даже голова разболелась. Во-вторых, она хотела пропустить урок, где нужно будет рассказывать про свои мечты. Не то чтобы Хлоя была не готова, как раз наоборот, просто сомнений в том, что над ней опять будут посмеиваться одноклассники, не оставалось. Хлоя была мечтательницей. Таких не очень-то любят. Не понимают, скорее, но когда тебе десять лет и ты еще не встретила человека, который будет твоим отражением, противостоять всеобщему представлению о правильности непросто. И сегодня был как раз тот день, когда силы у Хлои были на исходе – внутри словно дрожала туго натянутая струна, одно неосторожное движение или слово и все, сорвется в слезы, в обиду. А тут еще этот мальчик. Очень некстати. Она хмуро глянула на незваного соседа по автобусу – обычный. Рыжеватый чуб, немного вздернутый нос, на удивление длинные, девчоночьи какие-то ресницы. Итан. Откуда он взялся? Обычно новички приходят в сентябре, к началу учебного года, а на дворе уже октябрь, тринадцатое – считай, середина месяца.
Мальчик, словно почувствовав, что его персона сейчас занимает мысли Хлои, посмотрел на нее и улыбнулся. По-доброму, очень светло – так искренне, что ей захотелось улыбнуться в ответ, но Хлоя подавила это желание. Что она знает об этом Итане? Однажды она уже обожглась со своим излишним доверием, а ведь с Эллой они вместе ходили в детский сад, вместе пришли в школу, не разлучались ни на день. Но все равно подружка подвела – под Рождество разболтала другим девочкам самый главный секрет Хлои. Да ладно бы разболтала – Элла вытащила из школьной сумки Хлои письма Санта-Клаусу и Пер Ноэлю и начала читать их вслух. Потом Хлоя поняла: Элла просто хотела понравиться Скарлетт и Николь, самым популярным девчонкам в классе, и мечтала влиться в их компанию. Дурацкий способ она выбрала, конечно, но какой смысл злиться? Все уже случилось – нужно было просто пережить. Недели две Скарлетт, Николь и еще несколько приближенных к ним девочек, улучив момент, когда не видели учителя, подтрунивали над Хлоей, кривлялись и передразнивали ее мечты, обзывали. Это было не так больно, как то, что вместе с ними была и Элла – девочка, с которой они однажды поклялись друг другу быть лучшими подругами всю жизнь.
– Дорогая, в детстве многое кажется навсегда, – утешала ее мама, когда Хлоя наконец-то призналась, в чем причина ее частых слез, – но так почти никогда не бывает. Вы растете, меняетесь, мир вокруг открывается вам по-разному. Не грусти. В жизни мы часто теряем людей, но потом обязательно, обязательно встречаем тех, кто нас понимает и чувствует, как мы.
– Но я не понимаю, – всхлипывала Хлоя, уткнувшись головой в теплый мамин халат, от которого пахло тишиной и чуть-чуть мятой, – что смешного в письмах Санта-Клаусу? Разве это стыдно – рассказать ему о своей жизни, о своих планах?
– Вовсе нет, – горячо заверила ее мама. – Даже некоторые взрослые пишут письма Санта-Клаусу или Пер Ноэлю, потому что это очень важно – поделиться своими мыслями с тем, кто не будет смеяться. И ты пиши. Можно еще и дневник вести. У меня в детстве был такой.
– А теперь?
– А теперь тебе пора спать, – мама как-то странно посмотрела на нее, словно хотела еще что-то сказать. – И поверь, через несколько дней все забудут про эти письма. А с Эллой вы еще помиритесь.
Тут мама ошиблась. После Рождества прошло уже много месяцев, промелькнуло лето, начался новый учебный год, и дружба между Хлоей и Эллой остыла, превратилась в безжизненные, подернутые сизым пеплом головешки, оставшиеся после яркого костра. Но в первый школьный день сердце Хлои все же екнуло, когда она увидела бывшую подружку – такую близкую когда-то, такую свою – в шумной компании других девочек. На секунду они с Эллой встретились глазами, и Хлое показалось, что та тоже скучает. “Нет, не хочу об этом думать”, – мысленно приказала себе она, отмахиваясь от всплывающих в голове картинок: вот Элла ждет ее на крыльце дома и виновато улыбается, вот Элла подсовывает ей в учебник записку с предложением поговорить, вот Элла догоняет ее после урока и просто берет за руку, чтобы вместе идти в школьную столовую.
Как интересно устроен человек! Живешь себе, становишься старше, прорастаешь корнями в городах и родных людях, сбрасываешь мысли и чувства, словно дерево листья осенью, набираешься новых смыслов и расцветаешь снова. А потом приходит кто-то – на время – отдыхает в тени твоей кроны, нашептывает тайны, так близко касается твоей души, что будто становится ее частью, и вдруг выцарапывает на твоей коре какую-нибудь банальность, инициалы или сердечко и уходит. Остается шрамик, буквы эти дурацкие, непонятные никому, кроме тебя. И вот что с ними делать? Со временем вроде бы уже и не болит, но – нет-нет да заноет, накроет тоской.
Хлоя рассудила по-детски мудро – она решила ничего не ждать. И скоро внутренняя буря улеглась, сменилась новыми задачами, идеями, домашними делами, долгими разговорами с мамой и велопрогулками с папой. А тут еще новость – у Хлои совсем скоро, в разгар весны появится брат или сестра. Странные чувства она испытывала по этому поводу. Боялась, что родителей в ее жизни станет меньше – оно и понятно, за малышом нужно ухаживать, помогать им расти. И в то же время радовалась, что уж этого-то друга никто не отнимет, никакие модные девчонки. Брат или сестра – это как новая веточка на твоем дереве жизни. Такое простое и теплое чудо. Хлоя все чаще думала о том, что стала свидетельницей чего-то очень важного – малыша пока нет, но он уже есть, живет в мамином животе. А потом она увидит, как младенчик вырастет из пеленок, научится ходить, говорить, играть… Невероятно!
“Ох, а я ведь маму с утра расстроила, – вспыхнул внутри стыд. – И она сейчас, наверное, переживает, грустит”. Хлоя расстроенно уставилась в окно автобуса, наблюдая за набирающей скорость будничной жизнью – открывались магазинчики; взрослые, здороваясь, пожимали друг другу руки; кто-то прогуливался с собакой; кто-то вышел из дома за свежей газетой. И все это – на фоне пришедшей в город осени, которая, как художник кистью, рассыпала золотисто-рыжие штрихи то тут, то там. Кажется, даже солнце она окунула в чан с оранжевой краской, и теперь оно лучилось каким-то совершенно особенным, чарующе-нежным светом. Если в октябре кто-нибудь встанет в солнечную полосу, можно увидеть, как человеческий силуэт очерчивает тонюсенькая полоска сияния. Хлоя часто замечала такое и поэтому верила, что внутри у каждого человека и вообще у любого живого существа света в избытке. Странно только, что люди забывают о своей суперсиле и будто специально перекрашивают души в туманные оттенки серых сумерек.
– Ты такая интересная, – Хлоя чуть не подпрыгнула на автобусном сиденьи, совершенно забыв про Итана. А он, оказывается, все это время наблюдал за ней. – То улыбаешься, то грустишь. О чем думаешь? Если не секрет, конечно.
– Ни о чем, просто, – буркнула она и зачем-то добавила, – у меня нет настроения болтать. Извини.
– Без проблем, – вздохнул Итан и начал надевать наушники, в которых смутно звучала какая-то музыка. В этом жесте не было обиды – только принятие. Похоже, он привык быть невидимкой для окружающих и уже не реагировал на очередной отказ. Или не показывал, как больно кольнуло чужое равнодушие. Хлое стало неловко.
– А что ты слушаешь? – она тихонько коснулась плеча мальчика, погрузившегося в мелодии.
– Что? – Итан удивленно посмотрел на нее и снял один наушник. – Что ты говоришь?
Ух, какие у него глаза, оказывается! Огромные, серо-зеленые с шоколадными вкраплениями. Очень хорошие глаза – искренние, добрые. Хлою пронзила догадка: “А что, если Итан и есть тот человек, который умеет понимать и чувствует также?”
– Спрашиваю, что ты слушаешь, – она улыбнулась и тут же поймала улыбку в ответ.
– А, да так, – Итан смутился, – это не модное. Хочешь? – он протянул ей беспроводной наушник.
Хлоя осторожно взяла белую каплю-наушник и прислушалась. Тяжелые, тягучие, пронизывающие до мурашек звуки полились в ухо, наполняя ее космической энергией – воображение подхватило мелодию, раскинуло ее ночным покрывалом над утренним городом, и на этом воображаемом небе рождались и умирали звезды. “Что это?”, – глаза Хлои округлились. “Это Бах. Музыка для органа. Слышишь, какие особенные звуки, будто откуда-то из глубины, из космоса”, – Итан говорил так спокойно, так доверчиво, будто они каждый день только и делали, что обсуждали Баха и тайны мироздания. “Наверное, он бы точно не стал смеяться над моими письмами, – подумала Хлоя, а вслух сказала. – Интересно. Бах… А ты откуда вообще взялся? Я тебя не видела раньше”.
Оказалось, что Итан вместе с родителями переехал сюда буквально пару недель назад. Пока обустроились, пока решили вопросы со школой – и вот он, первый день. И Хлоя – первый человек, с которым он познакомился по пути на занятия. И он очень рад этой встрече.
– Ты какая-то… – он задумался на пару секунд, – какая-то другая. Я сразу заметил. И сразу понял, что ты не будешь смеяться ни над моей музыкой, ни над моими секретами. Я был бы рад такому другу.
Если человека можно наполнить радостью, как бутылку – кристально чистой водой, то сейчас именно это с Хлоей и произошло: что-то теплое, немножко щекотное поднималось от кончиков пальцев к макушке, попутно заливая щеки румянцем. Она не знала, что сказать. Вернее, сказать хотелось так много, что – вывали она на Итана сейчас и Санта-Клауса, и Эллу, и ссору с мамой, и свои мечты – парень мог бы передумать, а этого Хлое теперь точно не хотелось.
– Я сегодня хотела прогулять уроки, представляешь, – ляпнула она первое, что пришло в голову. – Даже с мамой поссорилась из-за этого. А ведь если бы она не заставила меня идти в школу, мы бы не познакомились. Представляешь?
– Я рад, что так вышло, – улыбнулся Итан. – Друзья?
Хлоя кивнула. Так у нее появился друг. И Бах. И, кажется, много приключений впереди, включая совместные рождественские письма. Хотя это лучше сразу уточнить.
– А ты пишешь письма Санте? – мысленно она держала пальцы крестиком, чтобы парень оказался на сто процентов своим человеком.
– Не-а, – Итан улыбался, но ее сердце оборвалось. Неужели мимо? – Но я пишу Пер Ноэлю, у нас в семье так было принято всегда.
– Правда? А я пишу им обоим. Родители мне рассказывали про Санту, а бабушка – про Пер Ноэля, и я решила, раз уж они оба настоящие, плохо, если кто-то останется без письма.
– Ого, а ты круто придумала! Можно, я тоже так попробую? Рождество уже скоро, и мне есть, за что поблагодарить этих джентльменов.
Всю дорогу до школы они болтали так увлеченно, словно в целой вселенной не было больше ничего – только эта дорога, мерно покачивающийся автобус и они двое. А когда оказалось, что Итан будет учиться еще и в одном классе с Хлоей, она окончательно поверила в свою счастливую судьбу – наконец-то пустующая рядом парта обзаведется новым хозяином.
Так бывает только в детстве – тебе достаточно получаса, чтобы понять о человеке главное: твой или не твой. Дети редко умеют притворяться. По крайней мере, такие дети, как Хлоя и Итан, не утратившие еще способность видеть больше, чем взрослые. Что это? Космическая память? Незашоренность? Эмпатия? Какая разница, как назвать, если рядом с тобой кто-то, готовый стать твоим отражением, твоим вторым голосом и сердцем. Кто-то, кому не нужно ничего доказывать – тебе достаточно просто быть собой.
– Ребята, ребята, – мадам Маэс, их классная руководительница пыталась утихомирить галдящих школяров, энергия и активность которых до начала занятий просто зашкаливала, – минутку внимания! Тихо-тихо, у меня важное объявление!
Класс немного угомонился. Мадам Маэс ребята любили и старались не огорчать. Она была добра к ним, никогда не ругалась, подсказывала, если кто-то запутался, отвечая на ее вопрос. А если вдруг ее дети, как она часто говорила, возмущали всеобщее спокойствие или впутывались в конфликты, мадам Маэс всегда принимала сторону класса. Потом, за закрытыми дверями они обязательно обсуждали случившееся, учительница объясняла, в чем ученики были не правы, но перед администрацией “держала оборону” – пока дети не закончили начальную школу, считала мадам Маэс, очень важно помочь им выстроить справедливый внутренний мир, научить выражать чувства, проговаривать проблемы и здесь криком, наказаниями ничего не добьешься.
– Ребята, рада вас познакомить с нашим новым учеником, – учительница посмотрела на Итана, который уже устроился за свободной партой, и кивком головы пригласила его к доске. – Встречайте, Итан Депре. Расскажи о себе немного, пожалуйста.
– Ну, я… Привет всем! Я Итан, – он немного смутился, но быстро взял себя в руки. – Мне скоро будет одиннадцать лет. Мы с родителями недавно переехали и я пока мало что видел в городе, но теперь у меня есть друг, и все наладится. Я люблю читать, математику, музыку, природу и помогать людям.
– Очень хорошо! Уверена, ты быстро найдешь с ребятами общий язык и со всеми подружишься.
– А мне не надо со всеми – я уже нашел настоящего друга, – теперь настала очередь Хлои залиться краской, кажется, до кончиков волос. Даже уши пылали, но внутри она трепетала от радости – все встало на свои места. Будут и письма Санте, и долгие разговоры, и это они с Итаном еще созвездия не обсуждали. Какая прекрасная жизнь впереди!
Дальше урок покатился по привычным горкам обсуждений, вопросов и ответов – школьный день начался с литературы. А вторым уроком было особое занятие, которое придумала для своих детей мадам Маэс по собственной инициативе, – час мечты. С одной стороны, Хлоя очень любила такие задания – придумать какой-нибудь волшебный идеальный мир, предложить идею, которая сможет многих сделать счастливее, рассказать о том, как и что ты изменил бы, если бы был всемогущ. Историю о письмах Санта Клаусу и Пер Ноэлю Хлоя, кстати, тоже готовила для такого урока, но после того, как девочки высмеяли ее, так и не решилась рассказать. Соврала, что плохо себя чувствовала и не успела подготовиться. Мадам Маэс очень удивилась – Хлоя никогда не упускала возможность проявиться творчески, поделиться своими мыслями, – но приняла ее объяснения. Иногда Хлое казалось, что учительница стала чаще присматриваться к ней, наблюдать за тем, как она общается с одноклассниками. Неужели так заметно, что в маленьком наивном сердце поселилась печаль? А даже если и так, разве взрослые чем-то могут помочь, когда рушится, рассыпается цветными стекляшками детский мир? Хлоя сомневалась в том, что хоть кто-то был на это способен – свои проблемы надо научиться решать самостоятельно. И теперь-то она точно справится. Теперь у нее есть Итан. Друг. Парень, который пишет письма Пер Ноэлю.
– Ребята, рассаживайтесь поудобнее, – мадам Маэс во время часа мечты превращала класс в зону отдыха: парты отодвигались к стенам, откуда-то появлялись пуфы и кресла-мешки, можно было даже укутаться в плед и чувствовать себя абсолютно свободно. – Помните, о чем мы договаривались в прошлый раз? Сегодня каждый, кто захочет, может поделиться своими сокровенными мечтами и желаниями. Ну, кто начнет?
В тишине, накрывшей класс колпаком, послышалось робкое шевеление – кто-то поднял руку. Быть первым – серьезный вызов себе, и на уроках мадам Маэс даже самые отчаянные смельчаки держали паузу. Формальные ответы и истории не приветствовались. Нет, конечно, тебе не грозит низкий балл – час мечты не предполагает оценки в принципе – но история, рассказанная без души, точно не привлечет внимания одноклассников и не станет поводом для дискуссий, в которых Хлоя видела особую ценность. Именно в таких обсуждениях люди открывались для нее с новой стороны, проявляли сильные и слабые стороны, снимали маски, даже не догадываясь, что сейчас показывают себя настоящих. Поэтому она всегда внимательно слушала. И всегда переживала внутреннюю панику, когда нужно было говорить самой – а вдруг кто-то также наблюдает и узнает о ней больше, чем она готова открыть? Хотя страшнее было, что никто и не поймет. Не захочет понять.
Первой о своей мечте решила рассказать Скарлетт, та самая девочка, чья популярность оказалась важнее их дружбы с Эллой. Хлоя заинтересовалась – вдруг у Скарлетт есть какая-то очень особенная мечта. и вдруг сейчас станет понятно, что за ее внешней крутизной кроется очень хрупкий мир?
– У меня есть очень важная и большая мечта, – начала Скарлетт и торжествующе обвела взглядом притихших одноклассников. – Когда я вырасту, я хочу стать королевой выпускного бала и быть самой красивой девушкой в городе.
Мадам Маэс улыбнулась краешками рта, но промолчала. Только кивнула, чтобы Скарлетт продолжала свою историю. Хлоя тем временем разочарованно вздохнула – ничего нового. Собственную исключительность Скарлетт демонстрировала при любой возможности. Конечно, она объективно была красивой и запросто может стать королевой школьного бала через несколько лет – высокая, выше некоторых мальчиков в классе, тоненькая, с очень темными, красиво рассыпанными по изящным плечам волосами, перехваченными узким золотистым ободком, чтобы пряди не падали на лицо. А лицо у нее было и вправду как с каких-то старинных картин – взрослые называют это породой: узкий нос, в меру пухлые ярко-розовые губы, темные, словно нарисованные брови, пронзительно голубые глаза. Очень красивая! Но какая-то ненастоящая, что ли. Как фарфоровая кукла. Хлое иногда даже было жаль Скарлетт, которая никогда даже не смеялась искренне – ну а вдруг ты при этом будешь выглядеть как-то не так, неидеально. Во всем манерность. Но почему-то другим девочкам это нравилось. Мальчишки, кстати, держались стороной – могли любоваться Скарлетт, как любуются фотомоделями на постерах или актрисами из рекламы, но чтобы дружить? Нет.
– Я уже выбрала платье для выпускного, – рассказывала Скарлетт, не замечая, что ее особо никто не слушает, разве что стайка фрейлин, завороженно следящих за каждым жестом своей королевы. – Оно из золотой органзы, с открытыми плечами и длинным шлейфом. Похожее было у Дженнифер Лопес на какой-то крутой вечеринке, ну видели, наверное, фото на красной дорожке. Только у нее оно кружевное было, а у меня будет другое, но похожее…
– А если такие платья выйдут из моды к тому времени?
Хлоя не сразу поняла, кто решился на такую дерзость. Быстро огляделась. Итан! Смотрит своими невероятными глазами на Скарлетт и улыбается. Не то чтобы подколоть ее решил, просто спросил, без всякого умысла. Но Скарлетт вспыхнула, и нежное, аристократически бледное лицо пошло некрасивыми красными пятнами. Класс оживился в предчувствии жаркого спора, но первая красавица быстро свернула свое выступление, фыркнув, что сама разберется, и вернулась на свое место.
И потекла река чужих мечт. Одному для счастья не хватало нового айфона, другой упрашивал родителей купить собаку и, кажется, скоро все случится, третий мечтает победить в конкурсе юных художников, но не решается отправить заявку… Мадам Маэс для каждого находила ободряющие слова, а история про творчество вылилась в бурную дискуссию о том, нужно ли пытаться, если шансы на победу невелики. Хлоя, конечно, была на стороне тех, кто в итоге проголосовал за попытку, и почувствовала себя счастливой, когда Питер, скромный мальчик в очках, который как раз и рассказывал про конкурс, просиял лицом – решился.
– Хлоя, а ты? – учительница улыбалась, но что-то явно было не так. Будто за улыбкой пряталась глубокая печаль, а искорки в глазах – это вовсе не живой интерес. Это слезы?
– Я… Не знаю, будет ли интересно, – Хлоя замялась было, но заметив одобрительное подмигивание Итана, выдохнула и успокоилась. – В общем, я хочу изменить мир.
– О как! Это серьезная заявка, – жестом остановив смешливые перешептывания придворных королевы Скарлетт, сказала мадам Маэс. – А зачем тебе это?
– Понимаете… Я часто думаю о том, что люди слишком много внимания уделяют разным глупостям, а важное не замечают. Сами себя не замечают. Мало помогают друг другу. Не жалеют собак и кошек, иногда выбрасывают их. У нас, конечно, много приютов, но есть страны, где животные прямо на улицах живут, голодают. Но и в приютах тоже ведь не как дома. Я хочу, чтобы такого не было.
– Хлоя, это прекрасная мечта, – голос учительницы чуть дрогнул. – А как ты думаешь, что мы, обычные люди, можем для этого сделать?
– Мне кажется, это не так сложно, как мы думаем. Нужно самому не делать ничего плохого, и однажды ты для кого-то станешь примером. И он тоже перестанет делать плохое. И тоже станет чьим-то примером. А если еще и что-то хорошее делать одновременно, ну не знаю… – Хлоя на секунду задумалась. – Например, знаете вы, что рядом с вами живет одинокий человек – можно с мамой испечь печенье и отнести ему. Чтобы он хотя бы улыбнулся. А потом еще что-нибудь придумается.
– Ох, Хлоя… Это был бы такой прекрасный мир!
– А мир и так уже прекрасный. Посмотрите, как красиво вокруг. Вот сейчас осень, листья на деревьях золотистые, скоро они упадут на тротуары, и получится будто осенний ковер. Можно ими шуршать, подкидывать и это так красиво! И небо красивое. И даже когда дождь идет – красиво, особенно если рассматривать капли на стекле. В них бывают такие удивительные отражения. Вот вы, мадам Маэс, любите осень? У вас есть мечта?
Учительница почему-то судорожно вздохнула, словно пыталась удержать подступающий плач. Хлое показалось, что мадам Маэс сейчас зажмет рот рукой, чтобы не вскрикнуть или не разрыдаться. Что случилось? Она сказала что-то не так? И вдруг мадам Маэс из учительницы превратилась в обыкновенную женщину, у которой нестерпимо болит душа. Так болит, что внутри все сжато в смертельно тугую пружину. И ее надо удержать, во что бы то ни стало удержать, иначе сорвет и горе затопит все вокруг. Мадам Маэс не удержала. Она, уставившись в одну точку, вдруг заговорила и рассказала, что ее сын Хьюго недавно очень серьезно заболел – лейкоз, а ему всего пять, скоро шесть и он должен в этом году пойти в школу, но теперь она не знает, как будет. И что муж ушел от нее год назад, еще до болезни сына, и она не знает, как ему сообщить, потому что они плохо расстались. И что врачи, конечно, лечат ее мальчика, но ничего не могут обещать, лейкоз – коварная болезнь. И что Хьюго разучился плакать, хотя раньше боялся уколов, и она всегда придумывала смешные истории, чтобы уговорить его сделать прививку. И что она никому не рассказала о том, что случилось, потому что должна быть сильной и должна работать, чтобы не сойти с ума.
– И мне так страшно сейчас, мне все это время так страшно… Мне хочется, чтобы все это оказалось плохим сном, чтобы я открыла глаза и нет ни больниц, ни диагноза, ни этого жуткого ощущения, когда ты не можешь ничего. Я так устала… Я пытаюсь заставить себя держаться, не сдаваться, но я так… – мадам Маэс пришла в себя, замолкнув на полуслове. Она увидела уставившиеся на нее семнадцать пар встревоженных глаз и поняла, что совершила страшную ошибку. Нельзя, нельзя такое рассказывать ученикам!
Хлоя, невольно вызвавшая бурю, совершенно не понимала, что делать. Взрослая жизнь, такая несправедливая, такая жестокая обрушилась на нее сейчас каменной плитой – идеальный детский мир, жалобно хрустнув, будто наступаешь на елочную игрушку, пошел трещинами и рассыпался цветными осколками. В ее фантазиях с хорошими людьми не случалось бед – а мадам Маэс точно была хорошей, страшные болезни приходили только к глубоким старикам, да и то необязательно, и уставшего путника всегда готовы подхватить сотни рук. Хотелось плакать, но она понимала – нельзя. Чьи-то слезы сейчас просто добьют учительницу, которая выглядела такой же растерянной, как ее класс. Они смотрели друг на друга в абсолютной тишине и не знали, какие слова могут отменить такую большую беду.
“Мадам Маэс…”, – Хлоя шагнула к учительнице. Хотела обнять. А что она еще могла сделать? Но учительница, скомкано извинившись, выскочила из класса. Дверь за ней закрылась, а тишина так и осталась. Потрясены были все. И все не понимали, что дальше.
– Это все ты! – попыталась было перехватить всеобщее внимание Скарлетт. – Вечно со своими идиотскими историями…
– Да замолчи уже, – Итан был очень серьезен для десятилетнего мальчика. – Хлоя, мы что-то придумаем. Обязательно.
Следующим уроком было занятие музыкой у другого преподавателя. Слушали Моцарта. “Маленькая ночная серенада” казалась совершенно неуместной. Жизнеутверждающие звуки скрипок долетали до Хлои откуда-то издалека. Она думала про маленького Хьюго и про его маму. Про врачей, которые, оказывается, не могут дать гарантий. Про глупое человечество, которое устраивает черт знает что на планете вместо того, чтобы придумать такие нужные лекарства – чтобы выпил человек таблетку и все, здоров и счастлив. Где-то в глубине души она понимала, что так никогда не будет, что боль и страх – естественная часть жизни. Такая же, как смерть. Но как же ей хотелось, чтобы Хьюго выздоровел! Чтобы все дети, которые сейчас болеют, цепляются за краешки этого дня, остались дома – со своими мамами и папами.
“Хлоя, – Итан тихонько толкнул ее локтем, – знаешь, что мы можем сделать…” Он наклонился к ее уху и шепотом, чтобы не привлекать внимания учителя музыки, поделился своей идеей. И это был гениальный план!
После музыки детей отпустили домой. Мадам Маэс заболела и взяла пару выходных – так им объяснили отмену еще трех уроков. Пока другие дети ликовали – ну а кто не любит пораньше уйти из школы? – Хлоя и Итан рванули в библиотеку. С ними напросился Питер, мальчик, мечтающий выиграть художественный конкурс. Фломастеры, бумага, ножницы – все пошло в ход.
– Ребята, подождите, – спохватилась Хлоя, – мне надо маму предупредить, чтобы не теряла меня. Знаете, у меня скоро будет брат. Или сестра. Только это секрет пока, ладно? Но все равно нельзя, чтобы мама нервничала. Я позвоню, буквально минутку.
Мальчики согласно кивнули. Мама Хлои сперва все равно встревожилась, но когда узнала, в чем дело, пообещала через пару часов заехать за ними в школу и всех развести по домам. “Спасибо, мам!” – Хлоя вдруг почувствовала себя такой сильной, такой смелой, что, кажется, смогла бы сейчас раскрутить Землю в другую сторону. В сторону добра и света, хотя именно это школьники и собирались сделать…
Когда тебе десять, ты можешь вообще все, но самое главное – ты можешь называть вещи своими именами. Вернее, пока просто не представляешь, как кривить душой, чтобы выдавать черное за белое или сделать вид, что тебя не касается чужая беда. Если ты уже знаешь, что где-то в этом городе есть мальчик Хьюго и его маме нужна помощь, разве ты можешь забыть об этом? Исходя из этой логики, Хлоя, Итан и Питер решили рассказать о Хьюго всем. И тогда, рассудили они, обязательно найдутся взрослые, которые знают, что делать.
Когда приехала мама Хлои и увидела маленькие плакаты, нарисованные детской рукой, с наивным текстом, она сперва крепко-крепко обняла дочь, потрепала мальчишек по волосам и заплакала. “Что, так плохо?” – троица совсем скисла. “Нет, ребята, – мама Хлои глубоко вздохнула, смахнула слезы и грустно улыбнулась, – все хорошо. Вы даже не представляете, что сейчас сделали. Ну что, едем? У нас еще много дел”.
К вечеру в центре города, на досках объявлений и автобусных остановках, возле крупных магазинов появились цветные листовки, на которых детским почерком было написано:
“Привет!
У нашей учительницы мадам Маэс сильно заболел сын. Его зовут Хьюго, ему всего пять лет. Мы тоже просто дети, нам по десять, и мы не знаем, как можно помочь. Наша мадам Маэс очень устала и боится. Может быть, вы знаете, что делать?”
13 октября
– И это все за один день?
– Ага. Иногда даже минута в минуту. Хотя, если разобраться, времени не существует – все происходит одномоментно, в миллиардах вариаций. С чем бы сравнить? Восхитительный хаос. Легкий танец пылинок в полоске солнечного света.
– Как поэтично. И грубо – уравнять жизнь, огромную человеческую жизнь, с пустяшной пылью. Не ожидала от тебя.
– Ох, не драматизируй. На самом деле земной квест – довольно простая штука, стремительная причем. Вот пока ты говоришь, где-то сменилась пара цивилизаций, родились и умерли звезды, голубой шарик сделал столько оборотов вокруг своей оси, что я даже не знаю названия этому числу.
– Но все эти люди… Этот день, такой разный, такой…
– Какой? Ну, попробуй, подбери слово. Я в тебя верю – даже больше, чем ты в меня.
– Не знаю, как объяснить. Почему именно этот день? Почему именно эти люди?
– О, это абсолютно рандомный выбор. Лотерея. Счастливая случайность. Просто чтобы ты понимала принцип – ничто не предопределено, развилок столько, что вообразить их количество, будучи на той стороне, невозможно. И никто никого не ведет за руку. Прости, но никто даже не контролирует и не направляет – ужасно раздражает эта ваша универсальная отговорка про волю богов, судьбу и прочую чушь.
– И они никак не связаны, эти люди?
– Связаны, конечно. Вот взять дерево. Столько веток и веточек на нем, столько листьев. Каждый сам по себе, но связаны ли они? Есть ли у них что-то общее? Один ли свет льется по их жилам?
– Хммм… Слишком просто, чтобы объяснить сложную жизнь.
– Опять драматизируешь. Ничего ведь сложного? Смена утр и ночей. Снег, дождь, цветение сакуры. Лучшая линия жизни, которую выбирает не тело – только душа.
– Ну да, ну да. Выбор выбору рознь. И не всегда он правильный.
– Но всегда – твой. Даже если неправильный. Даже если это попытка бегства.
– Как Марта сбежала?
– А разве она сбежала?
…Марта выключила звук на телефоне. Она добралась домой на такси, первым делом сварила кофе и с наслаждением выпила чашку обжигающего горького напитка. Мелькнула дурацкая мысль: “Как чаша жизни – горечь, оседающая причудливыми рисунками кофейной гущи на дне. И даже когда ты расшифруешь эти знаки, не поймешь, что с этим делать”. Сумерки наполняли комнату – пасмурный день катился в такой же хмурый вечер. И лишь поминутно вспыхивающий светом экран мобильника – звонили все подряд: Артурчик, Таня, снова Артурчик, даже водитель Вадим – подсказывал, что время все же не замерло, течет себе куда-то рекой несбывшегося. Почему-то Марте не было ни страшно, ни жаль. Уходил день, полный нелепостей, случайных открытий – все-таки эта Ангелика непростая штучка, и сейчас Марта уже не сомневалась, что она специально все устроила так, чтобы Марта взорвалась и ушла со съемочной площадки, но зачем? А вдруг это шанс разобраться в себе? Понять – кто она на самом деле. Марта хотела тишины – и вот тишина здесь, обнимает ее за плечи, гладит по волосам, одновременно утешая и подбадривая: “Ну же, ну… Ты все правильно сделала, девочка. Ты наконец-то все сделала правильно”. Если бы только Марта могла сейчас увидеть себя со стороны, она бы удивилась и, наверное, даже испугалась – приросшие, казалось бы, намертво маски сползали, рассеивались туманной дымкой, зажигая нежный свет радости в глубине ее глаз, возвращая расслабленную улыбку. Она хотела закурить, но вдруг поняла – больше не надо. Нет внутри хронической печали и тоски, которые удавалось выдыхать только с завитками табачного дыма. Сварив еще одну чашку кофе, Марта забралась в приткнувшееся у окна кресло с ногами, взяла телефон и открыла сайт с бюджетными авиабилетами. Она вернется домой.
– Ну разве это не бегство? Дальше-то что?
– Вернуться домой – это пауза. Ты же не думаешь, что принимать важные для жизни решения следует на пике эмоций, когда всякие Артурчики названивают, дергают со всех сторон? Вряд ли можно мудро распорядиться своим земным временем, не погрузившись во внутреннюю тишину, так что…
– Ну не знаю. Какая-то волшебная таблетка эта твоя тишина. Чем она помогла этому парню, Люку? Только отравила жизнь, уничтожила его мечты.
– Подожди-подожди, разве Люк не сам это сделал? Разве это не его решение – убивать каждый день жалостью к себе, искать виноватых, проклинать обстоятельства и даже не попробовать что-то изменить?
– Не все люди умеют справляться с болью…
– Не все люди умеют принимать боль – вот так вернее. Не все умеют видеть в ней силу, точку нового отсчета, а на самом деле боль – именно для этого. Чтобы ты научилась вставать, когда упала, и решилась на новый шаг.
– Ха! Легко рассуждать, когда видишь развилки заранее, но в жизни-то все не так – ты шагаешь в темноту. И что в ней? Бездонный обрыв или надежный кусок асфальта, на котором ты устоишь?
– Жизнь – сюрприз. И дело только в том, как ты к этому относишься. Вообще-то и падение с обрыва в каком-то смысле приключение и шанс – можно зацепиться за ветки, можно упасть в воду, можно расправить крылья и взлететь.
– Бред какой. Ну какие крылья? Какие крылья, черт возьми?!
…У Люка кружилась голова. Почему он, тридцатисемилетний мужчина, который до сих пор чувствует себя брошенным мальчиком, сидит сейчас в пустом номере отеля и не знает, как жить дальше? Как вынести обрушившуюся на него правду? Софи не бросала его. У него растет сын. Мать присвоила его жизнь. Отец слишком далеко и – оторванный от сердца Люка, как желтый кленовый лист, – стал почти чужим. Мир равнодушно молчит, мол, разбирайся сам. Черт, как же он не заметил, как не почувствовал, почему не искал ответов на вопросы, которые были, были и рвали его душу на части все эти годы? “Люк, ты неудачник, – сказал он сам себе. – Ты жалкий, никчемный идиот”. Он рухнул на кровать, до боли сжав ладонями виски и застонал. Он был словно сделан из боли и отчаяния, разрываемый желанием выбежать из номера, мчаться сквозь вечереющее небо, спотыкаться на поворотах, взлететь по ступенькам и ворваться в прошлую жизнь, уткнувшись лицом в колени матери, которая любила его так горько, что уничтожила. Но нет, нельзя, нельзя! Если бы ему нужно было остаться там, в иллюзии счастья, он не встретил бы сегодня Софи и не понял бы, что все кончено – не нужно больше ходить на тот перекресток, не нужно высматривать в толпе ее силуэт и цепляться за воспоминания, запахи, оттенки прошлого. Не нужно. Наверное, Софи сейчас тоже в растрепанных чувствах, мечется по комнате, и браслеты на ее запястье тонко позвякивают, когда она – также, как он – хватается за голову и пытается сморгнуть слезы, до крови прикусывая нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Но у Софи есть сын. И мужчина, которого она теперь любит. У нее есть руки, которые подхватят и не дадут упасть. А у него, у глупого наивного Люка, больше нет ничего.
Он резко сел на кровати. Встал. Сделал несколько пружинящих шагов – к окну и обратно. Налил воды в стакан, но так и не выпил. Снова сел на кровать. Боже, это безумие! У него нет больше сил ненавидеть и злиться. Он не хочет больше никого обвинять. Он устал бояться разочарований. Он устал… Люк полез в карман за телефоном – надо все-таки позвонить матери, она наверняка сходит с ума – и нащупал какую-то бумажку. Что это? На небольшом клочке вырванного из блокнота листка был написан номер телефона. И имя – Кларисса. Ах да, красивая брюнетка в зеленом платье, пахнущая летом, и приглашение на чашку кофе: “Не сегодня, так когда-нибудь”. Люк тупо смотрел на аккуратно выведенные буквы. Нашел ее по номеру телефона в мессенджере – черт возьми, она в сети, прямо сейчас. А что, если он напишет? А если она ответит? “Привет, Кларисса! Это Люк, инвали… – он начал набирать унизительное уточнение, но тут же стер. – Мы сегодня случайно встретились и вы пригласили меня на кофе. Приглашение еще в силе?” Дрожащими пальцами – отправить. Две секунды и сообщение прочитано. Люк закрыл глаза, чтобы не видеть, как ничего не происходит, и когда телефон чуть завибрировал – пришло сообщение – вздрогнул от неожиданности. “Привет, Люк! Как я рада, что вы передумали. Где и когда?”.
– Ну, чем не крылья? Они встретятся, начнется новая история.
– Или не начнется…
– Тоже возможно. Но какая разница, если человек смог выйти за пределы круга собственных ограничений? Разве это не шанс?
– Ты так говоришь, будто человек может переиначить все свое существо, перекроить свои мысли и переродиться для жизни без прошлого.
– А что смущает? Ты присмотрись – это происходит постоянно, каждый день, с миллионами, миллиардами людей. Только вот прошлое зря ты сбрасываешь со счетов. От него не избавиться, да и не надо – твой опыт, даже ошибки могут стать твоей движущей силой.
– Сомнительно, конечно. Ты же видишь, иногда у человека просто нет сил жить. Это как веточка дерева – кто-то надломил и все, не срастется, будет отмирать, пока не засохнет, не оборвется в темноту.
– А еще бывает, что на месте слома пробивается новый росток. Ну согласись – бывает. Непросто ему, тоненькому, юному, неокрепшему, но тут как раз прошлое – сама ветка – дает силы, питает жизненными соками, поддерживает. Если, конечно, ты, то есть росток, захочет развернуть нежные, прозрачные почти листочки навстречу солнцу. И тогда…
Айлу открыла глаза. Дышать было трудно, горло саднило, тело словно разваливалось на куски. Она не помнила – или не хотела помнить – что произошло. Постепенно кружащийся в дьявольской пляске потолок начал замедляться и наконец остановился. Она смотрела на него во все глаза, словно впервые видела: деревянный, теплого кремового оттенка – она сама красила, в появившихся со временем трещинках. Что она делает на чердаке? Где-то в стороне раздался тихий поскуливающий плач, будто оставшийся без мамы кутенок тычется носом в пустоту, пытаясь уловить родной запах и почувствовать себя в безопасности, но ничего не получается. Айлу тяжело повернулась на бок – в сторону звука и увидела Лену. Дочь сжалась в комок, уткнувшись лбом в подтянутые к подбородку колени, и плакала, подрагивая всем телом. Из разбитой коленки сочилась кровь. Чуть поодаль валялся, поблескивая в лучах заглядывающего на чердак любопытного солнца, нож. “Лен, дочка, что? Что с тобой?”, – прохрипела Айлу и попыталась подползти ближе, но не смогла. “Мама! Мамочка!”, – Лена вскинула на мать полный ужаса взгляд, словно не верила, что слышит ее голос, и рванулась навстречу. Запнулась, проехалась ладонью по деревянному полу – ох, наверное, занозу поймала – вытянулась в струнку и, нащупав пальцами руку Айлу, вцепилась в нее мертвой хваткой. Так, что стало больно. “Мама, мааам, – рыдала Лена, – маам, ты что? Ты зачем?”. Айлу, осторожно подтянувшись всем телом поближе к дочери, попыталась обнять ее: “Прости, прости, маленькая. Прости, моя родная. Я не знаю… Я не хотела. Прости”. Айлу вдруг все вспомнила: порванная куртка, триста рублей в кошельке, куриный суп, который она так и не сварила, накрывшая их маленький несчастный мир нищета, истерика, чердак, где она хотела спрятаться от всего и всех, петля… Боже! Лена, Лена ее спасла. Вытащила с того света. Что же она за мать-то такая?! Как теперь жить? “Милая, доченька моя, – Айлу задыхалась от рыданий и все гладила заплаканное девчоночье лицо, словно вытереть слезы означало стереть память, – я люблю тебя, люблю. Что-то на меня нашло, что-то будто сломалось, но я не могу без тебя, без всех вас не могу и не хочу без вас остаться. Я так виновата, так напугала тебя. Прости, малышка, прости меня”. “Мама, а если бы я не успела?” – вопрос дочери полоснул как ножом. А правда, если бы она не успела? Голова закружилась, и на несколько секунд Айлу провалилась в липкий черный ужас. Никогда больше не обнять детей? Не услышать шлепанье босых ножек маленькой Вики сонным воскресным утром? Не разнимать пацанов, когда они не поделили какую-то очередную ерундовую игрушку? Не отчитывать старшую Лену, которая задержалась на прогулке с подружками, а мать тут сходит с ума? Никогда не почувствовать, как теплые и такие любимые руки мужа ложатся на ее плечи? Ну и дура. “Господи, ну что ты за дура, Айлу? – вопил голос в ее голове. – Ты же чуть не разрушила все, что у тебя есть”. Теперь-то Айлу понимала, что у нее есть гораздо, гораздо больше, чем триста рублей в кошельке, и шла бы эта Алевтина Григорьевна ко всем чертям со своими издевками.
В комнате внизу что-то загрохотало, быстрые тяжелые шаги по лестнице – на чердак ввалился Борис. Бледный, с дрожащими губами и испариной на лбу. Стремительным взглядом охватив дочь, жену, нож на полу, оборвыш веревки, он как-то одним движением сгреб и Лену, и Айлу в свои объятия, прижал к себе крепко-крепко и взвыл, заорал нечеловеческим голосом, словно пытался отогнать смерть и беды, напугать их так, чтобы забыли дорогу в этот дом. Внизу заплакали дети. “Хватит, хватит, – Айлу шептала это слово как молитву в пахнущую осенней улицей куртку мужа. – Пойдемте. Все хорошо”. Осторожно, поддерживая друг друга, все трое спустились с чердака. Мальчики жались с края дивана, за их спинами пряталась Вика, лица у всех были напуганными. Айлу проклинала себя за слабость и малодушие. “Больше никогда, – поклялась она себе. – Никогда не сдамся”.
– Выживет этот росток, как думаешь?
– А ты дашь ей шанс?
– Стоп-стоп, я не раздаю шансы – люди все и всегда решают сами. Свобода выбора – на этой штуке мир и держится. Конечно, и о последствиях своего выбора не стоит забывать. Они неизбежны.
– Это понятно, но как быть с детьми, собаками – с теми, кто слабее, и в силу разных причин выбор делать не умеют.
– Ты так считаешь? Это большое заблуждение. Вот скажи, собака выбирает, куда ей бежать – направо или налево?
– Ну в общем-то да… Хотя это совсем другое.
– Отчего же? Вот она побежала направо и встретила человека, который дал ей дом и любовь. Побежала налево и разминулась с этим человеком, угодила, скажем, под машину. Выбор сделан. Результат получен. Так и работает.
– Ты все упрощаешь.
– Сложного на самом деле ничего и нет.
– Я все равно не понимаю… Звучит так, будто смерть и, например, решение свернуть на определенном перекрестке – одно и то же. Но ведь смерть – это уже необратимо, а поворот не туда еще можно как-то отыграть.
– А еще бывает по-другому: если бы ты не повернул здесь и сейчас, проехал или прошел мимо, цепочка событий привела бы к смерти. Не твоей, но она была бы связана с твоим решением, даже если бы ты никогда не узнал об этом.
…Томас завороженно наблюдал, как распускается цветок взрыва – из взметнувшихся в небо клочков земли и пыли вынырнули оранжевые лепестки огня, а следом черные клубы дыма. Его лицо обдало горячей волной. Где-то вдалеке закричали женщины. Томас чувствовал, знал, о чем в это мгновение думают все, кого по касательной задела авария. Они думают, что в этом огне сейчас могли бы плавиться два человеческих тела – женщина и ребенок. Могли, но каким-то чудом все вышло иначе – кто-то не проехал мимо и бросился помогать. И время сжалилось, подыграло им, позволило успеть. От мысли, что семья в Saabe была на волоске от гибели, Томасу стало не по себе. Он снова нашел взглядом шатенку с зелеными глазами и ее мальчика, помахал им рукой, улыбнулся и вдруг почувствовал острый приступ счастья. До слез. Это было так непохоже на все, что он чувствовал раньше. В его холодном мире, которым правили деньги, связи, бизнес-процессы, счета и деловые встречи, не было места жизни – вот такой, непредсказуемой, несовершенной, где потери и чудеса идут рука об руку, где незнакомый человек в какой-то момент может стать для тебя самым важным, где не всегда есть время проанализировать последствия и ты все равно, понимая это, несешься наперерез своим собственным убеждениям и принципам. И что же, весь этот хаос, мешанина звуков, запахов, лиц, оттенков – и есть смысл? “Парень, ну как ты?, – к нему наклонился один из дальнобойщиков и протянул руку, чтобы помочь встать. – Нормально?”. Томас кивнул: “Все в порядке. Спасибо”. Дальнобойщик подозрительно вглядывался в его лицо: “Точно? Уверен?”. Ах, вот в чем дело! Томас улыбался во весь рот, переваривая свои новые мысли и чувства – радость не отпускала. Он успел! Он выехал сегодня из дома ровно в ту минуту, в какую должен был выехать, и выстроил маршрут именно так, чтобы дорога привела его в пункт назначения – в самый нужный момент. И черт с ним, с Saabom, это всего лишь железка, зато у шатенки и ее сына будет много дней вместе, много разговоров, мультики, путешествия, вкусная еда, ссоры и примирения, общие воспоминания. И эта история тоже останется – доказательством чуда. И значит, Томас тоже останется, хотя они даже не знают имен друг друга. Просто где-то в сердце мальчика с глазами как зимнее небо отыщется уголок для незнакомца, который догадался, что нужно разбить стекло. Боковым зрением Томас увидел, как спасатели разворачивают пожарный рукав и в центр пламенеющего огненного цветка врывается мощная струя воды, а водяная пыль, разлетающаяся в разные стороны, превращается в маленькие радуги. “Я, кстати, Боб”, – все еще стоящий рядом дальнобойщик вдруг протянул ему ладонь. “Томас, – он искренне и крепко пожал руку человека, без которого бы точно не справился. – Спасибо тебе, Боб!”. “И тебе, – улыбнулся новый знакомый. – Ты молодец. Бывай”. Томас, чуть прихрамывая – где-то все же ушиб ногу, поковылял к своей машине. Он был абсолютно счастлив.
– Это случайность. Или везение. Хотя, конечно, впечатляет.
– Ну уж ты-то должна бы помнить, что случайностей не бывает. Одно цепляет другое, события струятся цепочкой с иногда крохотными, на первый взгляд не играющими роли звеньями, но все имеет значение.
– Следующим этапом будут знаки? Предчувствия? Колдовство?
– Зря смеешься. И знаки есть. И предчувствия, хотя это не догадка – это знание. Душа, запертая в земном теле, все знает, но пробиться сквозь зашоренность человеческого сознания – задачка не для слабаков. А если и удается, разве же кто-то слушает себя самого. Любимая игра человека – не доверять своим чувствам. Поэтому и приходится выкручиваться, сигнализировать. Вот ты скажи мне, почему легче поверить в мистическое, необъяснимое, чем в самого себя?
– Поверить в себя – значит взять ответственность. Я так понимаю. А когда ты решаешься на это, уже некого винить.
…Сара злилась на себя, на ту ночь в Детройте, на того мужчину, который появился в ее жизни на один вечер и теперь пытается остаться навсегда. Нет, нет, она не готова быть матерью. Она не умеет! Она обязательно сделает что-нибудь не так и все испортит. Сара решительно взяла телефон и стала гуглить адреса клиник, где можно сделать аборт. Срок еще маленький, каких-то восемь недель. Это всего лишь медицинская процедура. Важно найти хорошего врача. Перед глазами всплыло озаренное радостью лицо Моники: “Слышишь? Это сердечко. Оно уже бьется”. Проклятая Моника! Вот зачем она ей это сказала? Чувство вины зашкаливало, билось в висках – тун-тун. Как маленькое сердце в глубине ее тела. Не надо думать об этом. Восемь недель – это еще не человек. Бусина. Ничего не случится, если… Сара замерла – безжалостный гугл вместе с адресами клиник зачем-то выдал ей страницу “Развитие плода по неделям”. Как загипнотизированная, она провалилась по ссылке, автоматически пролистав статью до восьмой недели. Сформировались все части тела, рост малыша около пяти сантиметров, вес – примерно пять граммов, он вот-вот научится сжимать и разжимать кулачки. Такой маленький! Или маленькая. Нет. Она не может себе этого позволить. Ребенок – слишком большое испытание.
Сара обессиленно откинулась на спинку дивана. “Пять сантиметров, пять граммов, – навязчивая мысль юлой крутилась в голове, – пять сантиметров…” Что же делать? Может, позвонить родителям? Она представила, как в голосе мамы колыхнется радость – нет, если Сара услышит мамино “Правда? Какое счастье!”, она уже ни за что не решится. Разговаривать с Моникой вообще не вариант, она и так уже удружила, перевернув ее жизнь с ног на голову. “Ну ты совсем идиотка, – Сара одернула себя, – Моника-то тут при чем? Она тебя, что ли, толкнула в постель к неизвестно кому?”. А если с Тессой посоветоваться? Нет, плохая идея. Она видела, как изменилось лицо подруги, едва прозвучало слово “аборт”. Вот ведь странность, вроде бы Тесса – тусовщица, порхающая по жизни яркая стрекоза, а посмотри же, готова возиться с пеленками и бутылочками со смесью. Воображение тут же нарисовало ей идиллическую картинку: подруга агукает, повторяя за пускающим счастливые пузыри малышом; вечное здешнее солнце золотит белокурые кудряшки на маленькой голове; розовые пяточки выглядывают из-под сбившейся легкой простыни, которой укрыты ножки безмятежно спящего младенца… Интересно, мальчик или девочка? Сара приложила ладонь к животу, словно могла получить от пятисантиметровой горошины подсказку о том, кем она намеревается стать. Если она, Сара, позволит этому случиться.
Никогда еще она не стояла перед таким выбором. И никому бы не пожелала, потому что в любом случае – прервать беременность или оставить – ее жизнь уже не будет прежней. “Фил, ты бы точно сказал, как быть, – Сара шмыгнула носом. Она чувствовала себя щепкой, которую подхватил бурный поток и несет неизвестно куда, швыряя из стороны в сторону. – Ты всегда был у нас за главного. Если бы ты был рядом, я бы справилась”. Из-под дивана вдруг выкатился желтый мячик. Сара помотала головой, пытаясь сбросить наваждение. Но нет, мяч действительно лежал на полу. Они так долго искали его с Филом, все проверили – решили, что потеряли где-то на прогулке. а он, оказывается, всегда был здесь. Но как? “Я поняла, поняла, – благодарные слезы брызнули из глаз. – Спасибо, что ты здесь. Спасибо… Только пусть это будет девочка”.
– О, вот это чудесная новость! Как тебе удалось провернуть фокус с мячом? Только не говори, что существуют собаки-привидения. Такого не бывает.
– Откуда ты знаешь? Что вообще человек знает о мире, о том, сколько галактик вплетены в космический узор? О законах вселенной? О боге в конце концов? Примерно ничего.
– Не соглашусь, пожалуй. Сколько великих умов было в истории мира, сколько открытий… Ты и сам видишь, что мысль, идея двигают человечество вперед. И это не предел – лекарство от рака, тайны других планет, разгадка секретов из темных глубин океана, все это обязательно будет. Когда, кстати? Ты ведь знаешь, да?
– Определенно, в этой жизни. Ну все-все, оставим шутки. Хотел бы я быть таким же оптимистом, как ты. Да, талантов и истинных звезд человеческому миру отсыпано с лихвой, но ты видишь, какова участь гениев – лишения, изгнание, забвение. Объясни, почему так? Я никак не могу уловить логику…
– Наверное, потому что ее нет. Грустно признавать – мы глухи, слепы, ограничены. И любой, кто светит ярче, воспринимается как угроза. И все новое, каким бы удивительным оно не было, – пугает. Может, не стоило делать ставку на людей?
– Смысла жалеть о том, что уже сделано, никакого. И самое главное ты сказала сейчас – есть те, кто светят ярче. Да, кто-то из них сломается. Чей-то огонь задуют ветра злословия и зависти. Но кто-то продолжит путь. И мне сдается, что только благодаря этим искрам таланта, вспыхивающим то тут, то там, маленькая планета все еще вертится.
– У тебя все еще есть надежда?
– Нет. Но я всегда оставляю место чуду.
…Иму разглядывал лежащие на коленях книги и не мог налюбоваться. Обложки были гладкими на ощупь и приятно холодили подушечки пальцев. Он не дышал над своим сокровищем: учебник по географии, учебник английского языка и увесистая энциклопедия для детей. Какой удивительный день! Одновременно и беда, и счастье. Иму было стыдно радоваться – он не заслужил этих книг, он подвел родителей, подвел маленького Бетховена, которому сейчас больно, – но сердце его ликовало. Сейчас он чувствовал себя властелином мира, владельцем ключа от всех дверей. Мать так и сидела рядом, с улыбкой наблюдая за сыном. Ну что ему эти книги? Неужели они могут быть ценнее, чем, скажем, новые кроссовки – на рынке они стоят гораздо дороже учебников. Правда, найти их, учебники, оказалось непросто. Отец с кем-то договаривался, несколько раз ездил в город. Переживал, что не успеет ко дню рождения Иму. Это еще через несколько недель, но Абени решила, что нужно подарить сыну книги сегодня. Когда она увидела, как смело Иму принял наказание отца, как стерпел боль, даже не попытавшись увильнуть от ударов, и как он, измученный несчастьями этого долгого дня, все равно не сдался, не попытался переложить вину на кого-то другого – мог бы придумать какого-нибудь путника, который напугал бычка, все мальчишки так делают, если нашкодят, – то поняла: сыну нужно чудо. Прямо сейчас. Чтобы его стойкость и смелость не переплавились в покорность. Чтобы его честность и открытость не были отравлены гордыней. Чтобы у него остались силы на мечту.
Лицо Иму сияло. В буквальном смысле – от него словно исходил свет. Абени всегда знала, чувствовала, что ее старший сын – огонь в ночи, победитель тьмы. Ее пугала страсть Иму к знаниям, его горячее стремление вырваться из привычного и понятного круга, его фантазии о дальних странах и даже мирах. Она пыталась сопротивляться. Она даже имя ему дала такое – Иму, что означает сумрак, – словно надеялась приглушить внутренний свет своего мальчика, защитить его от людей, которые боятся живого огня души. Но свет победил. Иму пойдет дальше, а она – отпустит и будет молиться всем богам, чтобы сберегли его крылья и душу. “Мама, а ты бы хотела увидеть снег? – шепотом спросил Иму, снова прижав книги к груди, внутри которой счастливо колотилось его солнечное сердце. – Обещаю, однажды мы увидим его своими глазами.Ты же веришь в меня?”.
– Дети – лучшее, что есть в нашем мире, не находишь? Они живут как-то очень естественно: если дружат, то дружат; если чего-то хотят – берут; если голодны – едят. А не рассматривался ли вариант мира наоборот, где дети – главные?
– Ну вообще-то они и так главные. Не замечала? Они дергают за ниточки, образно выражаясь. Они подают пример, как слышать себя. Это вы, взрослые, навешиваете на них комплексы, вину, травмы, а потом обижаетесь, когда они сбегают в свои миры и даже не звонят.
– Вот сейчас мне стало легче. Всю жизнь винила себя за то, что так и не сумела создать отношения, родить ребенка, а теперь понимаю – ничего бы не смогла дать. Мне самой еще учиться и учиться…
– Если бы ты смогла, вернее, если бы приняла другое решение – ты прожила бы иную жизнь. Лучше, хуже? Никто не знает. Но в любом случае это была бы твоя жизнь. Уже ценно. В мире, где миллионы людей воплощают чужие мечты и стараются соответствовать чужим представлениям о себе, прожить все свои выборы и их последствия – поступок.
– Даже если ты слишком поздно понимаешь это и слишком поздно начинаешь жить?
– Поздно не бывает.
…Грета опустила микрофон и только теперь, когда стихла последняя мелодия, набралась мужества посмотреть перед собой. Да, она пела почти целый час с закрытыми глазами. Пела все, что приходило в голову, вперемешку – классика, рок, популярные хиты. Ребята каким-то образом подхватывали большинство ее композиций, включая фоном музыку – в эти моменты она сразу чувствовала себя увереннее, но некоторые композиции звучали а капелла. Это было странное ощущение – только голос, цельный, дерзкий, которому не спрятаться за басами или витиеватой линией скрипки, такой как есть. Но теперь она замолчала. Напряжение схлынуло волной, осталась только усталость и смирение – будь что будет. Грета была готова ко всему – к вежливым улыбкам, к смешкам, к сочувственным взглядам – и открыла глаза. В конце концов когда-то должен был наступить этот момент, и лучше бы ей решиться раньше, потерпеть фиаско и успокоиться. Не пришлось бы расстраивать Барри, пугать своим уходом Клауса и разговаривать с мамой, хотя в принципе и так ничего критичного не произошло – все живы. “Надеюсь, от моего пения никто не умер”, – нервно хихикнула про себя Грета и замерла, увидев, что вся лужайка перед ее домом заполнена людьми. Она смотрела на них, они – на нее. Несколько мучительных секунд тишины, в которой, кажется, было слышно, как растет трава, взорвались овациями. Что? Грета растерянно вглядывалась в лица собравшихся, стоя на крыльце собственного дома, как на сцене. О, вон Клаус – аплодирует, вытянув руки над головой, и улыбается во весь рот. А где же Мари? Где? Вот она! Но почему она плачет? А ее дети? Боже, здесь и соседи – какой позор! Грете хотелось провалиться под землю, но она сделала самое дурацкое, что только возможно придумать в такой ситуации – присела в книксене. Толпа восторженно взревела и словно расколдовалась – к Грете рванули ее ученики, галдящие на перебой, ее обнимали со всех сторон, говорили какие-то слова. Супруги Ланге, стоявшие на своей стороне лужайки, помахали ей рукой, а потом герр Ланге чинно склонил голову, выражая почтение, а фрау Ланге послала Грете воздушный поцелуй. “Ты гениальна, гениальна! – до нее наконец добралась Мари и бросилась на шею. – Грета, какого черта ты никогда не пела? Это было прекрасно! Клаус, Клаус, – Мари, встав на цыпочки, энергично махала рукой, стараясь перекричать шумных школьников, – иди сюда. Немедленно!” Удивительно, что директор стерпел такое публичное панибратство, но вот уже и он протиснулся сквозь окруживших Грету людей и расплылся в счастливой улыбке:
– Грета, это потрясающе! Слушай, мы организуем школьный хор. Это решено. Весной поедем на конкурс. Ну раз ты поешь, значит, и других научишь петь, верно? И надо сделать так, чтобы у тебя был сольный номер. Лучше два. Потрясающе! Чтобы я не слышал больше об увольнении. История и музыка – идеально.
– Но я не уверена, – промямлила Грета, хотя внутри все вопило “Да! Да!”, – не поздно ли начинать…
– Вообще-то Сьюзан Бойл, когда она вышла на сцену, было сорок семь – я загуглил, – Клаус выдержал театральную паузу, – а тебе всего тридцать девять.
– Обожаю! Это мой идеальный мир – когда люди объединяются, чтобы кого-то поддержать, обрадовать. Ну и потом, Грете явно повезло с соседями. И вообще повезло – такая киношная история.
– Ну а где, по-твоему, режиссеры берут идеи для своих фильмов? Из жизни. Лучшего сценариста не сыскать.
– Верно. И сразу так хочется нажать какую-нибудь волшебную кнопочку, как на ксероксе, и размножить, размножить такие моменты. Только представь: маленькая планета как елочный шар, в блестках радости и счастья.
– Красиво, да. Только куда мы денем горе? Сделаем вид, что это неважно? Опасная идея – объединяться исключительно в радости. Мир розовых пони какой-то. Скучно и в конце концов превратится в болото. Счастливое, конечно, но болото. Баланс сил – вот что еще важно: где тьма, там и свет; где печаль, там и радость…
– А чем уравновесить боль?
– Любовью. Неужели ты сомневаешься в этом?
…Когда в доме мадам Маэс вечером тринадцатого октября раздался телефонный звонок, она сперва ничего не поняла. Звонила незнакомая женщина.
– Мадам Маэс? Простите, как я могу к вам обращаться?, – спросила она.
– Ада. Здравствуйте.
– Ада, очень приятно, сразу к делу. Завтра мы с подругой можем прийти к вам домой и помочь по хозяйству – приготовить, помыть. Не волнуйтесь, я прекрасно готовлю, работаю поваром в небольшом ресторанчике.
– Но зачем? Простите, я не понимаю…
– Ада, дорогая, даже дети видят, как вы устали. Какое счастье, что у нас есть такие зоркие дети! Мы хотим помочь. Диктуйте адрес.
Мадам Маэс на автомате назвала улицу и номер дома. В трубке послышались гудки. Она не успела осмыслить случившееся, как пришло сообщение от коллеги: “Ада, почему ты ничего не сказала? Завтра все обсудим. Мы приедем после уроков. Ты отдыхай”. Да что происходит? Снова звонок. Из больницы. Ада внутренне сжалась – что-то с Хьюго? “Мадам Маэс, добрый вечер! Меня зовут Тереза, сегодня дежурю в детском отделении. Нет-нет, все в порядке. Звоню, чтобы сказать вам, что Хьюго большой молодец. Химиотерапия дает отличные результаты, но об этом вам лучше поговорить с доктором завтра. Думаю, скоро Хьюго отпустят домой и, знаете, мы с коллегами думаем устроить в его честь маленький праздник. Как вам такая идея?”. Ада что-то растерянно отвечала на бойкие вопросы медсестры, а сама пыталась сообразить, где и кому рассказала о своей беде. Господи, точно! Сегодня в школе. Но ведь это просто дети. Что они могут сделать? Нет, это какая-то ерунда, надо разобраться. Она решила поговорить с родителями Хлои. Только эта девочка, которую Ада про себя иначе как феей не называла, могла что-то придумать. Наверное, рассказала маме, а та позвонила в школу, привлекла подруг.
– Здравствуйте, это мадам Маэс, учительница Хлои, – она волновалась, – я могу поговорить с ее мамой?
– Здравствуйте, мадам Маэс, – женский голос в трубке заискрился нежностью, – это я, Эллен, слушаю вас, но прежде позвольте вас просто обнять, пусть и так, виртуально. Вы настоящая героиня!
– Эллен, я не понимаю, что происходит. Мне звонят разные люди, предлагают помощь…
– О, думаю, завтра количество таких звонков станет больше, – Эллен явно улыбнулась. – А разве дети вас не предупредили?
– О чем?, – Ада напряглась.
И Эллен рассказала. Про идею Итана. Про многочасовое заседание сдружившейся на почве общего дела троицы в библиотеке. Про наивные записки-объявления. Про то, как она вместе с детьми расклеивала их по всему городу. Ада молчала. Она просто не могла говорить от слез. Неужели так бывает? Неужели достаточно попросить помощи, и люди, которых ты даже не знаешь, встанут рядом, разделят твою боль, дадут тебе возможность выдохнуть и не бояться?
– Мадам Маэс, вы слушаете? Вы здесь? – голос Эллен наполнился тревожными нотками. – Вы не сердитесь? Простите ребят, они всего лишь дети. Они вас любят и искренне хотели сделать что-то хорошее.
– Знаете, Эллен, – Ада собрала все свои силы, чтобы произнести это, – они сделали не хорошее – они сделали невозможное. Спасибо. От нас с Хьюго.
– Любовь… Она такая разная. Бывает как теплое одеяло – отогреешься и снова можешь жить, действовать. Бывает как ледяной душ – приводит в чувство, чтобы ты смог наконец-то жить и действовать. Бывает спасением. Бывает бедой.
– Давай уточним – любовь, даже когда ты воспринимаешь ее как беду, всегда во благо. Она высвечивает слабые места – и ты понимаешь, как это лечить. Она проводит через тьму страданий и тоски – и ты получаешь опыт, начинаешь любить и себя тоже. Она удесятеряет силы – и ты можешь абсолютно все.
– Но тебе не всегда хватает времени, чтобы это понять. И можно снова совершить ошибку.
– Такова жизнь. Помнишь? Квест, в котором невозможно просчитать ходы наперед. Сюрприз – и только от тебя зависит, каким он станет. Забавная есть присказка про лимон и лимонад. Как там? Если жизнь подкинула вам лимоны, сделайте из них лимонад? Не ручаюсь за точность цитаты, но по сути верно – нет хорошего или плохого. Мир нейтрален. Он существует сам по себе, все его реки, поля, долины, горы – им все равно, умеешь ли ты увидеть в них красоту или пройдешь мимо, потупив взгляд. Люди уходят, а мир остается. Что ты возьмешь с собой? Каким ты его запомнишь? Свобода выбора.
– А что же с Ноа, оторвавшимся от своего дерева листом? Что с этой девочкой из приюта? С разбежавшимися по разные стороны беды супругами Брикс? Почему ты не говоришь об их историях? День клонится к закату, уходит в прошлое, и другого тринадцатого октября для них уже никогда не будет.
– Неужели ты думаешь, что истории конечны? Мы подсмотрели один акт, но пьеса продолжается. Ноа, Бриксы и маленькая Алисия только отправились в путь. Разве женщина может вернуться к мужу в тот же вечер? Нет. Сейчас Вивьен наливает себе второй бокал вина и садится в кресло в темной комнате. Она не хочет ни о чем думать. Она хочет просто лечь спать. А Грант не уснет этой ночью – будет прокручивать в голове слова Вивьен, абсолютно все, с их первой встречи, будет искать подсказки. Видишь ли, они и правда слишком разные, но плюс на минус все же оставляет несколько вариантов – если вспомнить правила сложения. И если их выборы совпадут, если они будут продиктованы любовью, возможно, к декабрю мы увидим Вивьен с Гранта на пути в Испанию, где их ждет знакомство с девочкой Алисией. Она ведь, в сущности, славная, просто слишком долго ждет и уже не верит в чудеса.
– А если Алисия не понравится Бриксам? Господи, что я говорю, ребенок не вещь, чтобы нравиться или нет…
– Вот это называется точкой входа, понимаешь? Все трое начнут жить по-настоящему только в момент этой встречи, втроем. Такое бывает, но редко. И что особенно удручает, в большинстве случаев люди, которым надо быть вместе, находят множество причин, чтобы пойти разными дорогами. Увы, с этим ничего не сделать. Свобода выбора.
– Но оторвавшийся лист при всем желании не сможет вернуться на дерево, разве нет?
– Нет, конечно. Он может только родиться заново следующей весной. И если ты про Ноа, лично я верю в этого парня. Есть в нем что-то особенное. Он принял все, что случилось в его жизни, – смиренно, мудро. Он научился ценить момент. Осталась самая малость – простить себя. Видишь, как просто все устроено – мы ветви одного дерева, и по нашим жилам течет один и тот же свет. И только мы выбираем – сиять или погаснуть. Еще вопросы?
– Да. Анжей. Как он переживет этот день?
…Анджей торопился, неудачно поставил велосипед на подножку и он жалобно дзынькнул, завалившись на лужайку возле крыльца хосписа. По коридору – прямо, направо и снова прямо – Анджей мчался с такой скоростью, словно можно было успеть. Задыхаясь, он ворвался в комнату. Пусто. На прикроватной тумбочке утренние цветы – единственное, что еще напоминает о Руте. На аккуратно застеленном покрывале белеет конверт. Анджей подошел ближе – да, на конверте написано его имя. Тяжело опустившись на кровать, которая еще хранила хрупкое тепло ускользнувшей за горизонт жизни Руты. Ее голос еще витал слабым эхом под потолком, путался в шторах, но все было кончено. Анджей вздохнул и распечатал конверт.
“Анджей, если ты читаешь это письмо, вероятно, я уже распиваю чаи в небесных чертогах и донимаю вопросами Господа Бога или кто там, на небесах, принимает наши уставшие души на финальное собеседование. Кстати, было бы неплохо, если бы у них подавали горячий шоколад. А возможно, нет никакого “потом”, и от меня осталось только имя, которое пока запечатано в твоем щедром на любовь сердце, но через пару месяцев (хотя я, конечно, самонадеянно претендую на годы, ха-ха – здесь должен быть смайлик) сотрется, покроется пылью дней и растает как последний луч закатного солнца. Но это не имеет никакого значения, Анджей. Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, очень важную для меня и для тебя, надеюсь, тоже. Мое сердце преисполнено благодарности. За каждую твою улыбку. За тепло твоих глаз. За то, что ты находил время для назойливой старушки, которая болтает без умолку просто потому, что ей страшно замолчать, страшно остаться наедине с мертвой тишиной – в какой-то момент она заполняет тебя целиком, и ты перестаешь чувствовать. А чувствовать жизнь – это такое счастье, Анджей! Чувствовать, как шевелятся твои пальцы, когда ты берешь ручку и бумагу. Чувствовать, как по твоим волосам струится теплая вода, когда Агнешка моет твою голову, и крупные капли попадают за шиворот и от этого щекотно. Чувствовать, как горячий чай на мгновение обжигает горло. Чувствовать, как кто-то берет тебя за руку и все сразу становится хорошо. О, Анджей, я так часто разжимала ладонь, отказываясь от этой спасительной поддержки. Иногда из гордости. Иногда по глупости. Иногда вообще без причины. Не делай так – пусть всегда будет рядом кто-то, кто держит тебя за руку. У тебя впереди большой путь. Он будет разным. И только эта рука поможет не сойти с дистанции. Найди этого человека, узнай его в толпе и иди рядом столько, сколько сможешь. А если дороги разойдутся, отпусти. Мир все-таки идеально устроен – попутчики будут всегда. Кто-то на короткий отрезок времени, кто-то – до финишной черты. Будь благодарен каждому. Люди дарят нам самое ценное, что у них есть – время. Пожалуйста, распорядись этим сокровищем с умом. Не прожигай дни – наполняй их впечатлениями, знаниями, встречами, разговорами, опытом. И никогда ни о чем не жалей. Если ты однажды договоришься с собой о том, что все сделанное или сказанное – это твое решение, твой выбор, все станет проще. Ты захотел – ты сделал. И только ты сам несешь ответственность за то, к чему это приведет.
И не грусти, дорогой Анджей. Прелесть прощаний в том, что ты можешь их пережить. И ты сам можешь выбрать, что оставить себе на память. Надеюсь, от нашей короткой встречи ты оставишь себе частицу осени. Она в этом году необычайно хороша, правда?
Береги себя, мой добрый ангел. И не нарушай правила езды на велосипеде – не хватало еще нам встретиться раньше времени. Прости. Такие нелепые попытки шутить… Мне просто очень не хочется расставаться.
Но давай попробуем провернуть такую штуку. Если чай на небесах все-таки подают – в смысле если я все еще где-то есть, то ты почувствуешь это. Ты точно сможешь расшифровать этот знак. Верю в тебя”.
Анджей аккуратно сложил письмо пополам и убрал в нагрудный карман рубашки. Знак? Анджей посмотрел в окно и улыбнулся – в прозрачных листьях клена запутался свет.