13 октября

Где-то в Польше

Темнота расползалась по швам, как ни старалась Рута поплотнее зажмурить глаза – рассвет настырно пробивался сквозь щелку ресниц, разливался нежным румянцем по ее бледному, изможденному лицу, требовал начать жить. Еще вчера Рута с радостью распахнула бы глаза навстречу новому дню и потихоньку, неуклюже выбираясь из кокона подушек, которыми со всех сторон было обложено ее сухонькое слабое тело, постаралась самостоятельно пересесть в кресло-каталку, “припаркованное” возле кровати. Агнешка постоянно ее ругает за такую самодеятельность, но втайне, кажется, гордится дурашливым упрямством своей подопечной. Агнешка – ангел, который за какие-то заслуги приставлен к ней под занавес жизни. От мыслей об еще одной встрече с медсестрой Рута улыбнулась – и открыла глаза.

– Ну раз уж это неизбежно, – пробормотала она себе под нос и попыталась пошевелиться, чтобы ощутить свое тело. Оно еще здесь?

За полгода, проведенные в хосписе, Рута научилась очень многому: принимать ситуацию как есть – без иллюзий, страданий и горечи; находить смысл в будничных вещах, каждое из которых оказалось чудом; жить. Это так странно – научиться жить, когда ты умираешь. Они с Агнешкой иногда хохотали над этой очаровательной шуткой мироздания до слез – и в этом тоже было столько жизни!

– Я так и знала, – недовольный голос нарушил рассветную тишину уютной комнаты, которая стала для Руты последним и очень любимым домом. – Спасибо еще, что ты не попыталась выбраться из постели. Сейчас, сейчас, дорогая, я тебе помогу.

Агнешка с собранными в смешной хвостик белокурыми волосами засуетилась возле кровати, аккуратно перемещая подушки, чтобы ненароком не причинить боль. Подушки – отличная штука, если уметь с ними обращаться. В хосписе все медсестры знали, что, устроив для пациента подушечное гнездышко и подобрав правильное расположение тела, можно предотвратить или облегчить приступы боли. Агнешка блестяще справлялась с этой задачей, хотя и Руте повезло – ей достался какой-то щадящий рак, не проросший метастазами в костях или легких, не скручивающий нестерпимой болью дряхлеющее тело. Он просто ее убивал, но почти нежно, с любовью, позволяя радоваться уходящим дням, сохраняя разум светлым и оставляя ровно столько сил, чтобы она успела написать письма для Анджея и Агнешки, самых близких ее людей, ее провожатых.

– Как ты сегодня, Рута? – Агнешка порхала вокруг, словно серебристая фея, одновременно управляясь и с подушками, и с утренними процедурами – прикосновения смоченного теплой водой полотенца к лицу были приятными до мурашек, а от пальцев молодой женщины пахло свежестью и прохладой.

– Тебе кто-то подарил цветы? – вопросом на вопрос ответила Рута. – Красивые?

– А скоро увидишь, – засмеялась медсестра. – Кто-то подарил. Только не мне, а тебе – я лишь принесла их сюда. Не успела еще поставить в вазу.

Рута улыбнулась. Она знала, что букет мог появиться лишь по двум причинам: очередной поклонник подкараулил Агнешку по пути в хоспис, или она сама, повинуясь интуитивному порыву, заглянула в цветочную лавку на углу, чтобы порадовать свою капризную старую пациентку. Неужели она тоже почувствовала? Догадалась?

– Расскажи про цветы, – она медленно прикрыла глаза, позволяя медсестре нежными движениями промокнуть полотенцем уставшие веки, – какие они? Каких оттенков?

– Осенние. Рыжие, желтые, бордовые, – начала перечислять Агнешка. – Я специально подбирала… Ой, – она сообразила, что проболталась, и прыснула со смеху. – Вот как ты, Рута, это делаешь? Все тайны вытащишь. Ты никогда не была шпионкой?

– Кажется, это ты шпионка. Как ты догадалась?

– Догадалась о чем? – в голосе феи с хвостиком мелькнула тревога.

Рута хотела было сказать, что сегодняшний день – особенный. Последний. Она так чувствовала. Поэтому и не спешила просыпаться этим утром. Хотела продлить ночь, которая больше уже не наступит. А ведь в ночи, если подумать, скрыты самые нежные тайны мира – отблески свечей, запахи любви, неслышное прикосновение материнских губ к влажному от высоченной температуры детскому лобику, тихие разговоры и самые искренние слезы. Ночь – это честный разговор с собой. Момент истины. И Руте она открылась. Но ни о чем этом она не сказала Агнешке, увильнув от вопроса в короткое забытье, словно тело решило устроить тест-драйв финального перехода – обмякло, замедлилось, затихло. Кажется, Рута успела даже увидеть какой-то сон, спутанный, легкий, словно дыхание ребенка. О чем? Она не запомнила. И очень обрадовалась, когда звуки окружающего мира вернулись – в приоткрытое окно врывалось теплое октябрьское утро вперемешку с отдаленными голосами прохожих и птиц. Вот по тротуару вдоль хосписа прошуршал колесами и весело дзынькнул велосипед, а кто-то откликнулся “Dzień dobry!”.

– Ты уснула ненадолго, – в комнату вошла Агнешка с обещанным букетом, в сердцевине которого красовались оранжевые, словно наполненные внутренним сиянием, розы. Из глянцевой декоративной зелени выглядывали желтые и красные герберы, несколько веточек хризантемы нежного кремового оттенка. Медсестра поставила вазу с цветами на прикроватную тумбочку и отступила на шаг, любуясь. – Нравится?

Рута осторожно повернула голову – навстречу хлынула прохладная цветочная свежесть. Сил улыбнуться почти не было, но она сделала над собой усилие – уголки губ дрогнули. Рута протянула руку, чтобы дотронуться до лепестков, запомнить это ощущение – пальцы погрузились в шелковое живое облако. Такая хрупкость. Рута задержала взгляд на собственной руке, будто впервые видела ее – узкая, по-аристократически вытянутая кисть, сухая кожа в блеклых пигментных пятнах, худые ломкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Невероятное чувство – быть словно бы уже вне собственного тела и удивляться, каким слабым и неживым оно стало, утратило гибкость, вот-вот рассыпется пылью веков. И что останется после?

В последние дни Рута много думала об этом. Что остается, когда мы уходим? Недочитанная книга. Запах в складках никому уже не нужной одежды. Серебристый волос на подушке, которую еще не успели унести на свалку. Что останется после нее?

Рута думала о том, что провела свои почти 78 лет как-то слишком поспешно, будто писала на черновик, цепляясь за ненужное и не замечая жемчужин, которые волны жизни щедро выносили к ее ногам. Может, поэтому – из-за её беспечного порхания от лета к лету – ничего и не сложилось? Нет детей. Последний мужчина, с которым ей хотелось бы разделить сегодняшний день, ушел больше сорока лет назад, и она никогда не интересовалась, что с ним стало. Даже кота, любимого и ласкового Якуба, пришлось пристраивать в приют, когда Рута переехала в хоспис. За полгода она так и не отвыкла от ощущения мягкой теплой тяжести на груди, когда Якуб пробирался в ее спальню и сворачивался клубком поверх одеяла. Утром кот обнаруживался под бочком, уютный, урчащий, как маленький самолет. У него были шафранового оттенка глаза – это, пожалуй, самое примечательное и совершенно не совпадающее с внешней обычностью во всем остальном: типичный серый кот уличной породы, гибкий и текучий, как ленивая вода Вислы, неспешно двигающейся по каким-то своим вечным речным делам. Интересно, Якуб встретил своего нового человека? А если встретил, то смог ли полюбить настолько, чтобы также пробираться к нему в постель и охранять усталые человеческие сны?

– О чем задумалась? – веселый голос с теплой бархатцой ворвался в наполненное цветами и воспоминаниями утро. – Привет-привет. Надеюсь, у моей любимой женщины сегодня есть настроение для прогулки. Ты не представляешь, Рута, какой там красивый день…

Анджей, милый Анджей. Мальчик-волонтер, который запросто мог бы быть ее внуком – кажется, в позапрошлом месяце они двумя комнатами весело отмечали его двадцать третий день рождения. Торт, шары, пересыпанные смехом разговоры – как и пристало празднику. Образ этого парня впечатался в ее затухающее сознание так отчетливо и так навсегда, что даже с закрытыми глазами она видела, как топорщатся темные каштановые волосы, которые Анджей, на ее взгляд, всегда стриг слишком коротко, и как его слишком нежное лицо заливается совсем детским румянцем, когда Агнешка в неловком движении вдруг слишком близко мелькнет молочной белизной груди в расстегнутой на лишнюю пуговицу рубашки или нечаянно толкнет его бедром, когда они вместе копошатся возле постели умирающей.

Их совместная забота трогала Руту до слез – ни Анджей, ни Агнешка, кажется, не допускали мысли, что битва за ее жизнь может быть проиграна, и праздновали каждый отвоеванный у смерти день. Хотя Рута точно знала, что нет никаких побед – просто еще не пришло время. Но сегодня все случится по давным-давно написанному сценарию. Им придется отпустить, придется принять поражение. Наверное, Агнешка не сможет сдержать слезы – они так подружились за эти полгода. Что сделает Анджей? Он еще не сталкивался со смертью так близко. Он еще слишком юн, чтобы смириться с тем, что не может изменить. Будет ли он скучать по их долгим прогулкам в парке близ хосписа? Будет ли возвращаться на их скамейку, чтобы молчать и подолгу курить, вглядываясь в звенящий жизнью город, который никогда, никогда не останавливается, сколько бы Рут не умерло в нем этим утром?

Воздух в комнате едва уловимо завибрировал тревогой, и Рута поняла – она не отреагировала на приветствие Анджея, и он со свойственной всем юным людям поспешностью напридумывал себе бог весть что.

– С тобой, дорогой мой мальчик, хоть на край света, – улыбнулась она и посмотрела на парня, чтобы его успокоить. – Но при условии, что не будет дождя.

– По прогнозу солнечно, – отрапортовал Анджей и переключился на Агнешку, выясняя, позавтракала ли Рута, как она спала и планируется ли на завтра визит врача.

Прогнозы и планы – самая неблагодарная штука, вдруг подумалось ей. Ты можешь разложить свою жизнь на графики и диаграммы, но что-то непременно пойдет не так. И дело тут не в зловредности вселенной – ей-то как раз все равно, каким способом ты сядешь в лужу, просто так устроено, что человеческие планы – не более чем попытка удержаться на краешке времени, остаться в нем. Но нужно ли так цепляться? Рута не решалась дать себе ответ. Даже сегодня. Даже за несколько часов до…

– Ты какая-то странная сегодня, – снова Анджей с его согревающей, но иногда такой плотной, сковывающей движения души заботой. – Все в порядке?

– Да-да, дорогой, – она протянула ему руки и снова удивилась почти прозрачной хрупкости собственных пальцев. Молодой человек осторожно прикоснулся к ее ладоням. Улыбнулся. У него была такая жизнерадостная улыбка, что комната, и без того светлая, наполнилась сиянием. Все же хороший парень, этот Анджей.

Рута удивлялась, как всего за полгода изменилась ее жизнь. Одиночество, которым она втайне даже гордилась, сменилось уютным человеческим теплом, разговорами, ощущением, что ничего никому не надо доказывать – тебя принимают такой, какая ты есть. Хороший ли день, плохой ли (а надо признать, даже ее ласковый рак иногда устраивал локальный армагедон в исхудавшем теле, выкручивал жилы, бросал в ледяной пот и в небытие) – тебя любят. Гладят по голове, нашептывая успокоительные слова-таблетки – так, чтобы просто слышать голос, сооружают из подушек причудливые облака, помогая расслабиться скрюченным судорогой мышцами. И ждут. Терпеливо ждут, когда ты провалишься в бесцветный лечебный сон, из которого уже через пару долгих вдохов рождаешься в утро. Когда все так, страха нет – только любовь. Только уверенность в том, что до той самой минуты, когда твоя бессмертная душа, выбравшись из темницы сложно устроенного земного мира, перешагнет финишную черту, ты будешь чувствовать тепло чьей-то руки. Интересно, кто станет ее проводником на ту сторону – Анджей или Агнешка? А может, получится сторговаться с небом так, чтобы он вышел покурить, а она буквально на три минуты отлучилась за чашкой травяного чая? Было бы славно. Рута вовсе не хотела заронить хоть каплю боли в глаза своих последних ангелов. Пусть от нее останется только нежность. Только радость.

– А когда мы пойдем гулять? – оживилась Рута.

– Когда ты позавтракаешь нормально, – Анджей присел на краешек ее кровати. – Омлет или овсянку?

– Уууу, все такое вкусное, что хочется просто взять на улицу по стаканчику кофе. И может, яблоко? Или банан?

– Рута, это несерьезно. Тебе нужны силы. Как ты собираешься бороться за новый день?

– А я собираюсь? – она хотела, чтобы это вышло смешно и чуть дерзко, но смутилась под долгим взглядом парня. В глазах Анджея опять мелькнула тревога, но тут же развеялась. Так бывает с летними облаками – заволокут солнце буквально на мгновение и, обжегшись, отплывают. Если удалось уцелеть.

У молодости есть очаровательной свойство – думать, что время на ее стороне. Отсюда и страх перед смертью. Даже не страх – неприятие. Невозможность осознать, как все это – смеющееся, живое, звонкое, жадное до любви и приключений – может исчезнуть, раствориться в безвестности. Разобраться в вопросе? Увольте. Молодость, движимая к новым горизонтам любопытством, всегда сделает шаг назад, подальше от опасного края. Старость же наоборот – вдруг обретает второе дыхание, почти азарт. Перед смертью молодость и старость совершенно равны. И также одинаково бесправны. Анджей и Рута, проживающие этот странный последний день, словно были связаны общей тайной. Правда, парень не подозревал – какой, а Рута решила не раскрывать карты. Незачем омрачать такое дивное утро скорбными и немного даже торжественными вздохами и киношными диалогами. Смерть, кстати, обладает особым чувством юмора, иначе почему многие люди, предчувствуя ее, делаются форменными идиотами?

– Рута, ты как себя чувствуешь? Мы сможем выйти на улицу через час, – Анджей так некстати прервал медленное течение ее мыслей уже совершенно ничего не значащим вопросом. – Я только сбегаю к Тадеушу, обещал ему книгу принести. И сразу вернусь. А ты все же хотя бы что-то съешь. Агнешка сейчас принесет завтрак. Побудешь одна немного?

Рута кивнула, не поворачивая головы. Побыть одной – такая роскошь в наше сумасшедшее время. Особенно в такой день, когда важно запомнить все – звуки, запахи, оттенки, вкус осеннего неба на языке… Она уже сидела в кровати, свесив ноги и касаясь кончиками пальцев деревянного пола. Хоспис располагался в небольшом двухэтажном здании, где весь первый этаж был отдан под комнаты пациентов и общую комнату отдыха. Иногда в ней проводились праздники и концерты. Персоналу выделили небольшую клетушку, где едва приткнулась кушетка, рабочий стол и стеллаж с лекарствами. Основные рабочие зоны, кухня, прачечная и своеобразный врачебный центр, в котором для сотрудников были предусмотрены и маленькая столовая, и диваны, и стол для планерок, располагались на втором этаже.

– А какая нужда вам работать круглосуточно? – в первые дни пребывания здесь Рута донимала Агнешку расспросами. – Никто никуда не убежит. Разве тебя не ждут дома?

Агнешка каждый раз неопределенно пожимала плечами. Что тут ответить? Что страшно уходить, если знаешь, чувствуешь, как рвутся невидимые нити, еще связывающие чье-то измученное болезнью тело с отлетающей душой? Что хочется быть рядом и взять за руку того, кто вплотную подступил к финальной черте и готов ее переступить? Смерть – это как рождение. Ее нельзя назначить на рабочее время. Она просто случается – вне графика. Но почему-то Агнешка очень боялась опоздать к своим уходящим и недавно даже переехала в небольшую квартиру, от которой до хосписа – минут шесть бегом. Об этом она так и не решилась рассказать Руте, хотя они очень сблизились, и иногда в мыслях Агнешка позволяла себе называть пациентку мамой. Ей так не хватало возможности произносить – пусть и шепотом, пусть и наедине с собой – это слово. Своей мамы медсестра не помнила – в четыре года осталась сиротой, выросла у тетки, которая старательно выполняла свой долг перед скоропостижно скончавшейся кузиной, но так и не смогла полюбить девочку. А Рута стала для нее, взрослой, но в глубине души так и оставшейся четырехлетней испуганной сироткой, настоящим подарком – светлая, мудрая, тихая, как заплутавший в золотистых осенних кронах августовский ветер. Время рядом с Рутой таяло. Кажется, они только вчера познакомились – начинался апрель, Агнешку назначили сопровождающим куратором, и она на секунду с досадой подумала, что с этой бабулей, внешне напоминающей хрупкий одуванчик, умрет со скуки. И вот уже октябрь, тринадцатое. Агнешке вдруг стало тревожно от мысли, что сегодняшняя ночная смена – не ее. А вдруг…

– Анджей напугал меня, что ты вернешься с завтраком, но может мы договоримся? – Рута заговорщицки подмигнула. – Совсем не хочется есть. А погулять – хочется…

– Э нет, дорогая. Торг не уместен – я уже принесла омлет, – Агнешка даже обрадовалась, что пациентка не спит и, кажется, собирается похулиганить.

Рута смиренно вздохнула. Хорошо, пару ложек она осилит. Наверное. Она решительно встряхнула головой и улыбнулась: “Корми уже, а то Анджей найдет себе другую старушку для прогулок”.

Такое настроение медсестра часто принимала не за признак выздоровления, конечно, но за гарантию еще нескольких хороших дней. Настолько хороших, что можно отключить на ночь телефон, когда ты не на дежурстве. Агнешка придвинула поднос с тарелкой поближе, почти на самый край прикроватной тумбы, сама села рядом и отломила ложкой ломтик румяного, припудренного мелкой зеленью омлета: “Ну, пани, открывайте рот”.

…Под колесами кресла-каталки, которое Анджей обустроил для Руты, как королевский трон – со всех сторон ее хрупкое тело обнимали подушки, похрустывали редкие кленовые листья. Осень в этом году, как специально, припозднилась и была необычайно нежной – медовые закаты, рассыпанные по тротуарам солнечные зайчики, поздние цветы, медленные минуты. Особенно сегодня. Рута наслаждалась движением теплого воздуха около лица, чуть запрокинув голову. Анджей направил каталку в глубину сквера, к их секретной скамейке, откуда открывался впечатляющий вид на город – куда-то убегала широкая улица, от которой через каждые десять-пятнадцать домов ответвлялись маленькие улочки, сворачивающие направо и налево, вдали суетились маленькие машинки и человечки.

– Зачем люди постоянно куда-то спешат? – вдруг спросил Анджей, подбирая самое выгодное место “парковки” для каталки, откуда город будет виден в мельчайших деталях. – Я стараюсь замечать, как течет жизнь – останавливаться, любоваться красивыми девушками, гладить уличных собак – но все равно сбиваюсь с ритма, проваливаюсь в общую суету. Пока не пришел в хоспис, пока не встретился с тобой, даже думал, что у меня какие-то проблемы с головой, – он подавил смущенный мешок. – Ну мало ли, может я псих?

– Ну конечно, ты псих, – засмеялась Рута. – Разве будет нормальный человек искать такие глубокие смыслы в двадцать три года? Это время вечеринок, любовных приключений и разбитого сердца – тут не до философии.

– Ты же шутишь сейчас, да? –Анджей будто чуть-чуть обиделся на ироничный тон. – Я вообще-то никому не говорил об этом. Как раз потому, что реакция именно такая – похихикать.

– Милый, милый мой мальчик, – в серебристом голосе звучали одновременно и улыбка, и печаль, – мы все по-своему психи. И те, кто спешат, несутся по жизни сломя голову. И те, кто замирает над первыми весенними цветами в парке. Какая разница, что о тебе будут думать, если ты счастлив в своем моменте?

– А ты не жалеешь, что так жила? Просто мне кажется, что цена у свободы быть собой слишком высокая. Прости, я же знаю, что, кроме Якуба, у тебя никого нет – ни мужа, ни детей, ни внуков. Прости, прости за бестактность, Рут, – он и вправду испугался, что сболтнул лишнее. Но у Руты была какая-то суперспособность – рядом с ней душа будто распечатывалась, и слова лились неудержимым майским дождем, освобождая душу от пыли сомнений.

– О, милый, я жалею, что я так не жила. И то, о чем ты говоришь, – это как раз цена ошибочных выборов, которые я делала снова и снова.

Анджей заинтересованно посмотрел на нее, но Рут не заметила. Ее глаза были полуприкрыты, и вся она словно подалась навстречу городу – как птица, готовая расправить крылья и сорваться в полет, едва ее подхватит волна попутного ветра. Парень терпеливо ждал, когда она заговорит снова. Но Рута молчала, впитывая по капле тихий осенний день, каждый его звук, каждый шорох – все, что она хотела сказать Анджею, уже было сказано. В ящике прикроватной тумбочки в ее комнате лежали два конверта, а уборщица Тася уже знала, кому они предназначены. Руте казалось, что будет очень красиво оставить после себя слова, к которым всегда можно вернуться – бумажные письма могут жить много-много лет, бледнея разве что чернилами, но не смыслами.

– Анджей, ты давно не рассказывал ничего о своей личной жизни, – вдруг перескочила на совершенно другую тему Рута. – Как там твоя девушка? Милена, кажется?

– Ну ты все напутала опять, – рассмеялся парень, хотя в глазах мелькнула грустинка. – И не была она моей девушкой. Так, пару раз сходили на свидание, поболтали…

– И что же не сложилось?

– Трудно объяснить. Внешне все идеально – красивая девочка, неглупая, с ней можно о многом поговорить, напористая такая. Цели, планы: в тридцать – дети, к сорока – недвижимость за рубежом. И вроде бы все правильно, но…

– Но? – Рута приоткрыла левый глаз и сквозь прищур пристально смотрела на Анджея. – Но что?

– Душно мне в этих нацеленных в будущее разговорах. В них будто нет настоящего, нет сегодняшнего дня. Нет импровизации, свободы. Нет ощущения, что я – нужен. Что я живой для нее, а не средство достижения цели.

– И ты сказал ей об этом?

– Попытался. Вышло смешно, – Анджей взъерошил пятерней свои волосы. – Обозвала меня неудачником и заблокировала мой номер.

– Будто бы ты собирался ей названивать, – Рута расхохоталась и тут же почувствовала, как больно отдался смех в подреберье. Охнула и непроизвольно ухватилась за руку парня.

– Что? Где болит? Возвращаемся? – всполошился он.

Анджей очень любил Руту. Это странно, как за несколько месяцев чужой человек успевает стать близким, абсолютно своим, но так случилось. Иногда она напоминала его бабушку, которая укутывала его маленького в уютный флисовый плед и качала на коленях, пока он не заснет, забыв обо всех своих детских печалях и бедах. Иногда он видел в Руте женщину, которая свела бы его с ума, не разминись они в жизни на пять десятилетий. И абсолютно всегда, даже когда Анджей просто думал о своей удивительной подопечной, она была его учителем. Он не мог ее потерять. Не сегодня.

– Ох, нет, угомонись, несносный ты мальчишка, – Рута улыбнулась, хотя было ясно, что боль еще не отпустила. – Лучше помоги поправить подушки. Я как-то неудачно села, видимо, вот и прихватило. Возвращаться мы не будем. Сегодня я не хочу никуда спешить.

– Сегодня какой-то праздник? Ты коварная, – Анджей пытался подшучивать, аккуратно настраивая спинку кресла-каталки так, чтобы Рута смогла устроиться поудобнее и полулежа. – Мы уже полгода вместе, а у тебя все еще есть от меня секреты.

Парень даже не догадывался, насколько он прав. Самую главную тайну этого дня Рута решила оставить себе. Должно же быть у человека что-то очень, очень личное. И может ли быть что-то интимнее ее взаимоотношений со смертью?

– Рута, можно спросить?

– Все что угодно, милый, – она слабо улыбнулась. – Но не вздумай делать мне предложение – не хочу разбивать твое нежное сердце.

Анджей прыснул тихим смешком. Все-таки эта женщина феерична!

– О нет, дорогая, ты для меня слишком роскошна, – начал было он отшучиваться, когда Рута вдруг неожиданно серьезно произнесла. – Пообещай мне, что никогда не будешь думать, будто чего-то или кого-то недостоин. Не бывает ничего слишком. Слишком хорошего, слишком дорогого, слишком страшного. Бывает твое и не твое. И больше никаких критериев..

Он смутился. Рута в очередной раз вывернула его душу наизнанку, встряхнула – как будто запылившийся, весь в крошках плед – и наполнила каждую клеточку свежим ветром и солнцем. Наверное, нужно прожить жизнь, чтобы обрести такую мудрость. И наверное, он еще слишком молод, чтобы разрешить себе абсолютную свободу.

– Я не об этом хотел… – Анджей подбирал слова, пытаясь сформулировать вопрос. – Я… Ты не обидишься?

Рута выжидающе смотрела на него. И парень решился.

– Почему ты отказалась бороться? Я видел твою историю болезни. Год назад было еще не поздно делать операцию. Ты такая сильная, мне кажется, ты бы справилась.

А действительно, почему? Рута никогда не задавалась этим вопросом. Она просто знала, что так – правильно.

– Потому что тогда я не встретила бы тебя и Агнешку, – это прозвучало так искренне, что Анджей ни на секунду не усомнился. – Да, возможно, я прожила бы чуть дольше. Но что за интерес – пялиться в стену собственной комнаты и надоедать старческим нытьем Якубу, за которым я все равно бы не смогла ухаживать?

– Но зато…

– Никаких “но”, молодой человек. Важно, не сколько у тебя времени, а какое оно. Эти месяцы рядом с вами – один из самых счастливых периодов моей жизни. Мне не о чем жалеть.

– Но разве тебе не страшно?

– Ну почему же, иногда бывает, – Анджей внутренне приготовился ее утешать, а Рута вдруг взяла его за руку. – Страшно прямо сейчас – страшно отпустить твою руку и больше не почувствовать ее тепло. Страшно, что на другой стороне не будет этой улицы, машин, звуков. Но ведь будет что-то другое, правда?

– Я не знаю, – голос словно оцарапал гортань, сжатый, сиплый от подступивших слез. – Никто не знает…

– О нет, милый мой, ты знаешь. И я знаю. Все, кто живет сейчас, знают – смерти нет. Знают, но боятся признаться себе в этом.

– Но это же глупо, – запротестовал было Анджей.

– Разве? – Рута хитро улыбнулась. – По-моему, не глупо, а скорее, не по-взрослому. Это как если бы ребенок разбил любимую мамину вазу, спрятал осколки и сделал вид, что так и было. Ну или свалил бы ответственность на кота, потому что уверен – за его проступком ничего не кроется, можно забыть через две минуты. Также и наша жизнь, полная ошибок, горечи, обид, которые мы заметаем под коврик памяти и делаем вид, что ничего не было. Потому что смерть все сведет к нулю. Но нет – все, что мы сделали или даже хотели сделать, оставляет отпечаток, имеет последствия. Помни об этом всегда, дорогой мой Анджей.

Они говорили и говорили, пока над их склоненными друг к другу головами проплывало осеннее небо. Говорили о том, что было бы здорово выяснить, где сейчас Якуб – и Анджей пообещал, что обязательно найдет его и, если кот все еще в приюте, заберет к себе. “Имей в виду, Якуб терпеть не может молоко – только кефир!” – предупредила Рута на всякий случай.

Говорили о том, что если бы можно было перемотать время назад, Рута не сделала бы аборт в свои тридцать четыре – в ответ на нерешительность мужчины, которого любила и тогда, и теперь. Как знать, в какую сторону свернула бы ее жизнь с рождением того ребенка, неважно – сына или дочери. Может быть, сейчас рядом был бы не только Анджей. “Поэтому твои решения всегда должны быть только твоими решениями – они не зависят от поступков других людей, понимаешь? Одиночество – не слишком ли высокая цена за гордость и трусость? Как считаешь?” – наставляла она.

Говорили о том, что минуты иногда равны годам, а года – минутам, и в какой-то момент ты перестаешь понимать, как лучше. Потому что лучше и хуже – всего лишь оценка, из твоей головы, а миру до этого, в общем-то, нет никакого дела – он просто живет, ничего никому не доказывая. “Представляешь, и мы, каждый из нас, – тоже мир. Никому ничего не доказывай, милый, просто живи”, – Рута улыбалась, хотя в уголках глаз мерцали тихие слезы.

– Ну все, – она словно в последний раз огляделась вокруг, пытаясь впитать все краски дня, все отголоски живого города, – кажется, пора. Я устала, милый. Отвези меня в комнату. Пожалуйста.

Анджей толкал перед собой кресло-каталку и маялся тревожным предчувствием. Все было не так. Все вокруг давало подсказки, но он не мог их понять. Оранжевый кленовый лист, оторвавшись от ветки, вдруг спланировал прямо на колени Руты, котенком прислонившись к ее тонким пальцам. Парень почувствовал, что она улыбнулась – и это было похоже на прощание. Даже город словно затих, убавил громкость, и теперь Анджей слышал хрусткий голос каждого камешка под подошвами своих кроссовок. И Рута, его любимая болтушка, искрящаяся смехом и улыбками, даже когда больно, вдруг выключила свет в своих глазах.

В комнате он не позволил ей встать – подхватил на руки, легкую и хрупкую, и очень осторожно перенес на кровать. Рядом уже суетилась Агнешка, подкладывая подушки. Они обменялись почти испуганными взглядами – что происходит?

– Все, все, дорогие мои, все хорошо, – Рута казалась расслабленной и почти не здесь. – Мне нужно поспать. А вы идите, идите. Я в порядке.

– Что бы ты хотела на ужин? – голос Агнешки чуть подрагивал. Она видела это уже много раз. Она поняла.

– А вот теперь, пожалуй, овсянку. Я говорила тебе, что здесь готовят отменную овсянку?

Медсестра наклонилась и поцеловала Руту в лоб. Он был прохладным, от волос пахло осенним солнцем и теплом. “Люблю тебя, хулиганка”, – шепнула Агнешка ей на ухо и, пряча глаза, стремительно вышла из комнаты. Через секунду вернулась – через приоткрытую дверь шикнула остолбеневшему и ничего не понимающему Анджею: “Пошли! Твоя смена закончилась”.

– Но куда? Почему? – в коридоре парень засыпал Агнешку вопросами. – Может, лучше остаться и побыть с ней?

– Нет. Езжай. Если понадобишься, сообщу. Правда, Анджей, едь домой, отдохни. Все будет хорошо, – она попыталась сгладить грубость и осторожно улыбнулась.

Конечно, Анджей не поверил Агнешке. Он крутил педали своего велосипеда, удаляясь от хосписа – словно бежал от правды. От самого себя. От отчаяния и страха, которые влезли в этот прекрасный осенний день своими черными липкими лапами и ухватили его за горло. Солнце полосками мелькало на асфальте, город мчался навстречу. Где-то звучала музыка, в кафе сидели люди, поблескивая боками, проплывали трамваи – живая жизнь. О такой ему всегда рассказывала Рута?

Притормозив у какой-то скамейки возле уличного кафе, где продавались напитки на вынос, Анджей заказал черный чай с мелиссой. Идиотский выбор для предзакатного времени дня, но ему захотелось именно так – просто чай. Картонный стаканчик согревал ладони. Парень устроился на скамейке, вытянул ноги, включил в телефоне музыку – в наушники полилась “Лунная соната”. И так вдруг это совпало с картинкой: золоченые уходящим солнцем окна зданий, еще по-летнему жаркий воздух, который на закате можно увидеть – он весь наполняется сияющими пылинками, и тягучая, словно янтарный мед, обволакивающая мелодия. Анджей чувствовал, как изнутри поднимается теплая волна нежности и любви ко всему живому. И как никогда остро ощущалась хрупкость момента. Бетховенская соната запнулась – пиликнуло уведомление смс. Анджею не хотелось выныривать из солнечной тишины – подождет. Или нет?

Он отхлебнул чай и вдруг почувствовал странное желание выключить музыку. Мигающая на экране точка-уведомление не давала ему покоя. Но и открыть сообщение почему-то было страшно. На самом деле он, кажется, уже знал, что там. И не хотел убедиться в собственной правоте. Анджей помедлил. Солнце уходило, и вместе с ним уходил свет из окон окрестных домов. Сообщение было непрочитанным. “Ничего не бойся”, – проходящая мимо женщина с ребенком лет десяти что-то объясняла сыну, но этот обрывок фразы совершенно точно предназначался ему, Анджею. И он решился.

“Рута оставила тебе письмо” – четыре слова. Всего четыре слова и целая жизнь за ними. Анджей все понял. Он медленно поднялся со скамейки, медленно развернул велосипед по направлению к хоспису. Дрожащими руками взялся за руль. Нет, он не поедет. Он пойдет пешком. Спешить теперь некуда. Анджей слизнул влажную каплю, скатившуюся в уголок рта. Соленая. Он плакал.