Где-то на Алтае

13 октября

– Когда ты вернешься? – Айлу замешкалась и задала традиционный утренний вопрос уже закрывшейся двери. Муж поехал на работу. Она услышала, как во дворе заурчала старенькая “Лада” и, отфыркиваясь и чуть пробуксовывая, двинулась по привычному маршруту. Борис, муж Айлу, устроился охранником-экспедитором в единственный крупный магазин в их селе, когда единственный же завод, где пахали почти все толковые мужики, несколько лет назад закрылся. Она вздохнула, вспоминая тот день: Боря тогда вернулся совершенно растерянным, положил на кухонный стол довольно крупную сумму – как две своих обычных зарплаты, высыпал из карманов мелочь и застыл. Руки повисли плетьми. В глазах едва ли не слезы.

– Все, – выдохнул он. – все, Айлу. Больше у нас ничего нет.

– Тебе премию дали? – обрадовалась она, еще не понимая. Слухи о закрытии завода по селу гуляли давно, но никто не верил. Как же можно? Столько людей, семей от этой работы зависят. – Как здорово!

Борис покосился на ее уже округлившийся живот – они ждали младшую дочь – и тяжело вздохнул: “Нет, Айлу. Это не премия. Нет больше завода. И работы у меня нет”. Она, тогда еще заряженная на жизнь – все-таки у беременных оптимизм порой буквально прет изнутри, что тут поделаешь, гормоны, отмахнулась: “Ерунда. Что-нибудь придумаем. Ты у меня вон какой, умный и рукастый”. Вот если бы сейчас – уже зная, как все будет – вернуться в тот день, она нашла бы другие слова. Она бы убедила мужа уехать, попытаться, как попытались самые отчаянные его знакомые и друзья – и ничего, большинство справились, как-то прижились в городах, как-то обустроились. Да, и жилье съемное почти у всех, и работают почти без выходных, но все лучше, чем здесь, в умирающем алтайском селе, где по улицам между опустевшими домами, весело отражаясь в пустых глазницах окон, гуляло еще яркое октябрьское солнце.

– Мам, маам, – за спиной зазвенел голос Лены, старшей дочери. Ей почти четырнадцать. Хорошая девчонка растет, помощница. – Нам в школу надо по сто пятьдесят рублей сдать. Какой-то там праздник готовят к началу ноября. Сегодня надо, мам…

Айлу достала кошелек из кухонного шкафчика. Черт, три сотенных бумажки. До Бориной зарплаты еще два дня – обычно дают пятнадцатого, хотя пару раз задерживали. Отдать сейчас сто пятьдесят рублей Лене? Или позвонить учительнице и объяснить, что деньги будут чуть позже? До ноября еще полмесяца, не должно быть критично.

– Лен, я позвоню сейчас Алевтине Георгиевне, скажу, что ты попозже принесешь, хорошо?

Дочь разочарованно пожала плечами и юркнула в детскую. Это была самая большая комната в доме, где жили все четверо их с Борисом детей – Лена, восьмилетние двойняшки Костик и Виталик и младшая Вика, которой скоро четыре года. Айлу черпала силы в мыслях о детях. Не жалела ни минуты о том, что привела их в мир, хотя, конечно, корила себя и иногда Борю за бедность, в которой они погрязли всем семейством, за безнадежную какую-то невезучесть, за несбывшиеся мечты.

– Уедем на юг, – Боря кружил ее, совсем еще юную и тонкую, на руках, купаясь в волнах счастливого смеха, – а хочешь, и в Москву уедем! Мы увидим весь мир! У нас будет много детей! Много денег! Много счастья!

Айлу невольно вздрогнула от этого воспоминания. Оно звенело хрустальными осколками в ее голове и будто на мгновение приоткрыло дверцу в далекий летний день, вскоре после школьного выпускного, когда Борис сказал, что им надо пожениться. Зачем надо? Почему надо? Какая разница в восемнадцать лет? Хочется бежать быстрее ветра навстречу счастью, держать кого-то за руку, мечтать о самых невероятных вещах – надо же было придумать такое: уедем в Москву – и ничего не бояться. Ну и потом, она в те годы о будущем не задумывалась вообще, не представляла, как устроена взрослая жизнь, и слепо верила Боре. Который точно также ничего не знал. Они были счастливы, очень счастливы в тот день – голову кружили ароматы набирающего силу лета, и все казалось таким понятным и естественным. Таким достижимым. И сейчас, обнаружив себя тридцатипятилетней уставшей женщиной, которая механически перебирает в шкафу детские вещи, Айлу вдруг четко осознала – она несчастна. Давно и глубоко несчастна.

Дело было не в муже. И не в детях, которых она любила так сильно, что порой задыхалась, беспомощно барахтаясь в теплом, вязком киселе болезненной нежности. Дело было в ней самой. Её словно не существовало отдельно от семьи. Словно ее собственные мечты и желания размазало широкими мазками по чужим жизням – а больше ничего своего, как оказалось, у нее и не было. Айлу горько усмехнулась: “Пустые мечты, несбыточные планы – большое достижение к середине жизни, не поспоришь”.

Надо сварить суп. Уютное бульканье куриного бульона, запах измельченной на крупной терке моркови, терпкие брызги лукового сока – вот что составляло смысл ее дня. Картофель – кубиками, немного пахучего укропа. Дети любят этот суп, Борис – тоже. А она сама? Айлу не могла сказать ни да, ни нет. Она привыкла к такой жизни, как привыкаешь к тому, что у тебя зеленые глаза или волнистые волосы. Смысл сопротивляться? В конце концов куриный суп не так уж плох.

– Боже, о чем я думаю? – пробормотала Айлу себе под нос. – Какой суп? Детей надо в школу отправить.

Каждое утро, кроме выходных, выглядело одинаково: она провожала мужа на работу, потом быстро собирала бутерброды в школу для старших детей, а маленькую Вику вела в детский сад. Близкое расположение и школы, и сада было одним из немногих достоинств жизни в селе. Айлу изучила эти маршруты до мельчайшего камешка под ногами и со временем возненавидела – неизменный пейзаж навевал такую глухую тоску, что в особенно мрачные дни она едва сдерживала рыдание, возвращаясь домой, в свою любимую клетку. Маленькие комнаты, старая мебель, поблекшие цветочки на обоях – очень скромная, почти невидимая жизнь. Время в этих стенах сжималось в точку – кажется, только открыла глаза, успела моргнуть пару раз и уже нужно укладывать детей. Сплошная полоса бытовухи, кастрюль, некрасиво вытянувшихся на бельевых веревках простыней, облупившихся обоев и застывшего серой тенью в углу комнаты ожидания. Чего она ждала? Айлу не могла объяснить даже себе. Чудес? Но их не бывает. Перемен? Это тоже что-то из категории чуда.

– Борь, а что будет дальше? – спрашивала она иногда по ночам мужнину спину и по тому, как он сжимался в пружину, понимала ответ. Ничего не будет. Не с ними. Такая жизнь.

Айлу всегда была немного не здесь. Сейчас ее руки нарезали тонкими кружками обычную вареную колбасу, укладывали их на тонкий слой майонеза поверх хлебного ноздреватого ломтя, а мыслями она плутала в прошлом. Там уютнее. Еще не навалилась безнадега. Еще не разлилась между ними с Борисом пустота, которую Айлу так тщательно теперь заполняла рутиной и пустыми, ничего не значащими разговорами. Еще не случилось в ней самой надлома и прошлые зеркала изредка улавливали светлую улыбку, которая каждый раз превращала Айлу в восемнадцатилетнюю девочку с летнего луга. Теперь, в ее реальном мире это ощущение возвращалось все реже и реже – словно внутри ее сердца разрасталась черная дыра, пожирающая радость каждого дня, стирающая воспоминания невидимым ластиком. Она почти не ощущала себя живой, механически выполняя домашнюю работу, целуя в колючую щеку мужа, когда он возвращался с работы и, переодевшись в унылого цвета спортивный костюм, садился ужинать. Теплом наполняли только объятия детей, но и эта ниточка с жизнью вот-вот грозила оборваться – старшая дочь уже уворачивалась от материнских рук, не догадываясь, что даже короткое прикосновение дарит Айлу повод остаться здесь, а мальчишки, подрастая, впитывали отцовскую отстраненность и угрюмость. Айлу все понимала – Борису тяжело. Ничего не осталось от того мальчишки с летнего луга – погас взгляд, жизнь навалилась всем весом больших разочарований и маленьких трагедий. Подломила. Лишила его мечты. Не оставила надежды. Но ей-то что с этим делать? Ей-то как быть?

– Мам, маам, – откуда-то издалека прозвучал Ленин голос. – Мы готовы.

Айлу вынырнула из своего внутреннего мрачного мира, не сразу сообразив, что ей нужно сделать, и растерянно уставилась на дочь. Как же она похожа на Бориса! Те же темные, чуть раскосые глаза, жесткие – не очень хорошо для девочки – прямые волосы, которые Лена с трудом укрощала с помощью заколок и невидимок, мягко очерченный розовый рот, почти не умеющий улыбаться. Но при всей своей подростковой колючести старшая дочь напоминала ей хрупкий, небесного цвета прострел – весенний цветок с золотой сердцевинкой на словно припудренном пухом коротком стебле. Больше всего Айлу хотелось обнять Лену, защитить от сложного взрослого мира, но вместо этого она нахмурилась: “Опять шарф не взяла, да?” Дочь выразительно закатила глаза и фыркнула. “Ну точно, строптивая юная лошадка”, – мысленно улыбнулась Айлу, а внешне, собрав губы в скорбную складку, механическими движениями укладывала в школьные рюкзаки ланч-боксы с бутербродами. Мальчишки тоже уже собрались и вертелись возле сестры, готовые наперегонки рвануть из дома и раствориться в осеннем утре.

– Константин, Виталий, – прикрикнула Айлу, пытаясь угомонить сорванцов, – вы давайте-ка поосторожнее. По лужам не шастать, в грязь не лезть! Слушайтесь Лену. Куртки новые! – уже в спину убегающим сыновьям крикнула она.

Дались ей эти куртки! Ну что она за мать? Айлу беспомощно смотрела на застегивающую ботинки дочь и не понимала – как она, взрослая и неглупая, в общем-то, женщина могла так бездарно распоряжаться своими чувствами? Вместо объятий – холодные слова-тычки. Вместо искренности – попытки держать лицо. Вместо пожелания хорошего дня – какие-то дурацкие куртки.

– Мам, – Лена подхватила свой рюкзак и собралась уходить, – ты не забудь позвонить в школу. Ну про деньги-то… И Вику в садик надо отвести. Она еще, кажется, не проснулась даже. Опоздаете.

Айлу быстро-быстро закивала, чувствуя, что в горлу подступают слезы. Порывисто обняла дочь и почти вытолкнула за двери. Лишь бы остаться одной. Лишь бы не дать себе разрыдаться. Надо сварить куриный суп. Все можно исправить куриным супом.

Быстрые шаги Лены удалялись. “Парни, ждите меня!” – донеслось до Айлу с улицы. Приступ паники отступил. Она сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и почувствовала себя лучше. В детский сад они с младшей Викой явно опаздывали. “Ну и черт с ним, – решила Айлу. – Пусть спит маленькая. Ничего не случится из-за одного дня дома”. Она на цыпочках подошла к двери в детскую, заглянула внутрь – Вика, звездой раскинувшись на первом “этаже” двухъярусной кровати, показалась ей ангелом. Русые, чуть вьющиеся волосы рассыпались по подушке, от длинных ресниц на пахнущие персиками щечки ложилась нежная тень. Дочь улыбалась во сне так безмятежно, что и Айлу невольно улыбнулась. Все-таки дети – это такое счастье!

Часы над кухонным столом натикали почти восемь утра. Лучшее время суток – можно ненадолго представить, что все в порядке. Айлу заварила свежий чай. Несколько глотков и придется звонить Алевтине Георгиевне, завучу школы, где учатся ее дети, и по совместительству классной руководительнице Лены. Контактов со школой Айлу избегала всеми способами. Не могла избавиться от ощущения, что эта система выстроена как-то неправильно, по-уродски и питается сломанными детскими душами. Но сейчас придется собраться силами и постараться решить вопрос за пару минут.

– Слушаю, – в трубке прозвучал бархатистый, словно засахаренный голос. Если бы Айлу не знала, что на том конце неприятная внешне женщина с серой бугристой кожей, редкими, выкрашенными в дерзкую рыжину волосами и ледяными глазами, она была бы очарована.

– Алевтина Георгиевна, доброе утро, – затараторила Айлу, – это мама Лены. Я буквально на минуточку. Хотела предупредить, что деньги на ноябрьский праздник дочь принесет через пару дней, хорошо? Сегодня только тринадцатое, думаю, мы успеваем…

– Айлу Кулаевна…

– Кучалаевна, – автоматически поправила Айлу и тут же вздрогнула от собственной смелости.

– Не перебивайте, – в голосе завуча звякнула сталь, – я так и сказала. Так вот, Айлу Кучалаевна, я, конечно, пойду навстречу, хотя все дети уже принесли деньги. Сумма мизерная. У вас она вызывает затруднения?

– Да нет же, – зачем-то начала оправдываться Айлу, – дело не в этом…

– Конечно, не в этом, – медовый до тошноты голос проникал под кожу, разливался горячим ядом по венам, обжигал обидой. – Дело в том, что большинство родителей в состоянии планировать семейный бюджет так, чтобы минимальные средства, которые иногда нужны школе, были всегда. Кстати, если хотите, Айлу Кучалаевна, могу похлопотать за вас – у нас открылась вакансия уборщицы. Деньги небольшие, но и работа несложная – знай маши тряпкой…

В трубке повисло молчание. Кажется, Алевтина Георгиевна сама поняла, что перегнула палку, и сейчас искала способ завершить разговор. Айлу молчала, оглушенная хамством совершенно посторонней тетки, которая скомкала ее жизнь, как неудавшийся черновик, и швырнула в черноту мусорной урны.

– Хорошо, Айлу Кулаевна, я вас поняла. Пусть Лена приносит деньги не позднее двадцатого октября. Это крайний срок. Всего доброго, – завуч отключилась.

Айлу хотелось кричать. Хотелось накинуть пальто, пробежать два квартала до школы, ворваться в кабинет к этой высокомерной стерве и вцепиться в рыжие пакли. Она вскочила, сжав маленькие кулачки, потом снова села на старенький диван. Снова сорвалась, резко направилась к входной двери и вдруг обмякла, прислонившись к косяку. Расплакалась.

– Маам, а что ты плачешь? – маленькая, теплая после сна ручка ухватилась за ее безвольные пальцы. Это Вика проснулась и выбралась из постели. Айлу старалась скрывать от домашних свои истерзанные чувства, поэтому, наскоро вытерев слезы, нацепила и так уже намертво приросшую маску всем довольной матери семейства и чуть виновато улыбнулась дочери: “Все хорошо”. Вика недоверчиво посмотрела на нее – не поверила, но очень быстро отвлеклась разговорами о том, что полезнее на завтрак – каша или мороженое. По детской логике побеждало мороженое, но за неимением пришлось варить кашу. Айлу тоже немного отвлеклась и даже повеселела. Неприятный разговор с завучем перекочевал в прошлое – наплевать, что будет думать о ней какая-то неадекватная тетка. Может, у нее в жизни нет никакой радости, вот и ищет повод отыграться хоть на ком-то, а тут такая удобная жертва – тихая неконфликтная Айлу.

Природа человеческих взаимоотношений для Айлу всегда оставалась сокровенной тайной. Сколько бы она ни силилась понять, почему один человек излучает свет и грязь чужих душ к нему не прилипает, а другой, тоже светлый, цепляет на себя всякую гниль. И главное – откуда она, гниль эта, берется в людях, ведь все приходят в этот мир одинаково испуганными и нуждающимися в любви. Разве не правильнее держаться друг друга, подставлять плечо оступившемуся собрату, беречь божественную искру в своей душе? Что меняет наши внутренние настройки? Семья? Общество? Школа? Все вместе? Неужели и ее дети, выросшие в доме, где все чаще бывало холодно, однажды посмеют с кем-то разговаривать так – через губу, презрительно, поставив себя на десять ступенек выше? Нет, невозможно. Она мельком глянула на младшую дочь – за кухонным столом Вика с аппетитом уплетала манную кашу вприкуску с ломтем серого хлеба, щедро смазанным вареньем из жимолости. Айлу варила его только ради девчонок – они обе обожали жимолость, в сезон могли есть ее горстями, и от их ладошек потом еще долго чувствовался лиловый аромат горечи. “Вот и вся моя жизнь, как эта жимолость, – подумала вдруг Айлу. – Горчит, сколько сахара не сыпь”.

– Дочь, каши добавить? – она улыбнулась и почувствовала, что давший крен день начал выравниваться. Она справится. Конечно. Она всегда со всем справляется.

Вика отрицательно помотала головой, запихивая в рот последнюю ложку каши, и потребовала мультики. Нормальное желание ребенка, который прогуливает детский сад. Айлу проводила девочку в детскую и включила на стареньком ноутбуке часовой сборник “Маши и медведя”. А теперь суп.

Под уютное шкворчание на сковороде мелко нашинкованной моркови Айлу думала обо всем сразу и в то же время ни о чем. Бывает такое состояние, когда душа засыпает и ты вроде бы живой, но в то же время ничего не чувствуешь. Защитная реакция. Пластырь и от несбывшихся мечт, и от смертельных ран сегодняшнего дня. Не сказать, что помогает, но других вариантов нет. Она заперта в этом слабом теле, в этом тоскливом месте, на этой равнодушной планете. Если бы Айлу могла признаться мужу в своих чувствах, наверное, было бы легче. Но она молчала. Не хотела тревожить, потому что толку от этих признаний? Что может изменить Боря, такой же заложник обстоятельств? Ему будет лишь больнее. Айлу старалась никому не причинять боль, лучше уж самой перетерпеть, перемолчать.

– Мам, мы дома, – от порога раздался голос Лены.

Странно, никакой веселой суеты у дверей, болтовни и шушуканья. Что-то случилось. Айлу ринулась навстречу, засуетилась, как курица-наседка. Старшая дочь с напряженным лицом стояла в прихожей, так и не разувшись. Рядом Костик, тоже какой-то притихший. Из-за их спин выглядывала виноватая мордаха Виталика.

– Ну? Рассказывайте, – Айлу строго смотрела на детей.

– Мам, они не виноваты, – Лена, как всегда, выступила миротворцем. – Они правда не виноваты. Это все Васька из восьмого со своими дружками. Они цепляются к малышам, вот и…

Айлу вглядывалась в лица сыновей – вроде бы целы, ни ссадин, ни синяков. Значит, не подрались. Что тогда? Виталик бочком-бочком вышел из укрытия и явил себя матери. Господи, рукав у куртки в хлам! А через неделю-две обещают похолодание. На замену нет никакой, даже совсем старенькой куртешки. В чем же он ходить будет?

– Мам, так вышло, – Виталик шмыгнул носом и потупил глаза. – Они деньги просили, а у нас же нет. И тогда. Васькины друзья держали, а он ножиком рукав этот…

Тут только Айлу заметила, что куртка действительно порезана. Ножом! В школе – с ножом!

– А вы где были? – пытаясь заглушить ужас и черные мысли о том, что еще могло бы быть, она напустилась на Костю и Лену. – Вы что, заступиться не могли?

– Да мы в раздевалке задержались. Виталя выскочил на улицу раньше, – начал оправдываться Костик, а Лена, смерив мать ледяным взглядом, сняла куртку и прямо в обуви прошла в комнату. Громыхнула дверь.

“Боже мой, боже! Мой мальчик – и какие-то придурки с ножом!”, – внутри металось отчаяние, но Айлу уже включилась в режим “новая куртка”.

– Ты понимаешь, что куртка денег стоит? И где теперь их брать? Голый ходить будешь! – вопила темная сторона Айлу, хотя ей больше всего хотелось обнять сына, успокоить и защитить. – Одной надо деньги на праздник, тебе теперь на куртку новую. Двух недель не относил, остолоп!

Виталик смотрел на мать обиженными глазами. Сейчас она была для него страшнее Васькиной компании – слова кромсали его доверчивую душу ничуть не хуже ножа, от которого пострадала новая, будь она трижды проклята, куртка. Костик тоже растерялся. С одной стороны, мама была права – новые куртки теперь стоят недешево, даже он, ребенок, понимал это. Но с другой – Виталик ведь не виноват.

– Идите в свою комнату, и чтоб глаза мои вас не видели до вечера. С отцом сами будете объясняться, – Айлу не узнавала свой голос. Что с ней такое творится? Откуда взялась эта ненависть – и к себе самой, и к мужу, и к детям?

Мальчики понурыми тенями скользнули в детскую. Айлу шагнула было за ними – обнять, попросить прощения, плакать вместе. И черт с ней, с этой курткой, главное, что сам жив и не сильно испугался. Ведь не сильно? Но как сейчас посмотреть в глаза детям – после всего, что она наговорила. Темная Айлу внутри подначивала: “Зайди. Прикажи им отработать куртку – пусть моют полы, что угодно пусть делают, пусть заткнутся. И нечего сопли распускать!”. Господи, как же она может так думать про своих детей? С каждым из них у нее было одно дыхание; с каждым – общая кровь. Она любит своих детей. Больше, чем куртку.

Айлу не понимала, что с ней происходит. Внутри словно сошлись в последней схватке свет и тьма, и сейчас на кону была ее душа: восемнадцатилетняя Айлу с летнего луга пытается удержать рвущуюся наружу темную Айлу, и если она вырвется, все рухнет. Не останется ни малейшего шанса сохранить слабеющее тепло домашнего очага, хрупкую близость в разговорах с мужем, надежду на завтрашний день. Ведь должен случиться этот день, когда им не нужно будет больше выживать.

– Ну и что ты, что ты сделаешь? – голосом ненавистной Алевтины Георгиевны потешалась темная Айлу. – Может, и правда в поломойки подашься. Дело-то нехитрое. На куртку заработаешь. Месяца за два.

– Заткнись! Заткнись немедленно! – Айлу пыталась сопротивляться. – Я не позволю так с собой. Я не заслужила.

– А что ты заслужила? Медаль, что ли? – тьма внутри хохотала. – Ты ни на что не способна. Только рожать и годишься, да и то, что это за дети? Нет бы морду расквасили этому Ваське, а они только ныть и умеют. Все в мать.

– Да откуда ты вылезла вообще, мразь? – Айлу чувствовала, что сходит с ума. Никогда она не вела диалогов с собой. Никогда не прислушивалась, что там, в дышащей на ладан душе происходит. Никогда не думала о том, что нищета может превратить человека в хамоватое и жестокое чудовище, выстудить даже любовь. Выходит, никакие это не внутренние монстры, не психическое расстройство. Это она, Айлу, превращается сейчас в сельскую хабалку. Она, мечтавшая о большой счастливой семье и верившая, что ей на все хватит сил. Она, которая так старалась для всех быть хорошей, отзывалась на любую просьбу, бросала свои дела, если нужно было помочь. Это в ней кричат все невыплаканные слезы, все подавленные обиды – и нет им числа. Айлу проиграла. Вся ее жизнь стоит не больше детской куртки, но и купить ее заново она не сможет.

“Им будет лучше без меня”, – стрельнула в висок простая в своей гениальности мысль. Ну конечно! Она не боец, она больше не может и не знает, как остановить нарастающую внутри тьму.

“Им будет лучше без меня”, – Борис еще молодой, интересный мужчина. Он встретит женщину, которая будет больше заслуживать любви и сможет дать ему больше.

“Им будет лучше без меня”, – Лена уже большая, поможет отцу. Готовить она умеет, а куриный суп получается даже вкуснее.

“Им будет лучше без меня”, – мальчики все равно не простят ее за сегодняшнее, сколько ни пытайся. Она нарушила все правила – она причинила боль. Осознанно. Она выплеснула свое недовольство жизнью на детей.

“Им будет лучше без меня”, – Вика… Нет, лучше не думать об этом.

“Им будет лучше…” – какой все-таки Боря молодец, что сделал лестницу на чердак из кухни. Очень удобно. Раньше на чердак можно было подняться только с улицы, зимой это пытка. То ли дело теперь – опустила лестницу, три шага влево от плиты и можно наверх.

“Им будет лучше…” – как тут холодно. Странно, день вроде бы неплохой, солнце, до морозов еще далеко. Черт, что это громыхнуло? Кто тут оставил ведро?

“Им будет лучше…” – так, вот Борины инструменты, осторожно, ничего не уронить бы. А, вот она…

Айлу не умела вязать петли, неумело путалась в веревке, но все-таки что-то получилось. “Им будет лучше…” – она не сомневалась, что все делает правильно. Сквозь морок отчаяния снизу долетел приглушенный голос Лены: “Мам, что тут у тебя? Мам! У тебя морковка сгорела, воняет на весь дом!”. Следом грохот. “Наверное, обожглась, – дернулась Айлу, но порыв мчаться на помощь дочери убаюкала странная, будто чужая мысль. – Им будет лучше…”.

“Мам, ты где?” – в голосе Лены задрожала тревога. Как неприятно ощущать веревку на шее, царапает. Быстрые шаги к лестнице. Неужели она решится? Руки сами привязывают другой конец веревки к какой-то перекладине. Не свалиться бы – она взобралась на не очень надежные ящики, составленные друг на друга. “Мам, мам!”, – сколько же там ступеней? Какое долгое время. Айлу боялась закрыть глаза. Светлый потолок, аккуратные стеллажи вдоль стены – по одну сторону Борины, с инструментами, по другую ее, с банками-склянками. “Им будет лучше… – убаюкивал внутренний демон, подбадривал. – Им будет лучше…”

– Мама, что ты?! – Айлу обернулась на страшный крик дочери, успела увидеть животный ужас в ее глазах, и ящики пошатнулись. И стало темно.