Часть 119
4 января 1995 года, 1 4 : 0 5 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Известие об аресте господина Черномырдина и иных деятелей развитого воровского либерализма взбудоражило не только страну, но и Государственную Думу, уютно расположившуюся в здании на Охотном ряду. Впрочем, еще до этого произошли события в бывшей Югославии, которые прямо не касались Российской Федерации, но при этом самым активным образом возбудили как почвеннические, так и антипочвеннические настроения в депутатских массах.
Либералам и примкнувшим к ним бесцветным неопределившимся, та история была как острым ножом по причиндалам; их оппоненты, напротив, возрадовались той порке, какую сначала получила натовская авиация, а потом и их так называемые миротворцы. По этому поводу случилось несколько бурных перепалок, временами переходящих в потасовки. «Чему вы радуетесь?» — кричали думские смердяковы своим политическим противникам, что ликовали по поводу имперских побед и успехов воспрянувших духом боснийских и краинских сербов. А в ответ летели слова о том, в каком месте их оппоненты видели просвещенную американскую демократию, которая устроила на Балканах кровавую бойню, лишь бы посильнее насолить нелюбимым «маленьким русским».
Ну а потом бурные прения в Думе (и не только) стихли сами собой, потому что события в бывшей Югославии перешли в политическую плоскость, западные «миротворцы» там закончились как явление, а у боснийских мусульман радикального Алию Изетбеговича сменил вполне умеренный Фикрет Абдич. И тут оказалось, что после того, как убийцы и грабители вывешены на просушку, а длинные руки Запада обрублены по самые плечи, православные и мусульмане вполне себе могут жить в мире, не вступая в кровавые междоусобные конфликты. Фактор Хорватии при этом был вынесен за скобки, ибо свои земли краинские сербы у усташей уже побрали, а на большее не замахивались, так как подобное им запретил галактический император Сергий из рода Сергиев. И в то же время всем понятно, что стоит Туджману и его генералам нарушить необъявленное перемирие, и тут же на Загреб обрушится имперская карательная экспедиция, после чего отрезанные головы тамошних правящих обормотов сложат в кучку так же, как в Сараево уже сложили головы приспешников Изетбеговича.
И вот совсем недавно Империя одним исполинским рывком приблизилась вплотную к России. Для одних в Думе это стало исполнением самых затаенных желаний, для других — крушением всех жизненных перспектив. Как дальше жить этим людям, если больше нет привычной Америки, а над Россией простерлась защищающая железная длань императора Галактики? Под психосканером высокого разрешения вся эта либеральная гоп-компания, густо обсевшая центральные районы Москвы и Питера, выглядит будто стая крыс, угодивших в смертельную ловушку. И бежать им некуда: в Америке, прежде выглядевшей убежищем для всех сирых и убогих умом, теперь вместо милейшего Билла Клинтона в Белом Доме сидит ужасный Франклин Рузвельт, лучший друг Сталина и сам почти коммунист…
Кстати, насчет Клинтона. Исходя из принципа «ты ответственен за тех, кого победил», я имел с шалуном Билли частную беседу, в первую очередь, для того, чтобы объяснить, какая потусторонняя тварь обитала в теле его жены и почему она не пережила единственной встречи с мисс Зул и Коброй. В ответ, откровенность за откровенность, тот сказал, что вообще-то Хиллари была совсем не в его вкусе, и он сам не понимает, что на него нашло, когда мимолетная интрижка со случайной знакомой вдруг превратилась в брак на всю жизнь. И гулял от жены налево он как раз потому, что была она ему чужой, и в тоже время со страшной силой тянула его наверх — сначала в губернаторы Арканзаса, а потом и в президенты. Развод в Америке равен политической смерти, а такой судьбы себе шалун Билли не хотел, ведь так приятно ощущать себя самым главным человеком в самой главной стране мира. Одним словом, поговорили, расставили все точки и запятые, после чего я предложил своему собеседнику, раз уж тому хочется стать писателем, в художественной форме изложить собственную биографию под предварительным названием «Как я стал президентом», дабы вскрыть потайные извивы и язвы американской политической жизни. Единственное условие — писать обо всем прямо, не врать и ничего не бояться. Такая его личная блин-клинтоновская необременительная епитимья.
Впрочем, несмотря на отставку шалуна Билли, и Шереметьево по-прежнему регулярно принимает и отправляет рейсы (в том числе в Америку), и Брайтон Бич никуда не делся, так что, если кто желает эмигрировать, скатертью дорога, плакать никто не будет. Только вот во времена Рузвельта Америка принимала в качестве иммигрантов людей работящих, с научными талантами и деловой хваткой, а нынешняя либеральная диссидентура состоит по большей части из артистов разговорного жанра в пользу демократии и жуликов вышесредней руки, чье рыло в пуху по самую ширинку. Представляю себе разговор такого деятеля, к примеру, мистера Роднянски, с суровым иммиграционным чиновником рузвельтовского разлива… От ворот поворот и посадка на обратный рейс более чем вероятны, ибо в нынешней Америке и своих либеральных режиссеров столько, что можно солить впрок. Остается только Израиль, где я ничего не менял. Своих единоплеменников и даже просто сочувствующих с поддельной еврейской родословной там пока принимают без всяких ограничений. И это правильно — должно же быть на планете Земля место, где люди с деструктивным мироощущением будут у себя дома и получат возможность есть поедом друг друга, а не назначенных в жертвы представителей вмещающих этносов.
«Погоди, Серегин, — остановила мои размышления энергооболочка. — А что, если этот твой отстойник переполнится, и его содержимое пойдет завоевательной войной на соседние страны региона? К тому же больным вопросом в тех краях являются незаконные еврейские поселения на территории Западного берега реки Иордан и так называемой палестинской автономии, которая, согласно нереализованной резолюции Совбеза ООН, должна превратиться в самостоятельное независимое государство. В Основном Потоке такого не могло случиться никогда, потому что израильское лобби в странах Запада препятствовало этому руками и ногами. Однако в этом мире, где американская военная мощь благодаря твоим действиям выпала из обращения, как бы не случилось так, что уже соседние арабские страны пойдут завоевательной войной на еврейское государство, чтобы под корень извести ненавистный им нарыв на теле региона. Не думаю, что твой Патрон одобрит свершившийся Холокост».
«Холокоста не будет, — отрезал я, — как и израильского завоевательного похода на соседние страны. Первого не допущу я, ибо любое решение этого вопроса в национальном разрезе будет истинной мерзостью, а второе и в самом деле невозможно без массированной силовой и политической поддержки извне. Мне и в самом деле интересно, возможно ли создание такого еврейского государства, которое не будет проблемой и угрозой для всех своих соседей, или это ненаучная фантастика. И все об этом».
«Понятно, Серегин», — изрекла энергооболочка и отключилась.
Тем временем, пока я так размышлял, настроения в Думе достигли точки кипения, когда спикер Иван Рыбкин (тот еще бесцветный политический слизень) объявил, что взамен изъятого императором Галактики господина Черномырдина президент Ельцин предлагает кандидатуру нынешнего директора службы внешней разведки Евгения Примакова. И что тут началось: крики одобрения со стороны коммунистов и вообще левых, а также обезьяньи вопли протеста их оппонентов. И сколько Иван Рыбкин ни стучал председательским молотком — все было без толку. Чтобы привести в чувство эту стаю бабуинов, требовался как минимум выстрел из гаубицы. И только фракция ЛДПР, следуя указаниям своего вождя, вела себя спокойно и выдержанно (что резко контрастировало с их обычным образом действий), да так, что это привлекло всеобщее внимание. Постепенно вопли стихли, и господа депутаты уставились на Владимира Жириновского, который с загадочной усмешкой на губах направился к трибуне. И сразу всем стало понятно, что ему есть что сказать по обсуждаемому вопросу, в котором ничего не понимают ни так называемые демократы, ни разные левые.
— Господа! — изрек Жирик в зал. — Должен сказать, что фракция ЛДПР будет в полном составе голосовать за это предложение, потому что такого премьер-министра, как господин Примаков, требуют интересы многострадального российского народа. Напротив, худшим премьером, чем господин Черномырдин, мог быть только его предшественник господин Гайдар. Пьяные бабуины в посудной лавке вели бы себя деликатнее, чем эти двое в российской экономике. Производство падает, цены на все растут, пенсии и зарплаты остаются на прежнем уровне, а правительство у нас думало только о том, где бы еще набрать новых кредитов, за которые, несомненно, придется расплачиваться грядущим поколениям, и как бы поглубже лизнуть в задницу дядю Сэма, чтобы получить его одобрительное похлопывание по плечу. Мерзость! Однако теперь с этим покончено. России нужен такой премьер-министр, который бы поднял с колен нашу промышленность и сельское хозяйство, дал надежду народу на лучшее будущее и защитил всех тех, кто сейчас страдает от беспредела и разных неустройств. Господа Ельцин, Гайдар и прочие апологеты дикого рынка обещали нам коммунистический, то есть, простите, капиталистический рай и молочные реки в кисельных берегах, а дали обнищание народных масс, падение экономики, долговое бремя и галопирующую инфляцию, приправив это ядовитое блюдо острым соусом из боевых действий по восстановлению конституционного порядка в Чеченской республике. Если бы не своевременное и уместное вмешательство имперских штурмовых и егерских частей, то российские войска в Грозном были бы разгромлены и понесли тяжелые потери. А ведь это не только абстрактные цифры убитых, раненых, пропавших без вести или попавших в плен — это чьи-то сыновья, отцы, мужья и братья, а потому у каждой такой статистической единицы имеется фамилия, имя, отчество и человеческое лицо. Человечнее надо быть, господа рыночные либералы, потому что за строчками ваших отчетов всегда находятся живые люди. Россию, в том состоянии, до которого ее довели вы, стыдиться, простите за тавтологию, не стыдно. Однако другой родной страны у наших с вами сограждан в запасе нет, а потому за ту, что есть, следует биться, не жалея ни сил, ни крови, ни самой жизни! А вы, господа, можете биться только за прибыли международного и местного капитала, а на страну вам плевать, поэтому решено от власти вас отстранить и поставить в угол, как нашкодивших детишек. Российской экономикой должен управлять умный человек с академическим складом ума, не обремененный ни марксистскими, ни рыночными догмами, способный в любой конкретный момент определить, сколько, чего и кому нужно вешать в граммах. Господин Примаков как раз полностью отвечает этим требованиям, и поэтому фракция ЛДПР будет голосовать за его кандидатуру…
На этом патетическом моменте зал заседаний огласили громкие овации, перемешанные с криками «Долой!» и «Позор!». Впрочем, Вольфычу и то и другое было как с гуся вода, как и положено хорошему политику, к хуле и похвале он был абсолютно равнодушен, по крайней мере, внешне. Сказал в лицо политическим оппонентам из так называемых проправительственных фракций все, что о них думает, и наслаждается произведенным эффектом в виде обезьяньих ужимок, перекошенных в ненависти рож и летящей из ртов слюны, как у бешеных псов. В следующем акте этой пьесы по расписанию должна была последовать рукопашная, ибо эмоции господ депутатов требовали выхода, и так и получилось, потому что на защиту своего лидера встали члены фракции ЛДПР. В британском парламенте на такой случай предусмотрены приставы с дубинками, выточенными из лучших сортов дуба, дабы их ударами вразумлять ополоумевших народных избранников. А вот в Российской Думе в руках у Ивана Рыбкина имелся только председательский молоток, которым тот колотил без устали по ни в чем не повинному столу, но опять же без толку. Господа депутаты к порядку призываться не желали категорически. Первобытная же демократия, итить ее за ногу — ведь именно так, в кулачном бою, стенка на стенку, решались все важные вопросы на новгородском вече. У кого больше сторонников, готовых биться не жалея пролитой крови и разбитых рож, тот и победит оппонентов в голосовании. И что теперь со всем этим делать — не накладывать же на драчунов заклинание стасиса? А кто потом решение принимать будет?
Превратив просмотровое окно в полноценный портал (получилось нечто вроде императорской ложи) я для начала набросил на дерущихся депутатов избирательный Полог Тишины (будет слышен только голос Жириновского), а потом дополнил его заклинанием Путалки. Из-за этого сражающиеся за правое и неправое дело сначала оглохли и онемели, а затем ощутили на руках и ногах невидимые резиновые путы, позволяющие только вяло возиться, но не наносить друг другу удары с телесными повреждениями. И в общем-то это подействовало — депутатское побоище остановилось само собой.
И тут Жирик с трибуны выдал свое коронное.
— Подонки! — сказал он, обращаясь к депутатам «проправительственных» фракций. — Вы с кем связались, убогие? Назначение господина Примакова премьер-министром — это отнюдь не каприз допившегося до зеленых чертей господина Ельцина. Нет! Это креатура человека столь могущественного, что он одним движением мизинца защитил от унижения, поношения и истребления многострадальный народ сербов, а потом поверг в прах так любимую вами плутоватую и алчную американскую демократию. Как вы уже, наверное, догадались, я говорю о Верховном Главнокомандующем Четвертой Русской Галактической империи Сергии сыне Сергия из рода Сергиев, для своих Сергее Сергеевиче Серегине. Этот суровый Адепт Силы и Порядка презирает вас, как людей, не способных сделать для народа ничего доброго, разрушителей былого величия, оставляющих за собой только нищету и разорение, а также проводников чуждых России интересов, раболепно спрашивавших своих хозяев, что вам разрешается делать, а что нет. Мерзавцы и негодяи, других слов у меня для вас нет! Те, кто воспротивится устремлениям Защитника Земли Русской, отправятся в приледниковые тундростепи одного из миров Каменного века с одним ножом и огнивом на пятерых или даже пойдут на корм хищным динозаврам в Африке Мелового Периода. Когда речь заходит о судьбе Родины, господин Серегин становится суров и несентиментален, а потому жизнь и смерть разных придурков вроде вас волнует его не более, чем участь тараканов, вытравливаемых из дома дихлофосом. Ваша депутатская неприкосновенность для этого человека меньше, чем ничто! И в то же время, если вы сделаете все так, как надо, Защитник Земли Русской гарантирует вам долгую и беспроблемную жизнь, а после нее смерть от естественных причин и в собственной постели, в окружении родных и близких, у кого они есть. И только властью вы не будете уже никогда, ибо не в коня оказался корм. А самое главное заключается в том, что господин Ельцин уже принял подобное предложение, и именно поэтому выдвинул такую кандидатуру на должность премьер-министра. Решайтесь, не дайте себе погибнуть в самом расцвете лет!
Чем дальше Вольфыч говорил, тем внимательнее его слушали. Поэтому едва он закончил дозволенные речи, я снял и Полог Тишины и Путалку, после чего депутаты, угрюмо бормоча, без выкриков и обструкций, расползлись по своим местам и приготовились к процессу голосования. Все сами, сами, сами и почти добровольно. Пан Рыбкин тоже был изрядно шокирован, однако сделал все по регламенту: еще раз официально объявил кандидатуру и добавил, что этот премьер-министр назначается с чрезвычайными полномочиями, а потому в отставку его можно будет отправить не ранее следующих президентских выборов. Не знаю, кто там и что понял, но проголосовали за данное предложение большинством голосов, совсем немного не добрав до двух третей. Эта Дума реально оппозиционная, антиельцинская, антигайдаровская и античерномырдинская, а потому стоило убрать обструкцию, и все прошло как на мази. В новый год — с новым премьер-министром. Впрочем, это лишь самое начало новой истории, дел впереди еще преогромное количество.
4 января 1995 года, 17:15 мск. Москва, Кремль, Большой дворец, кабинет президента Российской Федерации
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Как только вопрос с назначением нового премьер-министра был решен, Евгений Примаков засобирался на встречу с президентом, который ради такого случая покинул свою лежку в Барвихе и прибыл в официальное средоточие российской власти, то есть в Кремль. Выглядел при этом господин Ельцин, надо сказать, так, что краше в гроб кладут: сказались переживания нескольких последних дней, усиленные абстинентным синдромом. Ведь уже почти двое суток в президентском рту не побывало и капли спиртного, от чего тому было мучительно больно, так, что и не сказать словами. Алкоголик же, ептить! И ведь живут как-то люди, ручкающиеся с Зеленым Змием только по большим праздникам, или вовсе воздерживающиеся от этого знакомства.
Хотя, быть может, причина ельцинского алкоголизма в том, что, заправляясь под пробку дорогими коньяками и ликерами, этот персонаж глушил в себе голос совести, которая нашептывала, что по подвигу будет ему и награда, по мощам и елей, и что за все разрушенное, разоренное и изгаженное в итоге придется нести ответственность. И стоять с повинной головой Борису Ельцину придется не перед бывшими товарищами по партии, вроде гражданина Зюганова, а перед многонациональным народом Российской Федерации, который он бессовестно обманул и вверг во множество несчастий. Люди, совести по определению не имеющие (вроде Егора Гайдара, Бориса Березовского и Анатолия Чубайса), подобных страданий не испытывают, и помирают от чего угодно, только не от осознания своей вины и не от попыток заглушить ее алкоголем.
Я присоединился к этим двоим, как только за Евгением Примаковым закрылась дверь.
— Добрый день, мои хорошие господа, — поприветствовал я присутствующих. — Для вас двоих, да и для подавляющего большинства населения России, он действительно добрый, а остальные меня не интересуют. Правильно давеча сказал господин Жириновский, что когда из дома дихлофосом вытравливают тараканов, то не интересуются их самочувствием.
— Добрый день, господин Серегин, — тяжко вздохнул Беня Цин и тут же спросил: — Это сейчас вы имели в виду наших евреев?
— Бог с вами, Борис Николаевич, — ответил я. — Любое решение вопроса с деструктивными элементами общества в национальном разрезе будет мерзостью и в моих глазах и в глазах нашего Господа, которому я служу верой и правдой. Был уже один непризнанный австрийский художник, что пошел по этому пути, а потому был проклят во веки веков. Хорошие люди, как и плохие, встречаются в любом народе, и даже в Содоме нашлось несколько праведников, которых Господь решил извлечь из общей массы, прежде чем обречь содомитян и гоморритян на вечную ссылку на индийском субконтиненте в диком мире Мелового периода. Должен же был кто-то донести до благодарного человечества, что случилось с закоренелыми грешниками и за что их постигла такая епитимья. Тут все и проще, и гуманнее. Ничего страшнее эмиграции в Израиль или на Брайтон-бич вашим диссидентствующим личностям не грозит. Тех, кто не совершал никаких преступлений, с глаз долой — из сердца вон, а те, кто совершал, вы уж извините, ответят на всю катушку. И ваших ближайших соратников это касается в первую очередь.
В президентском кабинете на какое-то время наступила томительная тишина, которую нарушил Евгений Примаков.
— А разве Содом и Гоморра не были сожжены огненным дождем? — осторожно спросил он.
— Нет, — ответил я. — Огненный дождь был операцией прикрытия или вовсе таким явлением, для описания которого у тогдашних людей не было подходящих слов. На далеких потомков гоморритян и содомитян мы наткнулись в мире, так глубоко закопанном в толщу времен, что там еще не вымерли динозавры. Перед размещением ссыльнопоселенцев на изолированном индийском субконтиненте Господь вычистил его от всех хищников крупнее двадцати пяти килограмм, после чего Содом и Гоморра были перенесены на новое место со всеми городскими строениями, людьми и окружающими полями. Однако никакого самостоятельного исправления грешников строгой изоляцией от общества не случилось, а тот ужас, что в итоге после нескольких тысяч лет социальной эволюции в закупоренной реторте образовался из нераскаявшихся грешников, не является темой нашего сегодняшнего разговора. Тут у вас творится хоть и не Содом с Гоморрой, но все равно процесс, достаточно близкий такому явлению. Вы уж поверьте, если поглубже копнуть обстановку и там, и здесь, отстраняясь от всего поверхностного, то сходство выходит более чем разительным. Поэтому нормализация социально-экономической обстановки, ибо благополучия одного без другого не бывает — важнейшая задачей первого этапа премьерства господина Примакова. В прошлом должны остаться задержки зарплат и пенсий, а также все прочие виды неплатежей, ибо они делают невозможным развитие российской экономики…
— Но на такое у нас совершенно нет средств, — попытался вставить свои пять копеек Беня Цин, при том, что товарищ Примаков только удовлетворенно кивнул.
— Россия — это совсем не бедная страна, — рыкнул я, — просто последние сорок лет она чрезвычайно дурно управлялась — сначала волюнтаристом Никиткой и его последователями, а потом вами, демократическими диктаторами, ударившимися в рыночную ересь прямо противоположного толка. Никакой дикий рынок сам себя не отрегулирует, а если запустить дела дальше, чем положено по технике безопасности, случится русский бунт бессмысленный и беспощадный, а за ним непременно придут какие-нибудь необольшевики-якобинцы с пистолетом Макарова в одной руке и чемоданчиком для запуска ядерных ракет в другой. В отличие от семнадцатого года, российское офицерство нынче не отделено от униженных и оскорбленных народных масс, да и принцип «так не доставайся же ты никому» — тоже форма социального протеста. Настроения сейчас в самых широких народных массах оппозиционные, близкие к бунтарским. И исправить такое положение возможно только ответственной социальной и экономической политикой, а отнюдь не раздачей жирных кусков нажитого тяжким трудом всего народа в руки отдельно избранных личностей, приближенных к вашему телу…
— Господин Сергий, а как же обязательная приватизация? — вякнул Ельцин и уже менее уверенно закончил: — Ведь все знают, что государственная собственность неэффективна.
— И это вы говорите мне? — хмыкнул я. — Тут у вас по соседству имеется такое относительно небольшое государство, как Белоруссия, все население которой меньше, чем в одной Москве, а в этой стране с недавних пор правит молодой и перспективный президент Александр Лукашенко. Тут у вас этот человек еще ничего не сделал, только вошел, а в моем родном мире он известен как автор белорусского экономического чуда. И это без всяких нефти и газа в недрах, а также золота и алмазов, которых в России тоже вполне достаточно. Вся суть идеи в том, что крупная постсоветская собственность осталась в руках государства, и в тоже время были созданы все условия для развития с нуля мелкого и среднего частного бизнеса в тех областях экономики, которыми государству заниматься просто невместно. И дикого первобытного капитализма, как у вас, там не развелось, и советским дефицитом всего и вся тоже не пахнет. Если помножить этот передовой опыт на российский масштаб, то государство, нечто среднее между Российской империей времен Александра Второго и Советским Союзом эпохи застоя, с добавкой из демократии и свободной прессы, получится такое, что не убавить и не прибавить. Тут у меня в доступе имеются два немного параллельных мира двадцатых годов двадцать первого века, где это явление в самом расцвете. Если Евгению Максимовичу интересно, я организую ему экскурсию по ознакомлению с передовым опытом государственного строительства.
— Мне интересно, — кивнул Примаков и тут же с интересом спросил: — Сергей Сергеевич, а что значит «немного параллельные миры»?
— Это значит, — сказал я, — что до уровня две тысячи семнадцатого-восемнадцатого года в тех мирах все было как в нормальном Основном Потоке. Потом в одном из них, в ходе программы по разработке оружия на новых физических принципах, сконструировали устройство, способное открывать техногенные порталы между мирами. Для вашей цивилизации третьего уровня научный прорыв невероятный, с точки зрения галактической цивилизации пятого уровня в такой технологии нет ничего особенного, ибо там на том же физическом принципе устроены джамп-генераторы межзвездных кораблей. Зато с моей позиции Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, Адепта Силы и Порядка и прочая, прочая, прочая, такая установка является варварством и дикостью, так как вместо создания аккуратных отверстий в межмировых перегородках она расшатывает саму структуру Мироздания. Не успели в первом мире решить все свои местные проблемы и организовать железнодорожные переходы для крайне выгодной межмировой торговли, как между соседней парой миров, расположенной на один временной квант в прошлом, образовалась вторичная прореха, получившая там наименование Врат первого типа. На местности, надо сказать, это образование выглядит жутковато, да и последствия его появления были не самыми приятными. Дело в том, что как раз через эту дыру в Российскую Федерацию двадцать первого века из августа сорок первого года с разбегу влезла третья танковая дивизия генерала Моделя, что стало началом Второй Великой Отечественной Войны с германским фашизмом…
— А может и не стоило разрабатывать это оружие на новых физических принципах? — вздохнул Ельцин. — Ведь мы с Михал Сергеевичем с американцами обо всем прекрасно договорились. И тут вы приходите и разносите все вдребезги, так что теперь не найти никаких концов…
Примаков посмотрел на шефа с сожалением, как на ребенка, не желающего расставиться с любимыми иллюзиями о существовании доброго Деда Мороза, а я ответил:
— Вы договорились только о том, чтобы Россия, в самом широком смысле этого слова, отвернулась, спустила с себя штаны и нагнулась. Никаких других договоренностей с вами в западных столицах выполнять не собирались. Им нужны наши леса, поля, реки и залежи полезных ископаемых, но при этом категорически не нравится ни российское государство, ни сам русский народ. Сущность коллективного Запада от крушения Советского Союза ничуть не изменилась, и у него в запасе всегда есть очередной план «Ост», как отнять и поделить наши богатства, а законных хозяев убить или сделать рабами. Вот именно из-за этого непонимания коренной сущности Запада я и отодвинул вас на позиции британской королевы, которая царствует, но не правит. И это при том, что у обитательницы Букингемского дворца есть определенный авторитет и в политической элите и в народных массах, а вас забудут сразу после исчезновения с горизонта, ибо ничего, кроме ненависти и проклятий, ваше имя у людей не вызывает. Евгений Максимович, в силу своего академического склада ума и жизненного опыта, понимает этот западный вопрос гораздо глубже, а еще он, как директор Службы Внешней Разведки, лучше вас осведомлен о тайной подоплеке тех или иных событий.
— А не получится ли так, что раз теперь у вас есть правильный премьер, почти президент, вы меня просто убьете? — с замиранием спросил бывший демократический диктатор.
— Нет, господин Ельцин, — ответил я. — Так не получится, потому что это не мой метод. Не станете вмешиваться в политику — будете жить долго и счастливо, в меру сил и здоровья, а все потому, что, как я уже говорил, самых страшных преступлений вы все же не совершили. Я не стал казнить даже вашего брата-близнеца, которого в прошлом для меня мире девяносто первого — девяносто второго годов поймал на горячем во время воровской сходки в Вискулях. Стоит он у меня в стасисе до лучших времен в Галерее Моральных Уродов рядом с Троцким и другими не менее отвратительными деятелями российской истории. Своего рода музей восковых фигур наоборот, потому что стоят в нем оригиналы, а не копии.
— А что значит «стоит в стасисе»? — спросил товарищ Примаков.
— Стасис — это кокон остановленного времени, — пояснил я. — Человека, подвергнутого такой форме заключения, не надо охранять, кормить и водить до ветру, а сам он ничего не ощущает, потому что время для него стоит. И тысяча лет так может пролететь за один миг. А если понадобится, персонажа можно разбудить, чтобы допросить по вновь открывшимся обстоятельствам, отпустить на все четыре стороны, ибо он больше не представляет угрозы, или даже судить и казнить. Однако смерти таким образом дожидался только монгольский хан Батый, знатный убийца и изувер, а все потому, что в загробный мир его нужно было спровадить не моей личной волей, а решением рязанского съезда русских князей, который еще требовалось организовать. Борисам Николаевичам Ельциным во всех их инкарнациях такая судьба не грозит ни при каких обстоятельствах, ибо, аннулировав негативные последствия их деятельности, я перестаю испытывать в отношении воплощений этого человека хоть какие-нибудь мстительные рефлексы. Вторичные же они люди, воспитанные в недрах задыхающейся от собственных миазмов загнивающей позднесоветской системы и в силу того усвоившие самые худшие ее практики по части низкопоклонства перед вышестоящими на политическом Олимпе. Как только месье Горбачев сам, своими собственными действиями, низверг себя с пьедестала высшего морального и политического авторитета, подобающего генеральному секретарю Коммунистической Партии Советского Союза, глаза господина Ельцина сами собой начали шарить по горизонту и быстро обнаружили на нем лидера другой великой страны, то есть милейшего Джорджа Буша. А ведь тот и в самом деле был не самым худшим из американских президентов, только вот наш сегодняшний герой позабыл, что советские люди и, в частности, россияне — это совсем не американцы. Одной рукой мистер Буш обнимал и похлопывал по плечу нашего героя, а другой старался сделать все так, чтобы вслед за Советским Союзом распалась и Российская Федерация. Тот, кто поверит в американскую дружбу, потом сам будет виновен в своих несчастьях.
Беня Цин пристыженно опустил голову, как школьник, застигнутый учителем за разглядыванием неприличных картинок, и тихо подтвердил:
— Да, господин Серегин, так и было. Сначала я сам не понимал, что на меня нашло, а потом все понеслось, что и не остановишь. А в стране в это время происходил развал политики и народного хозяйства, межнациональные конфликты, а также другие неустройства, республики от Союза откалывались одна за другой, и мне говорили, что если я не предприму самых решительных мер, все станет еще хуже. Если немного промедлить, армия сама бы начала гражданскую войну в Прибалтике и Грузии, погибли бы миллионы, и спасение от этого нам виделось только в самых решительных и бескомпромиссных реформах, приватизации и демократизации, а также в предоставлении свободы всем, кто может ее унести.
— Мне известно кто и что вам говорил, — ответил я. — Поэтому жалеть любую вашу инкарнацию я не буду, но и наказывать насмерть тоже не стану — пусть господа Ельцины в любом из доступных мне миров живут как смогут и видят, как страна, которую они опустили в гноище, все расцветает и хорошеет. Это и есть ваша епитимья. И все об этом!
— Господин Серегин, вот вы отругали сейчас господина Ельцина, а мне при этом что делать? — спросил товарищ Примаков.
— Как что? — деланно удивился я. — Конечно же, работать. Перед вами, как перед Гераклом, лежат загаженные авгиевы конюшни, только очищать их следует не стремительным потоком народного гнева, по Марксу и Ленину, а классическим методом — лопатой и вилами. Труд, конечно, адов, но результат того стоит. А как только ваш рейтинг в народе достигнет такой величины, что позволит выиграть выборы в одно касание, господин Ельцин добровольно подаст в отставку, что зафиксирует его охранный лист, а вы станете сначала исполняющим обязанности, а потом и вторым президентом Российской Федерации. С вашим именем будет связано все хорошее, что случилось в стране, а вашего предшественника народ, кроме последних отморозков, постарается забыть и никогда не вспоминать. Вот возьмите, — я передал новому премьер-министру несколько скрепленных листов бумаги. — Я ничего не навязываю, но эти люди были вполне успешны в последующих мирах Основного Потока. Задействуйте их в своем правительстве, и вы не пожалеете.
— Хорошо, — сказал мой собеседник, — я тщательно рассмотрю ваши предложения, хотя заранее ничего не обещаю. Только хотелось бы знать, что в это время будете делать вы.
— Раз меня пока не пускают дальше, значит, моя работа в вашем мире еще не закончена, — ответил я. — Крым — это только начало исправления всего того, что густо наворочено вокруг Российской Федерации на постсоветском пространстве и не только. У вас на такие решительные действия пока банально не хватит возможностей, но и затягивать с вопросом много понимающих о себе лимитрофов нельзя. Надеюсь, вы меня понимаете?
— Да, понимаю, Сергей Сергеевич, — кивнул Примаков и пожал мне руку, на чем разговор был закончен.
5 января 1995 года, 06: 2 5 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Все новоназначенные министры находились у товарища Примакова под рукой, и даже Лев Рохлин прибыл в Москву на самолете из Грозного вечером того же дня, а вот Сергея Лаврова судьба занесла в далекий город Нью-Йорк, где он с седьмого июля девяносто четвертого года трудился постпредом при ООН. С козыревщиной в МИДе требовалось кончать, и как можно скорее, а на перекладных кандидату в министры до российской столицы требовалось добираться больше суток, и это, если по дороге, в Европе, взбудораженный последними событиями, у него не возникнет никаких проблем с местными властями. Теоретически имеются, конечно, прямые рейсы Аэрофлота Москва — Нью-Йорк и обратно, но и тогда власти любой европейской страны имеют возможность принудительно посадить самолет под предлогом сообщения о бомбе на борту, после чего пассажиры окажутся в их полной власти.
И хоть времена еще вроде бы не такие, когда подобная угроза была как бы в порядке вещей, не стоит забывать и о том, что люди в принципе не меняются. Так что мои решительные действия вполне могут вызвать весьма резкую реакцию оппонентов, как явных, еще остающихся у власти в европейских странах, так и тех, кто предпочитает прятаться за кулисами. Для европейских элит сейчас рушатся основы мира, и почва буквально на глазах уходит из-под ног. Еще два месяца назад эти деятели считали себя участниками альянса, победившего в Холодной войне, а потому думали, что могут творить все, что взбредет в голову. Однако потом, даже не на стене, а прямо в небесах, появились огненные письмена, предупреждающие о грядущей безвременной кончине западного мира. Еще в самом начале перед господами европейцами во весь рост замаячил призрак, нет, не коммунизма, а еще одной Римской империи, которая железной рукой возьмет их за шкварник и будет принуждать мыться, бриться и учиться, как это было с их дикими кельто-германскими предками.
Империю, в любом ее изводе, европейцы боятся и ненавидят, а потому стараются сжить ее со света, без разницы, была ли это Римская империя Германской Нации*, Французская Империя Наполеона Бонапарта, Российская Империя господ Романовых, Второй Рейх Гогенцоллернов, Советский Союз или Третий Рейх Адольфа Гитлера. Британская империя такой всеобщей ненависти избежала, потому что не претендовала на территории континентальной Европы, а Соединенные Штаты и Китай вовсе оказались внеевропейскими явлениями. Велизарий, кстати, прямо в глаза называет современных европейцев цивилизованными варварами, и Конкордий Красс в этом с ним полностью солидарен. К тому же я, не желая показывать интереса к российским делам, транслировал в мир как раз образ сурового римского императора Сергия сына Сергия из рода Сергиев, что напугало европейский бомонд до икоты. Французские и германские легионы того же милейшего Велизария были мне при этом в помощь.
Примечание авторов: * еще раньше была Византийская империя, и как раз от ее влияния европейцы отмежевались при помощи религиозного раскола.
И чем дальше развивались события, тем хуже становилось положение тех, кто еще недавно воображал себя мировыми владыками. Решающий момент наступил тогда, когда я вскрыл свои карты, взял под защиту Россию и одновременно ударил по стратегическому потенциалу Америки и других стран НАТО. И тут же рассеялся морок, и Римская империя вдруг оказалась Русской, что для европейских элитариев стало стократ более худшим известием, чем их прежние представления. По данным детального психосканированияя центров принятия решений в европейских столицах, обстановка там тревожная, близкая к панической. И бежать тамошним деятелям тоже некуда, ибо казавшаяся несокрушимой Крепость Америка пала прежде всех прочих твердынь. Если вооруженные силы терпят поражение, то европейские короли, президенты и премьер-министры пакуют чемоданы и улепетывают туда, куда не смогут дойти вражеские армии. Во время Второй Мировой Войны это была Британия (весь европейский бомонд сидел в Лондоне), а во время Третьей Мировой такой страной-убежищем должна была стать Америка. И тут выясняется, что бежать вообще некуда и бессмысленно. Крыса, загнанная пинками в угол, будет пытаться кусаться насмерть, и убить ее можно будет только ударом тяжелого и острого предмета, разделяющего тушку на две половины, переднюю и заднюю. Вот так и от нынешних европейских элит можно ждать любой мерзости и подлости.
И не надо думать, что в этом мире люди еще не такие, как в будущие времена. Если москвичей (по Булгакову) испортил квартирный вопрос, то европейские правящие круги ударились во все тяжкие по ходу процесса возрождения России и ускользания из их потных лапок призрака мирового господства. Энергооболочка говорит, что в будущем в Основном Потоке к власти в европейских странах придут такие деятели, что по сравнению с ними бабка Меркель и Франсуа Олланд покажутся просто ангелами с крылышками. Но там этот процесс развивался постепенно и естественно, а тут все случилось почти одномоментно, в ритме удара дубинкой по черепу. У кого угодно после такого поедет крыша. Вот один непризнанный художник в Основном Потоке воздерживался от явственной демонстрации своей истинной сатанинской сущности, но как только за него взялись Старшие Братья, все тайное сразу же полезло наружу.
Поэтому во избежание ненужного риска негативных нюансов товарищу Лаврову надо было лететь не как простому смертному, на самолете Аэрофлота или иной авиакомпании, а на представительском имперском челноке с промежуточным финишем на «Неумолимом». Забирал молодое дарование (всего-то сорок пять лет) из города контрастов мой личный герольд монсеньор Антон де Серпенти, для своих старшина Змиев. Вид галактического летательного аппарата, вечером четвертого января приземлившегося перед зданием штаб-квартиры ООН, конечно, шокировал праздношатающуюся нью-йоркскую публику, однако ее удивление длилось недолго. В раскрывшийся кормовой люк вошел хорошо одетый господин с небольшим чемоданчиком, затем люк закрылся, и аппарат улетел, скрывшись в облаках. Время полета до «Неумолимого» — тридцать пять минут, причем без всяких местных спецэффектов вроде зубодробительных вибраций, оглушающего грохота двигателей и шестикратной перегрузки. Открыть портал, конечно, было бы и проще и быстрее, однако я посчитал, что на данном этапе не стоит напрасно множить сущности.
Кстати, старина Змей был очень горд тем, что ему лично довелось поручкаться со столь знаменитой исторической личностью. Тогда я ему сказал, что до Нарзеса, с которого и началась его, Змея, карьера герольда, нынешнему Сергею Лаврову еще расти и расти. И только во второй половине жизни, в должности министра иностранных дел, равновеликого Андрею Громыко, он сможет значительно подняться над этой планкой, ибо Владимир Владимирович в любом изводе — это политик много большего масштаба, чем полоумный придурок Юстиниан.
На «Неумолимом» дорогого гостя я встречал лично. Во-первых, потому, что иное невместно, во-вторых, из-за того, что главным дипломатическим партнером Российской Федерации отныне станет моя Галактическая Империя. И этот визит, даже неофициальный и ознакомительный, все равно необходим для налаживания взаимопонимания между сторонами. А это очень важно, ведь для меня любое русское государство может быть только соседом с фланга, а не вассалом, протекторатом или подмандатной территорией, как Восточная Германия в мире девяносто второго года.
— Добрый день, Сергей Викторович! — поприветствовал я прибывшего гостя у трапа челнока. — Очень рад, что вы, не мешкая, приняли предложение Евгения Максимовича и прибыли к нам первым же рейсом.
Тот окинул меня внимательным взглядом и, убедившись соответствию оригинала изображению на экране телевизора, ответил:
— Добрый день, Сергей Сергеевич! Сказать честно, не ожидал, что мне выпадет честь взлететь так высоко, причем во всех смыслах…
— Сказать честно, — хмыкнул я, — до вас тут побывала куча разного народа, и по поводу любого из этих людей у меня были особые соображения. Кого-то просто нужно было спасти от безвременной смерти, с кем-то требовалось наладить деловые или политические контакты, кто-то попал сюда как подследственный, а что касается вас, Сергей Викторович, то это совершенно особый случай…
— И что же во мне такого особенного? — с деланным безразличием спросил мой собеседник.
— Дело в том, что Сергей Викторович Лавров известен мне как один из лучших министров иностранных дел за всю историю России, — ответил я. — В советское время равновелик вам был только Андрей Андреевич Громыко, а в царский период я даже не знаю, с кем вас можно сравнить. Даже знаменитый канцлер Горчаков с плеском сел в лужу на Берлинском конгрессе, показавшем всю ущербность его политики «европейского концерта».
— А вы, значит, не верите в декларируемое западное миролюбие, потому и ведете себя будто медведь, вломившийся в курятник? — спросил будущий министр иностранных дел.
— Верю, не верю — это неправильные слова, — парировал я. — Просто мне известны события, которые в вашем мире еще не случились, а также насквозь видны побудительные мотивы и страхи ваших западных партнеров. И, кстати, вы хорошо сказали насчет курятника. Главные правила этого заведения гласят: «пододвинь ближнего и обосри нижнего». Пока Россия находится в самом низу пирамиды из так называемых цивилизованных стран, западные деятели, толкаясь на своем насесте, не забывают гадить ей на голову. Мой друг и соратник Велизарий называет современных европейцев и американцев варварами, цивилизованность которых похожа на патину на поверхности бронзы. Стоит их чуть поскрести, и из-под маски вежливых и культурных людей снова вылезают первобытные дикари и людоеды. Как оно было с немцами во время второй мировой войны вам прекрасно известно, впрочем, англосаксы тогда тоже проявили себя далеко не самым лучшим образом и многократно умножили свои преступления в Корее и во Вьетнаме. Ну а чего им было стесняться с разными узкоглазыми азиатами — напалмом их и фосфорными бомбами. Абсолютно бессмысленно заниматься дипломатией с теми, кто соблюдает только свои интересы, а подписанных соглашений придерживается только постольку, поскольку они им выгодны. В таких оппонентов по технике безопасности положено сначала метко стрелять на поражение, и лишь потом проводить опознание и вскрытие.
— Да уж, Сергей Сергеевич, — вздохнул Сергей Лавров, — принципы у вас такие, что даже становится страшно. И в тоже время сербы, наверное, нарадоваться на вас не могут. Вот только что их топтали ногами все, кому не лень, и наши обормоты в том числе, но тут пришли вы, и все изменилось сразу, будто после зимы наступило лето.
— Добро, уважаемый Сергей Викторович, нужно делать не только когда хочется, но и всегда, когда подворачивается случай, — ответил я. — Иначе мне поступить было невместно. Впрочем, мы с вами заболтались… Сейчас мы совершим небольшую экскурсию по кораблю, чтобы вы могли собственными глазами увидеть кусочек нашей Империи, какая она есть на самом деле, а потом вас ждет ранний завтрак в кругу моей семьи, моей правой руки и современницы госпожи Кобры вместе с мужем, а также семерых Самых Старших Братьев…
— Постойте, Сергей Сергеевич, — прервал меня будущий министр иностранных дел. — Скажите, кто такие Самые Старшие Братья и чем они отличаются от просто Старших Братьев? А то вы произнесли последние слова таким тоном, что это непроизвольно вызвало мое любопытство.
— Идемте, — ответил я, — объясню вам это на ходу. Дело в том, что история все-таки имеет сослагательное наклонение, но только в те бурные моменты войн и великих потрясений, когда все пришло в движение и исход событий висит на волоске. Тогда внешне незаметное, казалось бы, вмешательство вызывает лавинообразный поток изменений, и на выходе получается многократно описанный фантастами параллельный альтернативный мир, который удаляется от Основной Последовательности со скоростью, заданной приложенным усилием. Однако сами собой такие события не происходят, их производят выходцы из более поздних времен, прекрасно понимающие цену вопроса и количество несчастий, которые обрушатся на их страну, если все пойдет «как обычно». Отправляя таких людей на задание, Господь дает им наказ «поступайте строго по совести» и отправляет в свободный полет. Вот их-то и называют Старшими Братьями, а Самые Старшие Братья — это их руководящий состав. Люди, с которыми я вас сегодня познакомлю, Вышней Волей были раскопированы в четырех экземплярах и направлены в миры русско-турецкой войны за освобождение Болгарии, русско-японской войны, канун Октябрьской Революции и на Великую Отечественную Войну. Выполняя задание Свыше и веления собственной совести, они вывели эти миры на траектории самостоятельного развития, сделали их лучше и счастливее, после чего прожили в них свои жизни до самого конца, умерли и попали в чертоги Творца Всего Сущего, иначе именуемые Раем, где исходные составляющие их личностей воссоединились в одно целое. Но и это не конец истории. Когда мне понадобилось квалифицированное подкрепление, Господь воссоздал их тела такими, какими они были в канун своей смерти, и послал их мне в качестве дополнительной кадровой закваски, а остальное сделала моя имперская медицина. Адмирал Виктор Сергеевич Ларионов командует этим линкором, генерал-лейтенант Вячеслав Бережной возглавляет лейб-гвардейский корпус штурмовой пехоты, Нина Викторовна Антонова занимает у меня должность имперского министра иностранных дел, Александр Тамбовцев руководит министерство пропаганды, генерал-лейтенант Мехмед Османов командует янычарским кадетским училищем, генерал Александр Гордеев возглавляет Силы Спецназначения, а генерал Бесоев — егерский корпус. И еще должен сказать, что исходные составляющие этих людей были взяты из две тысячи двенадцатого года, так что ваше имя для этих людей тоже не пустой звук. А что там было в том году, да как, вы узнаете чуть позже, а сейчас смотрите по сторонам — такого вы не увидите больше нигде, даже в кино про Звездные Войны.
К концу моего монолога Лавров и вправду слушал меня уже вполуха, глазея по сторонам, будто турист на экскурсии. Посмотрите направо — там в тренажерном зале-качалке бойцовые остроухие с редким вкраплением женщин боевого хуман-горхского гибрида габаритов «живой танк», посмотрите налево — там по своим облегченным программам тренируются неоримские пилотессы-лейтенантки и их напарницы из темных эйджел, а вот навстречу нам идет возвращающаяся с ночной смены серая инженер-капитан, а с ней рабочие остроухие, горхини и сибхи ее бригады. И, как всегда, неожиданная улыбка вечно хмурой горхини готова сбить с ног непривычного к ней человека. При этом Истинный Взгляд говорил мне, что несмотря на обилие впечатлений, все сказанное мною мой гость запомнил (ибо таково свойство любого хорошего дипломата), а потому наш разговор еще будет иметь продолжение, так сказать, в расширенном составе.
5 января 1995 года, 1 0: 2 5 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Поговорили мы с Сергеем Лавровым хорошо, обсудив сложившееся международное положение и перспективы развития во всем их многообразии. Ведь я могу только начать дело, мощным бульдозером расчистив стройплощадку, однако возводить здание новой российской государственности и окружающего ее многополярного мира должны уже мои местные партнеры. Самое главное в том, что по счастью, Лавров — как раз тот человек, который способен справиться с внешнеполитической частью этой задачи, и неважно, что в Основном Потоке он стал министром иностранных дел только девять лет спустя, сменив подельника Шеварднадзе Игоря Иванова, обгадившегося на поддержке грузинской «революции роз». Истинный Взгляд говорит, что к бою и походу этот человек уже готов, как и в прошлом для меня мире девяносто первого — девяносто второго года.
При этом наибольшее впечатление на светило российской дипломатии произвели даже не Самые Старшие Братья, хотя и они оказались на высоте, а имперская маркграфиня Кобра. Кстати, куда делась та простоватая девушка российско-украинского происхождения, меткий снайпер, хороший товарищ и «свой парень», отправившаяся с нами в поход в июне две тысячи шестнадцатого года? Правильно говорят, что с кем ты поведешься, так тебе и пусть — вот и Кобре не прошло даром общение с такими столпами нашего женского общества, как мисс Зул, Анастасия, моя супруга и, конечно же, Птица. Наша богиня Разума хоть и не титулованная аристократка, как вышеперечисленные особы, но хорошими манерами и чувством собственного достоинства наполнена от подошв ног до макушки. Надо отметить и влияние Дочери Хаоса, которая на протяжении своего существования вращалась как раз в кругах деммской аристократии. После такой предварительной подготовки Мишелю оставалось только окончательно огранить получившийся бриллиант. Не утратив прежних положительных качеств, наша Гроза Драконов обрела определенный лоск и даже шик, делающие ее присутствие уместным не только на поле боя или военном совете, но и на дипломатическом рауте или королевском приеме. Елизавета Дмитриевна, которая хорошо помнит прежнюю Кобру, говорит об этом совершенно определенно, она у нас как-никак эксперт по таким вопросам.
И вот, отправив будущего министра иностранных дел к месту назначения и утерев трудовой пот, мы через просмотровое окно еще успели полюбоваться на то, как в Смольном Владимир Владимирович предъявляет Собчаку правительственную телеграмму от нового премьер-министра, в которой черными буквами по желтоватой ленте телеграфного аппарата сказано, что подполковник В. В. Путин отзывается из запаса, в связи с чем ему требуется немедленно прибыть в Москву для получения нового назначения. Выражение лица, посетившее в тот момент главного питерского «демократа», было вполне достойным того, чтобы его запечатлели для истории.
Правда, одной мимикой дело не ограничилось. Поскольку Владимир Жириновский на весь свет огласил, чьей креатурой является Евгений Примаков, реакция господина Собчака на эту телеграмму оказалась сугубо отрицательной по содержанию и истеричной по форме. Ко мне лично нынешний питерский мэр испытывает определенно негативные чувства, ибо небезосновательно подозревает, что наша команда прибыла похоронить под обломками прежнего мира саму любимую им взасос идею либеральной демократии, везде и всюду оборачивающуюся жесточайшей олигархической диктатурой. Поэтому, когда Путин сказал, что как офицер он не может манкировать такими распоряжениями, папенька Ксюшади раскричался самым безобразным образом, обвинив ускользающего из рук подчиненного в дезертирстве, предательстве идеалов демократии и прочих смертных грехах.
Будь среди нас кто-то из деммок, я бы мог заподозрить, что пациенту слегка помогли разговориться при помощи специфических заклинаний — но нет, из магов в нашей компании присутствовала только Кобра, а подобные мелкие пакости совсем не в ее стиле, да и не умеет она такого. Кроме того, Истинный Взгляд сказал, что между этими двумя все было до хруста естественно, исконно и посконно, а потому господина Собчака за язык никто не тянул, все он сделал исключительно сам и по собственному желанию. Да и кого стесняться было великому Собчаку — неужели подчиненного ему мелкого чиновника, подполковника КГБ в запасе, оставшегося не у дел после крушения Советского Союза? Ну откуда ему было знать, что зовут Владимира Владимировича не на мелкую должность начальника отдела или даже управления, а для того, чтобы назначить директором ФСБ, то есть, простите, ФСК, потому что сцапанный нашей Службой Безопасности господин Барсуков уже никогда не вернется к исполнению прежних обязанностей. Согласившись на отставку с подстраховкой, Беня Цин сложил лапки и поплыл по течению, ибо альтернативой такому поведению стал бы полный и окончательный гнездец.
В итоге расстались Владимир Владимирович и его бывший начальник пусть и не смертельными врагами, но в весьма расстроенном состоянии чувств. Еще бы: один незаслуженно услышал о себе множество гадостей, а другой понял, что чекисты бывшими не бывают, а потому, несмотря ни на какие демократические идеи, готовы вновь вскочить в седло по первому зову трубы. И судьба у них тоже будет разная. Один станет известен не меньше, чем Махатма Ганди, а другой в скором времени кувырком загремит в помойное ведро истории, проклятый и отвергнутый даже бывшими соратниками и единомышленниками. Умением конфликтовать по мельчайшим поводам первый постсоветский питерский мэр владеет сполна, и именно эта склонность к склокам и скандалам на ровном месте приведет его сначала к политической смерти, а потом и к банальному инфаркту.
Да и сейчас гражданин Кондрат ходит вокруг питерского мэра с пыльным мешком в руках, присматриваясь к будущему клиенту, ведь, как только тот узнает о новом назначении коллеги Путина, неизбежна вспышка немотивированной ненависти и гнева, добивающая организм, и так уже изношенный стрессами и мелочными конфликтами. И Лилию к телу болящего я звать не буду, действуя по принципу «по подвигу и награда, по мощам и елей». Помрет господин Собчак на несколько лет раньше, чем в Основном Потоке, и никто о нем плакать не будет — ни бывшие подельники, ни враги. Главное, чтобы Владимир Владимирович, позабыв сегодняшний скандал, не надавал бывшему шефу разных дурацких предсмертных обещаний относительно опеки над его родными и близкими, на которых, как выяснила госпожа История, на самом деле клейма ставить негде.
Впрочем, все это должно случиться несколько позже, а пока вмешиваться в процесс не нужно и опасно — излишним усердием можно испортить даже очень хорошую работу. Так что за формированием нового правительства мы наблюдаем очень внимательно, но ничего не трогаем руками. Правильно сказал когда-то Жирик — местную государственность значительно легче доломать окончательно, в том числе излишним усердием, чем починить до полной функциональности. Кроме того, товарищ Примаков достаточно квалифицированный специалист, поэтому, время от времени заглядывая в шпаргалку, самостоятельно способен справиться со всеми делами. Самое главное, что теперь никто не будет толкать его под руку и размахивать санкциями, будто эксгибиционист мужскими причиндалами.
Европейцы, конечно, могут попытаться «оказать давление», однако без крыши от дяди Сэма они никто, ничто, и звать их, в общем-то, никак. Я с ними, конечно, тоже разберусь, потому что итого Великой Отечественной Войны нерушимы, а тамошние деятели, вообразив себя победителями в Холодной Войне, успели на них наплевать. Но только случится это не сразу — сначала нужно навести порядок на постсоветском пространстве, где далеко не все гладко не только в Крыму. Выбор первой очереди у меня между Прибалтикой, Украиной, Молдавией-Приднестровьем и Южной Осетией. Наверное, все же лучше начать с Прибалтики, где против местных альтернативно одаренных недоумков можно задействовать легионы Велизария. Хотели господа эстонцы, латыши и прочие литовцы европейских оккупантов — будет им такое счастье на все двести процентов. И только если в Киеве станут крошить батон на Крым, надо будет бросить на это направление ветеранские и резервные бригады штурмовой пехоты, а комендантом бывшей украинской столицы сделать Дроздовского-младшего, дослужившегося у меня из капитанов до полковника, чтобы было хохлам «счастья» столько, что и не унести.
При этом меня не тянет разруливать грузино-абхазский и карабахский конфликты, а в Таджикистане задача должна быть ограничена эвакуацией русскоязычного населения, и не более того. Можно еще явиться в Ашхабад, оторвать голову зарвавшемуся туркменбаши, вообразившему себя хрен знает чем, и тоже вывести оттуда прочь на пополнение моей Метрополии всех русских и вообще европейцев. Пусть дехкане в тапках и потомки средневековых кочевников воюют между собой и соседними азиатскими государствами до полного уничтожения, мне до того на данном этапе не будет никакого дела. Местная Россия, конечно же, обязательно вернется в те дикие края, да только будет это на следующем историческом этапе, когда у нее дома будет наведен идеальный порядок, а потому на экспансию появятся и политическая воля и соответствующие силы с ресурсами. Однако почти никто из ныне живущих не дотянет до той светлой поры, так что правильных людей из зоны поражения следует убрать от греха подальше. Что касается неправильных, жаждущих первобытного средневековья, то они пусть получают на свои головы все, что придумали их племенные вожди. И еще раз следует натыкать носом в этот вопрос всех товарищей Сталиных, Просто Леню и товарища Романова — что альтернативой созданию на русской базе единой советской нации может быть только полный распад и всеобщее одичание.
Или, быть может, отдать регион под власть господина Каримова, сделав его кем-то вроде нового Бухарского эмира? Прошлая инкарнация этого человека под Истинным Взглядом смотрелась вполне благоприятно, да и по опыту собственной прежней жизни я хорошо знаю, что он изо всех сил сопротивлялся напирающей дикости, а не стремился ей навстречу. А это уже само по себе есть гут. Правда, энергооболочка говорит, что в данные момент жизненным ориентиром президента Узбекистана является Турецкая Республика, как эталон продвинутого светского и цивилизованного тюркоязычного государства. Но это очарование у него ненадолго- ровно до той поры, пока не станет ясно, что ни о каких равноправных отношениях с наследниками Османской империи не может быть и речи, поскольку те рассматривают постсоветские «…станы» исключительно в качестве будущих колоний.
Впрочем, нам уже известно, что означенная Турецкая республика по самые уши замешана и в поддержке боснийских мусульманских экстремистов и в чеченских событиях. Конечно, в первых рядах там так называемые нефтяные монархии Персидского Залива, но и турки не на последних ролях. А это еще одно поле деятельности для меня, чтобы не было в этом мире таких больше нигде и никогда. Одним словом, вопрос господина Каримова следует отложить на среднесрочную перспективу, до завершения разбора полетов со всеми деструктивными элементами, ибо он в спину меня пока не пинает. Сначала следует снять с карты всех желающих мутного, как я уже снял Америку, и лишь потом переходить к нормализации обстановки в среднеазиатском регионе.
Европейское направление для меня сейчас гораздо важнее, поэтому на первый план следует выводить Прибалтику. Засранцы, низведшие русское население до положения неграждан, должны получить свое по полной программе. Лично я как Специальный Исполнительный Агент и Бич Божий, никакой их независимости не признаю, и рассматриваю эти образования исключительно как американо-европейских коллаборантов, наследников сателлитов покойного Третьего Рейха. Поэтому надо вызывать к себе Велизария и командиров легионов и ставить им задачу, чтобы Прибалтийская операция случилась синхронно с референдумом в Крыму. Кстати, в случае форсирования событий в Киеве Молдавию, в силу ее мелкоскопичности, можно будет прихватить просто за компанию. Насоздавали советские вожди союзных республик в российских масштабах, едва тянущих на нормальную область.
А пока у меня есть еще одна задача. Бригитта Бергман закончила работу с Егором Гайдаром, и не нашла в этом персонаже никаких убеждений, кроме низменного приспособленчества. О каких-либо талантах экономиста тоже говорить не стоит. Фраза «все обгадил, но ничего не понял», как раз про него. Поэтому надо взять этого кадра за руку и отвести в мир «моего» сорок второго года на суд к его деду — пусть тот сам решает, стоит ли жить этой пухлой морде, и если стоит, то где, когда и в каком качестве. И только одно исключено — в родной мир это существо не вернется уже никогда.
3 октября 1942 года, 16:05 мск. Московская область, город Клин , улица Большевиков*, дом 17
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Историческая справка: * до революции улица Николаевская, после 1962 года улица Гайдара.
В гости к Аркадию Гайдару я отправился не в своем обычном императорском прикиде, а таким, каким меня запомнили в том мире, в псевдо советской полевой форме с петлицами капитана РККА, дополненной командирским бушлатом. Октябрь месяц в Подмосковье это далеко не июль в окровавленных полях на Киевском направлении и в летнем обмундировании было бы зябковато даже мне. Ассистировала мне Кобра, одетая аналогичным образом в мужскую командирскую форму с петлицами старшего лейтенанта. Вместе мы выжигали первую панцергруппу Клейста, вместе отправились и с визитом к Аркадию Гайдару.
Свиномордого внучка Егора к месту разбора полетов под конвоем доставят через портал позже, если со знаменитым детским писателем нам вообще будет о чем разговаривать. Энергооболочка говорит, что на скрижалях истории информация об этом человеке и его характере сохранилась самая неоднозначная и противоречивая, а потому еще непонятно, куда может повернуть наша беседа. Мол, взрывной характер с приступами немотивированной жестокости и склонностью к алкоголизму, обычно списывают на последствия контузии и неудачного падения с коня, случившимися с нашим героем в ходе Гражданской войны, но полный и окончательный диагноз, может поставить только Лилия или профессора медицины цивилизации пятого уровня. И лишь они же могут наметить методы лечения или вынести вердикт, что медицина тут бессильна. Последнее может случиться в том случае, если контузии и последствия травм окажутся ни при чем, а потому негативные нюансы в характере пациента будут объясняться врожденными свойствами его личности.
И вот через открытый портал мы шагнули в тихий переулок по соседству с нужным нам домом и вдохнули чистый, практически деревенский воздух, лишь слегка приправленный запахом дымка из топящихся уже кое-где печей. К тому же сегодня тут суббота и помимо печей почти в каждом дворе дополнительно дымят еще и бани. Баня в субботу неотъемлемая потребность для русского человека и дело тут даже не в отсутствии душа и ванны, а в традиции. Однако топят тут дровами, а не углем, поэтому запах дыма из труб скорее пикантный, а не удушливый как было бы в похожем германском или британском городке. Приходилось, знаете ли, обонять и то и другое.
В Клину двадцать первого века я никогда не бывал, но как доложила энергооболочка, дом в котором с тридцать восьмого по сорок первый год проживал Аркадий Гайдар, в этом районе оказался чуть ли не единственным, уцелевшим из застройки сороковых годов. Во-первых, в Основном Потоке по районному городу Клину сначала прокатилась война и на излете своего наступления на Москву немцы даже три недели оккупировали райцентр и его окрестности, а потом в нашей истории случился волюнтарист Никитка с его бзиком на поголовной урбанизации. Вот только дом, к тому времени уже превратившийся в музей легендарного советского писателя, трогать было чревато, поэтому бревенчатая изба в три окна на кирпичном фундаменте сохранилась до наших дней почти в первозданном виде, в то время как все ее соседки безвозвратно канули в Лету*.
Примечание авторов: * на германском аэрофотоснимке города Клина от сорок первого года видно, что почти весь город Клин был застроен похожими одноэтажными деревянными домами.
Однако в этом мире и немцы до Москвы не дошли, и мизерабль Никитка пустил себе пулю в висок, дабы избежать форсированного потрошения в ведомстве Лаврентия Павловича. Поэтому хочется надеяться, что хотя бы тут исторические российские города будут развиваться более сбалансированным образом, чтобы прогрессивная новизна не подавляла, а лишь оттеняла седую старину, ибо народ утративший память о прошлом вместе с ней теряет и возможность формировать свое будущее. Оторванные от корней безродные манкурты (вроде Горбачева и Ельцина), воспитанные в эпоху хрущевской «оттепели», поколение спустя выбились в самое набольшее начальство и натворили такого, что нормальному человеку даже не придет в голову. Это они, не задумываясь, отреклись от былых коммунистических идеалов, жгли на камеру партбилеты и попутно вдребезги разнесли породившую их страну.
А их преемники и последователи пошли еще дальше, утверждая, что Россия это не тысячелетнее государство, своими истоками имеющее ярла Рюрика, Киевскую Русь и Куликовскую битву, а совсем недавнее образование, зачатое в августовской смуте девяносто первого года и рожденное на пьяной воровской сходке в Вискулях. Такое им и на части разобрать было не жалко, чтобы этими частями по отдельности, хоть тушкой, хоть чучелком, войти в просвещенную Европу. Смердяковщина, как она есть, порожденная безудержным перманентным троцкизмом-волюнтаризмом. Помнится, месье Бронштейн тоже мнил Россию, только как запал для перманентной Мировой Революции, и, исполнив эту роль, страна и народ должны были исчезнуть без следа. Да, чем ближе я подхожу к своему родному времени, чем отчетливей вижу причины нашей национальной катастрофы девяностых годов, тем большие усилия мне требуются для того, чтобы не сорваться и сгоряча не наломать дров, воздвигая курганы из отрубленных голов. Зато тут, в Советском Союзе, спасенном мною от нашествия германских нацистов, посреди города, который не обратился в руины после жестоких боев, я чувствую, что все тогда сделал правильно и совесть моя при этом кристально чиста. Люди, которые в Основном Потоке сгинули, не оставив потомства, тут продолжат жить-поживать и добра наживать, делая свою Советскую Родину все краше и сильнее.
И вот мы, не привлекая к себе лишнего внимания, подошли к дому номер семнадцать по улице Советской. Ничего особенного нет в том, если два командира РККА приходят в гости к герою гражданской войны, известному писателю и военному корреспонденту. Кнопки электрического звонка или ручки колокольчика видно не было, поэтому я по-деревенски постучал в калитку ворот. Открыл нам тесть Аркадия Петровича, пожилой мужчина примерно так шестидесяти лет от роду. Внимательно посмотрев на нас с Коброй, он хмыкнул и ни слова не говоря повел в дом. Видимо такие гости «с фронта» были тут нередким явлением. Сразу за воротами начиналась мощеная дорожка, которая, разветвляясь, вела к входной двери и в обход дома к топящейся в субботний день бане, а также прочим хозяйственным постройкам, куда нам сейчас было не надо, потому что Аркадий Петрович собственной несколько скучающей персоной встречал нас прямо на крыльце.
Первый же Истинный Взгляд, брошенный на этого человека, сказал мне, что на скрижалях истории помимо объективных данных тоже бывает написана разная ерунда, особенно в тех случаях, когда своим мнением до них дотягиваются разные нечистоплотные «властители дум». Не был, то есть, не является Аркадий Гайдар ни маньяком, ни садистом, зато последствия контузий и неудачного падения с коня присутствуют у него в полном объеме. Однако Лилию сюда я пока звать не стал. Рано еще. Сначала надо разобраться со всеми остальными делами
— Добрый день, Аркадий Петрович, — сказал я. — Меня зовут Сергей Сергеевич Серегин, а это моя соратница Кобра. Мы к вам по делу, отчасти государственному, отчасти личному, отчасти семейному.
Товарищ Гайдар встрепенулся, сразу утратив скучающий вид, и вперился в меня и Кобру внимательным взглядом. Очевидно наши портреты все же фигурировали где-то в местной прессе*, потому что как минимум меня светоч советской детской литературы узнал буквально влет.
Примечание авторов: * этот ларчик открывается просто. После того как миры сорок первого и семьдесят шестого годов составили устойчивую двойную пару, не только добровольцы из будущего сражались против вермахта в рядах РККА, но и советские делегации тоже бывали в мире будущего. Присутствовала группа товарищей и на двадцать пятом съезде КПСС, где Серегин, выступая с короткой программной речью, попал на прицел фото и телекамер. Потом статью об этом событии с положенными иллюстрациями перепечатала местная «Правда» и вот тогда все тайное одномоментно стало явным.
— Серегин, тот самый? — еще не веря своим глазам, спросил он.
— Да, тот самый, — подтвердил я. — А что, есть какие-то сомнения?
— Да нет, товарищ Серегин, — мотнул головой Гайдар, — сомнений нет. Я, знаете ли, за последний год стал по вам настоящим специалистом. И про товарища Кобру я тоже слышал много хорошего. Однако давайте пройдем в дом, ибо в ногах, да еще и под открытым небом, правды не было и нет.
«Ну вот, Серегин ты и дожился, — ехидно прокомментировала слова Гайдара моя энергооболочка. — Уже появились люди, которые считают себя настоящими специалистами по твоей персоне. Есть у меня мнение, что ты еще попадешь в местные учебники по политологии и обществоведению как один из основоположников научного… сталинизма. Местный Вождь и Учитель, до тебя все делал на глазок и примеркой людей и деталей по месту, и только ты показал, как правильно на строго научной основе строить настоящее коммунистическое общество. Мой предыдущий носитель в силу своей умственной ограниченности и близко не замахивался ни на что подобное, поэтому я и говорю, что жить с тобой одной жизнью решительно интересно».
Входим следом за Аркадием Петровичем в дом, а там все так обычно в таких случаях: русская печь и иконы в красном углу и вместе с ними, что характерно, как соединение несоединимого портреты товарища Ленина и товарища Сталина. Лепота, да и только. Мы с Коброй дружно снимаем головные уборы и крестимся на красный угол, чем зарабатываем одобрительное хмыкание хозяина дома, зашедшего в дверь следом за нами. Впрочем, и Аркадий Петрович тоже не выглядит хоть сколь-нибудь шокированным нашим поведением, ведь если он и в самом деле специалист по артанскому князю Серегину, то должен хотя бы приблизительно иметь представление о моей истинной сущности.
— Мир этому дому, — говорю я, и Кобра повторяет мои слова. — А теперь, товарищ Гайдар давайте приступим к нашему разговору.
— Да, — кивает тот, — мне тоже очень интересно ради чего такой занятой и важный человек как вы решили бросить все свои дела и прийти сюда для разговора с каким-то писателем, да еще и детским.
— Вот только не надо самоуничижаться, Аркадий Петрович, — усмехнулся я. — Поэт в России больше чем поэт, и хороших писателей, особенно детских, это касается в полной мере. Это только при сиюминутном взгляде ваша профессия кажется неважной и даже ненужной, но если смотреть в разрезе десятилетий и столетий, то становится понятно, что на детских писателях держится общество, ибо после школы это вторая важнейшая компонента по воспитанию подрастающих поколений. Там, у нас в будущем, Аркадий Гайдар числится одним из классиков детской литературы, на книгах которого выросло несколько поколений советских людей. Очень редко какому гению от литературы удавалось достичь таких высот, дожив всего до тридцати семи лет.
— Но мне уже тридцать восемь, скоро будет тридцать девять, — тихо сказал Аркадий Гайдар.
Я смерил собеседника Истинным Взглядом и ответил:
— В Основном Потоке, то есть в мирах, не подвергшихся внешнему влиянию, военный корреспондент «Комсомольской Правды» и детский писатель Аркадий Петрович Гайдар, урожденный Голиков, действуя в составе партизанского отряда, неизменно погибал смертью храбрых в бою с немецко-фашистскими захватчиками двадцать шестого октября сорок первого года. Но тут, у вас все пошло совсем по-другому, поэтому можно сказать, что вот уже почти год Аркадий Гайдар живет вторую жизнь…
— И теперь, раз уж так вышло, вы пришли для того, чтобы предъявить на меня свои права? — тихо спросил советский классик детской литературы.
— Вы, Аркадий Петрович, неправильно понимаете сложившуюся ситуацию, — покачал головой я. — Права можно предъявлять только на имущество, а отнюдь не на людей. Если вы как говорите, хорошо изучили мой вопрос, то должны знать, что все мои соратники и бойцы изначально вставали под мои знамена исключительно по доброй воле. Иных отношений с людьми я не приемлю. Если говорить откровенно, то свои права на вас должна предъявить ваша же совесть. Спросите у нее, что вы должны делать в такой ситуации, чтобы не было потом безумно стыдно за бесцельно прожитые годы. Ничего другого по этому вопросу я вам сказать не могу. А еще, вы должны знать, что на фоне двадцати семи миллионов советских жертв этой войны в Основном Потоке ваша личная смерть является исчезающе малой величиной.
— Двадцать семь миллионов? — переспросил потрясенный Гайдар.
— Да, двадцать семь миллионов, — подтвердил я. — Восемь миллионов бойцов и командиров погибли в боях или умерли от ран в госпиталях, четыре миллиона советских пленных германцы замучили в концлагерях. Из гражданских почти восемь миллионов человек были преднамеренно истреблены германскими карательными командами, два миллиона погибли, будучи угнанными в немецкое рабство в качестве бесплатной рабочей силы, остальные стали сопутствующими жертвами боевых действий, голода и болезней при отсутствии медицинской помощи. Из военнослужащих срочной службы двадцать первого — двадцать третьего годов рождения, находившихся в рядах рабоче-крестьянской красной армии на двадцать второе июня сорок первого года, выжило только три процента. Этих мальчиков первого советского поколения, не целованных, не балованных, и уже списанных со счетов рукожопыми советскими «стратегами» мирного времени, я спасал в первую очередь, а все остальные шли по статье «прочее», потому что, если я хорошо сделаю свое дело, их очередь умирать и вовсе не должна была наступить. Именно поэтому я обрушил на белокурых бестий, пошедших в завоевательный поход на восток за поместьями и рабами, всю свою благородную ярость и лупцевал их до тех пор, пока не переломал ноги блицкригу и не добился стабилизации линии фронта в общих чертах по рубежу старой границы. Все остальное ваши товарищи должны были сделать сами и это у них получилось.
По мере того как я говорил глаза у Гайдара поделались «по рублю», а сам он, отступив на шаг назад, уставился куда-то выше моей головы.
— Успокойся, Батя, не пугай людей, — тихо сказала Кобра. — У тебя нимб светится как электрическая лампа и крылья прорезались.
— Ладно, проехали, — так же тихо ответил я, стряхивая напряжение, и уже громче добавил для Аркадия Гайдар и его домашних, застывших недвижимо, будто суслики у норок:
— Вы уж извините, товарищи, вот только там у нас в мире будущего эта война как до сих пор кровоточащая рана и никто не забыт, ничто не забыто. Поэтому бойцов и командиров, героически дравшихся с врагом до полного исчерпания боезапаса мне жалко, ибо с ними я одной крови и одной плоти, а вот по Тимошенко Павлову, Кирпоносу, Музыченко, Кулику и прочим дятлам при больших звездах, тупицам и предателям, я не пролью и слезинки. Такое уж у меня кредо. И все об этом.
— Кредо у вас, товарищ Серегин, вполне советское, — осторожно сказал Аркадий Гайдар. — Я бы очень хотел увидеть ваше знаменитое Тридесятое царство, встретиться и поговорить с бойцами вашей армии, а потом написать о них книгу. Я и в самом деле о вас знаю много, а хочу знать еще больше.
И тут меня торкнуло. Как командир Аркадий Гайдар по своим тактическим талантам соответствует звену взвод-рота и не более того. На батальон такого можно ставить только в мирное время, а иначе просто страшно. Дров может наломать, что потом хоть под трибунал. Однако писатель он и в самом деле незаурядный. Чем я хуже аквилонцев, которые «подгребли» под себя Антуана де Сент-Экзюпери и Джека Лондона? Роберт Хайнлайн, конечно, умнейший человек, однако в качестве летописца нашего похода хочется иметь кого-то своего, и мой нынешний собеседник подойдет для этого наилучшим образом. А внук Егорка подождет своего часа. От стояния в стасисе еще никто не умер и не протух. Случай заговорить на эту тему, я думаю, у нас еще представится и не раз и лучше будет, если Аркадий Гайдар сам обратится ко мне с этим вопросом, чем я буду ему что-то навязывать.
— Значит так, — сказал я. — Ничего невозможного в исполнении вашего желания нет. Более того, как человек, который будучи комиссован подчистую, добровольно просился на фронт, вы у меня обладаете определенными привилегиями. Очень, знаете ли, многие стремились писать военную прозу из глубокого тыла, а вас даже занесло в партизаны. Ваш визит в Тридесятое царство начнется с посещения госпиталя, о котором вы наверняка уже наслышаны и там вас избавят от последствий контузий, травм и возрастных изменений, чтобы медкомиссия могла выдать вердикт «годен без ограничений». Не мотайте головой будто конь. Медицина это тоже важная часть нашей жизни, которую вам следует изучить на собственном опыте, а также самое малое, что я могу для вас сделать лично. Ну а потом, когда вы будет практически здоровы, и к тому же наберетесь впечатлений от местной натуры, мы с вами снова встретимся и поговорим на самые разные темы еще раз.
Я немного подумал и добавил:
— И супругу Дору Матвеевну тоже с собой возьмите, ваших заслуг перед Советским Союзом хватит на вас двоих. Иначе я просто не умею.
Тысяча двести шестьдесят второй день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Терпения, подвальные купальни
Аркадий Петрович Гайдар, герой Гражданской войны и детский писатель
Визит прямо ко мне домой в чем-то легендарного, в чем-то пресловутого товарища Серегина оказался для меня даже более неожиданным, чем гром с ясного неба. Это явление было столь же невероятно, как если бы в гости заглянул сам товарищ Сталин, пожелавший посмотреть на мое житье-бытье и узнать, нет ли у меня каких-нибудь жалоб и пожеланий.
Тогда, летом сорок первого года, когда на нас напал злобный враг, я отчаянно рвался на фронт, но вердикт военно-врачебной комиссии оказался неумолим. К месту решающих событий на Юго-Западный фронт удалось попасть только в качестве военного корреспондента газеты «Комсомольская правда» уже после того, как яростное сражение на Житомирско-Бердичевском направлении отгремело, и фронт стабилизировался по рубежу Днепра и укрепрайонов старой границы. Товарищ Серегин к тому моменту уже выполнил обещание переломать и оторвать ноги блицкригу, и оттянул свои войска на территорию Белостокской освобожденной зоны. Там он намеревался устроить тренировочный полигон, чтобы обучить наших бойцов и командиров самым правильным образом наматывать в бою на кулак кишки врага, а немцам привить обратно потерянную совесть и страх перед Красной Армией.
Уже потом, во время Рижской операции, «белостокцы» показали себя как жесткие, умелые и отважные бойцы, а немецкая вторая армия, которую на тех тренировках использовали в качестве боксерской груши, была растрепана до последней крайности, будучи больше не в силах оказывать влияния на тактические и стратегические расклады. Гитлер несколько раз присылал ей в подкрепление свежие армейские корпуса, как из резервов, так и снятые прямо с фронта (разгром Белостокской группировки товарища Сергина сделался для него навязчивой идеей), но все, что фашисты кидали в огонь сражения, тут же вылетало в трубу мелким пеплом и вонючим дымом.
Впрочем, это было потом, а тогда, в конце июля, бродя по местам сражения на берегах реки Случи, я вдосталь наслушался рассказов свидетелей и очевидцев событий тех пяти* дней, что до основания потрясли наш мир. Для одних наших товарищей солдаты и офицеры из времен Бородинской битвы и Крымской войны были соседями с фланга, которые в ожесточенных боях закрыли вражеские прорывы под Гульском и Новым Мирополем, случившиеся по причине бестолковости, расхлябанности и некомпетентности тогдашнего командования Юго-Западного фронта. Других фантастические летательные аппараты прикрывали от ударов с воздуха, и с момента их появления ни одна бомба больше не упала на советские войска. Третьи под Онацковцами дрались плечом к плечу с солдатами из прошлого века на рубеже недостроенного Летичевского УРа, и на тех окровавленных полях показали самые яркие примеры мужества и героизма. Четвертые были ранены, и в кратчайшие сроки прошли излечение тут, в госпитале Тридесятого царства, после этого снова вернувшись в строй своих полков.
Примечание авторов: * О событиях в тылах группы армий «Центр» простые советские граждане (и непростые тоже) не знали почти ничего: акция на Северо-Западном фронте под Островом была точечной, разовой и никому не понятной, однако на Киевском направлении Серегин задействовал танковый полк, «Шершни», «Стилеты», а также армейский корпус из армии Багратиона, и воевал целых пять дней, закончив операцию шокирующим применением градиента Хаос-Порядок.
Одним словом, самых захватывающих историй мне довелось выслушать превеликое множество, при этом я понимал, что это не обычные фронтовые байки, а правда, правда и одна лишь правда. Залогом тому были нерукотворные окопы, не отрытые лопатами и кирками, а как бы отштампованные в жесткой земле, груды стрелянных гильз от японской винтовки «арисака», с маркировкой времен русско-японской войны (я тогда только родился), смертное пространство нейтральной полосы, усеянное трупами людей в серых мундирах и их сгоревшей техникой, а также огромное пепелище под Онацковцами, где, как мне сказали, вместе со своими танками и пушками разом сгинуло до семидесяти тысяч немцев — от них не осталось ровным счетом ничего. Суровы и беспощадны товарищ Серегин и товарищ Кобра к иностранным захватчикам, и те, кто сам не сдался в плен, могут заранее считать себя покойниками.
Однако к советским бойцам и командирам, если не считать трусов и паникеров, пришелец из других миров оказался настроен более чем благоприятно. Приказ «Ни одна бомба не должна упасть на советские войска», и его чудесные аппараты взяли небо под контроль, разогнав германских асов как дурных ворон. Советских раненых прямо с перевязочных пунктов забирали в его волшебный госпиталь в Тридесятом царстве, и оттуда они возвращались в свои части полностью излеченными уже на следующий день, реже через двое-трое суток. Рассказы этих людей о сказке, обернувшейся былью, вселяли в наших товарищей дополнительный оптимизм и стойкость в бою. Именно тогда, насмотревшись на места тех ожесточенных боев и наслушавшись рассказов их участников, я стал собирать о товарище Серегине все сведения, до которых мог дотянуться, не деля на достоверные и не очень. В истории, где смешалось множество самых противоречивых стилей, правдой могло оказаться все что угодно.
Ну а потом события еще раз повернулись неожиданным образом, потому что раскрылась еще одна дверь между мирами, и у нас появились новые союзники, то есть наши же собственные потомки из семьдесят шестого года. Наши дети и внуки вступили в войну против германского фашизма с яростью и исступлением настоящих советских людей, после чего товарищ Серегин получил возможность по большей части отойти от дел в нашем мире. Замена его войскам была адекватна и обладала такой мощью, что Гитлеру от такой рокировки стало даже хуже, ведь, помимо добровольцев, к нам из того мира потоком пошла мощная боевая техника и совершенное оружие. Удар от Себежа на Ригу получился стремительным и неотразимым, в стиле того же германского блицкрига, так что фашистская группа армий «Север» в кратчайшие сроки была подрезана под корень, окружена, разгромлена и уничтожена.
Если ни с одним солдатом или офицером артанской армии я тогда так и не встретился, то добровольцы из эпохи развитого социализма были доступны и для официальных интервью, и для бесед по душам. Узнав, что с ними говорит сам Аркадий Гайдар, они становились разговорчивыми и рассказывали, рассказывали, рассказывали о жизни в своем мире при так называемом развитом социализме. «Так называемом» — потому что какой же это развитой социализм, если в мирное время народу не хватает самых обычных вещей, и даже пшеницу Советский Союз закупает за доллары в Канаде и Аргентине. Однако, несмотря на эти временные трудности у себя дома, сражались с германскими фашистами выходцы из мира тридцать пять лет тому вперед столь же яростно, как и наши современники, и в ходе Рижской операции и те, и другие покрыли себя неувядаемой славой.
И тогда же я впервые встретился с нашими современниками, гордо называющими себя «белостокцами». Именно этими бойцами и командирами было укомплектовано кадровое ядро первой ударной армии генерала Лелюшенко и первого же мехкорпуса нового строя, которым командовал еще один пришелец из-за пределов нашего мира генерал Седов. Этот человек организовал все по своим, а не по нашим, боевым уставам и наставлениям, поэтому первый удар в Прибалтийской операции вышел сокрушительным, а итоговая победа — оглушительной. Именно там, в хозяйстве Седова, я увидел воинское соединение и вообще человеческое общество, организованное как раз по моим лучшим заветам. И на всем этом лежал отпечаток личности товарища Серегина, который собрал этих людей под свою руку, придал им организационную форму и научил, как правильно бить германских фашистов и вообще врагов Советского Союза.
Как мне сказал Владислав Петрович (генерал Седов), это наши враги должны умирать за свой фатерланд и фюрера, а бойцы и командиры Красной Армии идти дальше по их телам, чтобы так же насмерть бить следующих. Если каждый красноармеец убьет одного врага, то война сразу закончится, ибо предельный мобилизационный потенциал Советского Союза составляет двадцать миллионов штыков, а у Германии всего восемь миллионов. Тогда возникает законный вопрос: на что рассчитывали германские генералы, планируя нападение на Советский Союз? Правильно, весь их расчет был на предательство старшего командного состава, местнические склоки, трусость, растяпистость, неорганизованность, отсутствие тактических и стратегических талантов у героев Гражданской войны и, наконец, банальное отсутствие боевого опыта и командирской квалификации у большого количества наших товарищей. За пять предвоенных лет Красная Армия численно увеличилась почти в шесть раз, при том, что ее проверенный в боях кадровый комсостав даже несколько уменьшился из-за случившегося параллельно периода ежовских репрессий. Если командиров на уровень «взвод-рота-батальон» и даже полк в таком темпе обучать было еще можно, то на дивизии, корпуса, армии и приграничные военные округа вставали те, кто на тот момент оказался под рукой — иногда гении военного дела, а иногда бездари, трусы и предатели. На это и был расчет у германских генералов, а еще они надеялись на первый внезапный удар, который позволит им опередить Красную Армию в развертывании и по частям разгромить вразнобой выдвигающиеся из глубины страны советские кадровые дивизии.
Однако эти расчеты не оправдались не только в нашем мире, где им помешал товарищ Серегин, переломав ноги не успевшему разогнаться германскому вторжению, но и там, где ничего подобного не случилось. В мирах Основного Потока, то есть не подвергшихся постороннему влиянию, немецкий план молниеносной войны уже на рубеже Днепра отправился в сортир на подтирку, и начались сплошные импровизации, которые у закоренелых европейцев получаются хуже, чем у нас, славян, зачастую вообще не составляющих вообще никаких планов по причине их бессмысленности. Владислав Петрович дал мне почитать книжку из библиотеки своего изначального танкового полка, и в ней события того варианта войны были описаны сухим научно-историческим языком. О моей личной судьбе там, конечно же, не было ни слова, да и о потерях Советского Союза говорилось как-то вскользь, так что невозможно было оценить их общий масштаб, просто было понятно, что малой кровью, как мнилось ранее, такая война обойтись не могла.
Поэтому, когда товарищ Серегин сказал о двадцати семи миллионах, я поверил целиком и сразу, особенно в свете того, что две трети этих жертв составляли не бойцы и командиры Красной Армии, а замученные германскими фашистами советские военнопленные и казненные на оккупированных территориях гражданские лица. Там, на Северо-Западном фронте, продвигаясь к Риге вместе с передовыми частями мехкорпуса генерала Седова, я вдосталь насмотрелся на арийскую натуру в самом оригинальном ее исполнении. Несмотря на то, что Латвия, Литва и Эстония были советизированы совсем недавно, в каждом городке по пути нашего следования имелись свежесколоченные виселицы, на которых раскачивались не только евреи, коммунисты и комсомольцы, но и просто сочувствующие советской власти, а также разные недовольные самим фактом германской оккупации. Ужиться мирно с такой ордой кровожадных людоедов, как надеялись у нас некоторые перед войной, было попросту невозможно.
Также тогда я своими глазами видел, как в Риге драпали от прорвавшейся Красной Армии не только оккупанты и их пособники, но и всяческий местный национальный интеллигентский люд, до икоты напуганный приближением «красных», то есть советских, войск — отвратительное зрелище, напоминающее бег к морю стаи обезумевших леммингов. Впрочем, никуда эти люди убежать не успели, а оказались в руках у наших советских работников госбезопасности, ведь одна только попытка скрыться от Красной Армии, даже при отсутствии иных прегрешений, тянула не меньше чем на пять лет лагерей. Впрочем, туда им и дорога. Люди, радостно встречавшие немецко-фашистские войска, а потом пытавшиеся избежать ответственности перед советским народом иного и не заслуживают.
Но и это были далеко не все мои военные приключения. Не успели мы осмотреться после Прибалтийской операции и в общих чертах прибрать разбросанный немцами мусор, как вдруг, всего через две недели после освобождения Риги, как-то неожиданно умер Гитлер. Потом его преемник, некто Рейнхард Гейдрих, немного потолкавшись локтями с конкурентами, запросился в вассалы к товарищу Серегину и одновременно возжелал выйти из войны с Советским Союзом и провести в Германии самоденацификацию. А я и не знал, что так тоже можно, но оказалось, что так не только можно, но и нужно, по крайне мере, так решил сам товарищ Сталин. Ведь даже правильная победоносная война не может обойтись без людских потерь, и эти жизни несколько десятков или даже сотен тысяч советских бойцов и командиров, сэкономленные таким решением, неизбежно должны были пойти Советскому Союзу в плюс. На Дальнем Востоке нам еще предстояло разгромить самурайскую Японию, да и в Европе из войны выходила только Германия, а с ее бывшими сателлитами и союзниками Советскому Союзу требовалось самостоятельно разобраться со всей пролетарской решительностью.
В качестве военного корреспондента я наблюдал как передачу польского и чешского человеческого поголовья по описи с рук на руки от германских к советским оккупационным войскам, так и случившуюся чуть позже вторую Зимнюю Войну, когда набравшаяся опыта Красная Армия в несколько могучих ударов привела изумленных белофиннов к полному разгрому и капитуляции. И никакие англичане с американцами ничего не могли с этим поделать, потому что у них к тому моменту имелись свои важные и неотложные хлопоты. Однако разгром Румынии и Венгрии обошелся уже без моего участия: после Финляндии где-то в верхах решили, что им нужен детский писатель Аркадий Гайдар, а военных корреспондентов, полностью здоровых, без ограничений по годности, в Красной Армии достаточно и без меня.
Вернувшись в Клин к семье, я продолжил писательскую деятельность ровно до тех пор, пока в мою дверь не постучался посланец судьбы, то есть товарищ Серегин, и не увел за собой в волшебное Тридесятое царство. Так я оказался там, куда хотел попасть с самого начала этой истории. В свое время довелось выслушать множество рассказов бывших пациентов местного госпиталя, поэтому я не удивился порядкам, царящим в этом заведении. Напротив, было бы удивительно, если бы что-то пошло иначе. Меня осмотрели, нашли все те же последствия контузий и травм времен Гражданской войны, что и наши врачи, и прописали месяц амбулаторного лечения так называемой Живой Водой.
О таком методе лечения и его чудодейственных результатах я тоже был изрядно наслышан, так что безропотно подчинился всем рекомендациям, несмотря на то, что они исходили от девчонки на вид лет двенадцати. К такому я тоже был готов, ибо был осведомлен и о товарище Лилии-целительнице, которая только выглядит как маленькая девочка, а в действительности ей не меньше тысячи лет — мол, если человек еще не умер, то тут, у себя дома в Тридесятом царстве, для этой особы нет ничего невозможного.
Вместе со мной осмотр прошла моя супруга — ей товарищ Серегин распорядился вернуть образ шестнадцати лет. Дора Матвеевна у меня женщина не старая, однако бабий век был короток не только в темном прошлом, поэтому мою половину не могло не обрадовать это решение местного Хозяина. Раньше я легко расставался со своими женщинами — иногда в силу различных превратностей судьбы, иногда из-за несходства характеров, — однако Дора оказалась совершенно особенным случаем. Именно с ней я обрел свой дом (а не временное пристанище), где и написал лучшие книги, так что решение товарища Серегина привело и меня в приподнятое настроение. А дальше все как обычно в таких случаях: перед водными процедурами мальчики идут в одну сторону, а девочки в другую.
Тысяча двести шестьдесят второй день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы,
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Сказать честно, после мерзостей и низостей девяностых годов встреча с Аркадием Гайдаром была для меня отдохновением души. Шел я к нему, наслушавшись рассказов энергооболочки, которая, в свою очередь, начиталась всякой ерунды на скрижалях истории (узнаю, кто такое написал, руки оторву под корень), но в итоге пришел к выводу, что все это ложь, трындеж и провокация (в стиле неуважаемого мною гражданина Троцкого), после чего Аркадий Петрович пошел у меня по категории «достоин наибольшего доверия». Именно поэтому я пригласил этого человека в Тридесятое царство, чтобы Лилия и Галина Петровна восстановили его здоровье по самому высшему разряду и заодно вернули последней жене обаяние юности. Истинный Взгляд говорил, что эти двое и в самом деле пара, а не просто случайные сожители. А раз так, то вторая молодость и полное оздоровление должны быть у них одни на двоих.
А еще было заметно, что товарищ Гайдар и в самом деле стал специалистом по мне и моему Тридесятому царству. Ничего его у нас в Запретном городе не удивляет, вместо того местные чудеса и просто особенности вызывают в сознании лишь легкую эмоцию узнавания. Вот «Неумолимый» со всеми его особенностями цивилизации пятого уровня действительно станет для Аркадия Петровича шокирующим сюрпризом, как и визит в дружественное мне государство Аквилония. Впрочем, ни там, ни там нет ничего такого, что вызвало бы в нем отторжение и неприятие, ибо свои общества мы с товарищами Прогрессорами отчасти строили как раз по гайдаровским заветам. А вот картины позднего советского и постсоветского будущего наверняка вызовут в нем жесткое неприятие — до тошноты и потемнения в глазах. Не о таком «счастье» для своих юных читателей мечтал этот человек, когда писал свои книги, совсем не о таком.
Однако об этом мы поговорим с Аркадием Гайдаром позже, когда после обучающего сна он пройдет собеседование с Птицей и отцом Александром. Все следует делать по науке, по порядку и точно в срок, а не наоборот.
Тысяча двести шестьдесят второй день в мире Содома, ночь, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Терпения, подвальные купальни
Обучающий сон Аркадия Петровича Гайдара, героя Гражданской войны и детского писателя
Я спал, плавая в ванне, тело не ощущало ни тепла, ни холода, и в то же время перед смеженными веками развертывались картины удивительных сновидений. Все было настолько четко и конкретно, с запахами и физическими ощущениями, что казалось, я лично участвую в демонстрируемых мне событиях, главными действующими лицами которых были товарищ Серегин и его ближайшие соратники. Я увидел командира, который никогда не сдается и не опускает рук, быстро принимает самое правильное решение и, не колеблясь, приводит его в исполнение. Как человек товарищ Серегин тоже оказался на высоте. Проявив истинно отеческую заботу о несовершеннолетних подростках, он не только пощадил молодую пленную немку, несмотря на то, что та была его врагом, но и приложил все возможные усилия, чтобы эта особа, родившаяся в скверне нацизма-сатанизма, полностью перековалась и стала полезным членом общества.
Чем дальше развивались события, тем больше я узнавал и о человеке, уже больше года занимавшем все мои мысли, и о том мире, в котором он в силу неодолимых обстоятельств оказался в начале своего пути. Как там у Лермонтова: «Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой». Там, у товарища Серегина, в кучу смешивались древнегреческие боги и богини (реальные, во плоти), потомки немецких фашистов, ставшие поклонниками Сатаны, выходцы из других миров, где из-за вмешательства каких-то Старших Братьев история пошла совсем не тем путем, как у нас, а залпы тысячи орудий заменила вездесущая в том мире магия и прямое божественное вмешательство.
Сначала в этом хаосе событий мои мысли тоже спутались в беспорядочную кучу, но потом четкие и конкретные действия товарища Серегина разложили все по своим местам. Одни местные действующие лица стали его врагами, и воевать с ними следовало до полного физического уничтожения и духовного развоплощения. Других деятелей он посчитал противниками, которых надо победить, принудив к капитуляции и изменению образа жизни и мыслей. Третьи оказались попутчиками или ситуативными временными союзниками, а четвертые превратились в верных соратников в составе плотно спаянной команды, отправившихся в поход по мирам вершить справедливость.
При этом известие о том, что Бог есть, и это отнюдь не седой старик, намалеванный на деревянной доске не самым талантливым художником, сначала привело меня в недоумение и смятение, ведь нам объясняли все совсем по-другому. Но потом я узнал, что главный начальник отца Александра (совершенно не похожего на наших попов) зовет себя не господином поклоняющихся ему людей, а их Небесным Отцом. И тут же сам товарищ Серегин, появившийся в моем сне, пояснил, что сначала Создатель сотворил двуногого разумного хищника. И только когда стало ясно, что его творение способно выживать и даже процветать в дикой природе, Отец наш Небесный вдохнул в него душу, превращая в человека, и тем самым усыновил.
Недаром издревле у многих народов названное родство по значимости не уступает кровному, а душа — это отнюдь не синоним жизни, а то, что вкладывается в человека в процессе воспитания. Есть же люди, вполне себе живые и в сознании, которые едят, пьют, и в тоже время не видят разницы между добром и злом, поскольку лишены понятия о любви, дружбе, верности слову, совести, сострадания и милосердия к ближнему и дальнему. А вот это говорит о том, что душа в них не смогла развиться или же умерла под воздействием окружающей среды.
Германский нацизм — это попытка создать общество полностью бездушных людей, но и это еще далеко не вся правда, как она есть. В руководстве партии большевиков до самого недавнего времени таких бездушных было столько, что и не продохнуть, ведь на запах власти эти персонажи летят как мухи на повидло. Господином над рабами Творца Всего Сущего назвали люди, которые всех других, даже самого Бога, мерили исключительно по себе, хотя Христос своим ученикам говорил совсем иное (а кому, как не ему, знать, как на самом деле обстоят дела?)
Понятие «отец» для меня свято, поэтому я легко принял такое объяснение. И тут же почувствовал, как на голову опустилась невидимая сильная рука, благословляя на вторую жизнь и новые подвиги. Как уже сказал товарищ Серегин, писать книги для правильного воспитания подрастающих поколений — это тоже очень важный участок работы. Командир из меня средненький, это я знаю про себя чрезвычайно точно, и даже если меня полностью излечат от последствий контузий, положение по части командирских талантов лучше не станет. Зато как писатель, опирающийся на большой жизненный опыт, я могу увлечь за собой миллионы ребятишек, надо только правильно взять прицел, чтобы мои читатели в будущем не стали творцами безумного волюнтаризма или удушающего застоя*.
Примечание авторов: * О Застое и Волюнтаризме Аркадий Гайдар знает из разговоров с добровольцами из семьдесят шестого года, а вот о девяносто первом годе и постсоветском периоде истории ему пока ничего не известно, потому что в его мире товарищ Сталин такой информацией направо и налево не разбрасывается. И правильно: в условиях нелимитированно долгого правления нынешнего Хозяина, без критики «культа личности», волюнтаризма, застоя и горбачевской «перестройки», ничего подобного, скорее всего, не случится, и советская государственность попрет, как ракета со стартового стола прямо к звездам.
Напротив, без товарища Сталина большевистская идея развоплотилась бы сама собой и капитулировала перед буржуазным Западом уже к концу двадцатых годов. Лучший «друг» Советского Союза Арманд Хаммер вместе со сворой подельников был уже наготове хапать все, что плохо лежит. И вот тогда у воротил и магнатов из Лондона, Нью-Йорка и немного Парижа на семьдесят лет раньше настало бы счастье безудержного колониального грабежа, а у жителей бывшей Российской империи, не успевших осознать себя советскими гражданами, наоборот, начались всяческие несчастья, по сравнению с которыми времена «до без царя» показались бы золотым веком.
За это Отца Народов истово ненавидят потомки людей, которых он сначала отодвинул от власти, а потом опрокинул в приемную горловину репрессий. И правильно сделал. То, как ортодоксальные коммунисты вдруг оборачивались не менее ортодоксальными либералами-рыночниками, мы наблюдали в ходе пертурбаций девяностых годов. Такая уж это порода ортодоксальных приспособленцев.
Потом мои мысли вместе с демонстрируемыми сновидениями скакнули в сторону миров с другой историей, не такой, как у нас. К монархии как форме государственного устройства отношение у меня прежде было сугубо отрицательным. Жил я при власти царя Николашки, и ничего хорошего из его времени не запомнил. Однако Российская империя того мира, из которого пришла супруга товарища Серегина штурм-капитан Волконская, выглядела для меня непривычно и даже шокирующе.
Трудно даже представить, что должно было произойти, чтобы семейство Романовых взялось за ум и полностью изжило на российских просторах голод, нищету и бесправное положение простого народа. В моем личном прошлом последнему Романову, пока он сидел на троне, такие изъяны бытия были безразличны. Однако его младший брат, взойдя на престол, покончил с ними примерно в те же сроки, что и советская власть, а потом, поднапрягшись, превратил свою монархическую Россию в самое научно продвинутое и промышленно развитое государство во всем том мире. Но у меня не укладывалось в голове, как такое могло получиться — ведь скорее свиньи по осени, построившись клином, полетят на юг, чем разные императоры и великие князья из романовского семейства по доброй воле перестанут проедать народные богатства и займутся полезным практическим делом.
Впрочем, почти сразу все прекрасно объяснилось. Оказалось, что правой рукой, личным другом и главным соратником императора Михаила в его реформаторских делах в ранге Канцлера Империи был Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин, устроивший все по лучшим большевистским стандартам, только без революции, гражданской войны и разрухи. Монархический социализм — это же уму человеческому непостижимо, однако мне уже было известно, что тут, в вотчине товарища Серегина, не только не лгут и не лукавят, но и не скажут всуе ни одного лишнего слова… Поэтому я просто принял к сведению, что такое возможно.
Мир майора Красной Гвардии Игоря Половцева и его курсантов-егерей понравился мне гораздо больше. Наши это люди, во всех смыслах наши, без всякого «быть может» и «если», потому-то и в воинство товарища Серегина они влились всей своей курсантской ротой, составив костяк командного состава. До их прибытия это был своего рода партизанский отряд, где даже взводных командиров можно было пересчитать по пальцам, а с ними получился зародыш будущей армии, которая могла быстро увеличиваться численно, принимая добровольцев из числа разных униженных и угнетенных.
Когда такие люди появились, товарищ Серегин сказал им: «Ты — это я, а я — это ты, вместе мы сила, а по отдельности мы ничто» и поставил в строй под красные знамена, а остальное сделали его юные командиры, также согласные с такой позитивной программой. Ничего более большевистского придумать было просто невозможно: каждый советский человек знает, что голос одиночки тоньше комариного писка, однако единая миллионопалая рука способна разом оторвать все дурные головы. И сразу после этого Творец Всего Сущего, прежде общавшийся с командой товарища Серегина только через отца Александра, вышел с ним на прямой контакт и произвел в свои Специальные Исполнительные Агенты.
Потом к Воинскому Единству присоединился советский танковый полк, выпавший из восемьдесят девятого года, и с ним тоже все прошло по самым лучшим стандартам — «подобрали, обогрели, поставили в строй». А иначе было никак: к себе домой, на верхние уровни Мироздания, эти люди могли вернуться только в составе дружной команды, сплотившейся вокруг товарища Серегина, и не иначе. Впрочем, это было только самое начало, своего рода предстартовая подготовка — после ее завершения воинство борцов за справедливость выпустили в исторические миры исправлять различные неустройства и перекосы, отражать вражеские нашествия и вправлять мозги царям и генеральным секретарям по поводу политически неверных решений.
У меня в глазах снова замельтешило. Лето пятьсот шестьдесят первого года нашей эры на берегах Днепра. Аварское нашествие на земли мирных славянских поселян, свист стрел и тот немузыкальный лязг и хряск, с которым лезвия клинков врубаются в доспехи или человеческое тело. Краснознаменная регулярная панцирная кавалерия против диких степных разбойников и убийц, кадровые командиры против бандитских атаманов, знаменитых не столько тактикой и стратегией, сколько зверской жестокостью к побежденным. Потом, в стремительной круговерти жарких сабельных схваток, авары закончились как явление, и народ антов добровольно объединился в государство Великая Артания, провозгласив товарища Серегина своим самовластным князем с правами константинопольского базилевса. А тот короны на голову не напялил, простой народ не угнетал, а собранную дань употреблял в государственных, то есть общих интересах, а не на себя лично. Мы когда-то также строили наш новый мир на развалинах Российской империи, утверждая преимущество революционного порядка над хаосом и махновщиной, и народ, пусть и не без колебаний, поддержал нас подавляющим большинством.
И вот уже следующий мир — зима тысяча двести тридцать восьмого года нашей эры, окрестности Рязани, тоже нашествие, но только татаро-монгольское. Банды Батыя прут по русской земле, будто двуногая саранча, оставляя позади только руины и трупы, а у местных князей в разгаре местнические склоки и раздрай. Каждый там был только сам за себя, а потому мало кто рвался выступать единым фронтом против общего врага. Тоже картина знакомая и очень неприглядная: у нас, до того, как была создана регулярная Красная Армия, сторонники идеи вооруженного народа вели себя похожим образом, хотя никакими князьями себя не называли, скорее наоборот. Однако товарищ Серегин и тут оказался на высоте — монгольских захватчиков он под корень изничтожил, не стесняясь даже самых шокирующих методов вроде применения ядерного оружия, русскую землю от погрома и разорения спас, а потом в Рязани собрал все русских князей на съезд, что-то вроде Пленума ЦК ВКП(б), где вывел на чистую воду изменников-троцкистов и прочих врагов народа, а также осудил пленного Батыя к высшей мере наказания. При этом его друзьями оказались такие выдающиеся и уважаемые деятели нашего прошлого, как Евпатий Коловрат и юный Александр Невский, а у его врагов остаток жизни был коротким и очень неприятным.
Потом товарища Серегина впустили в мир Смуты… Сразу скажу, что ничего революционного в том явлении не было. Главными зачинщиками этого движения оказались замшелые бояре, желавшие хорошенько половить рыбку в мутной воде, пока над ними нет присмотра сильной верховной власти, а интересы простого народа для этих людей были побоку. И тут оставалось только следить за руками, которыми новоявленный Бич Божий разбирал эту кровавую головоломку, решая, кого из местных деятелей прижать к сердцу, а кого засунуть на веки вечные в глубокий зиндан. Меня ничуть не удивило даже то, что Лжедмитрий оказался никаким не монахом-расстригой Гришкой Отрепьевым, а бояричем Василием Романовым, самым младшим из дядей будущего основателя этой паскудной династии. Неожиданность — но такая, в которой нет ничего неожиданного. Какова яблоня, такие с нее падают и яблочки. Впрочем, с этим неудавшимся предпервым царем из рода Романовых товарищ Серегин поступил весьма оригинально: в обмен на сохранение жизни заставил покаяться пред всем честным народом за все преступления мерзости и подлости. И все, Лжедмитриев на Руси после этого как бабка отшептала, ибо глупо было присваивать себе имя человека, про которого русским языком было сказано, что он умер, а потому никогда не сможет воскреснуть.
Также между делом товарищ Серегин разгромил в Крыму разбойничье татарское ханство, превратив полуостров в базу для своих операций, а также присоединил к своему воинству космический линкор из далекого будущего чужой для нас ветви Мироздания. Там, в нашем родном мире, это чудовищное полуторакилометровое порождение чуждой нам цивилизации некоторое время плавало прямо под боком у Гитлера в Пуцком заливе и до одури пугало немецких фашистов своим брутальным могуществом, которому вся Германия была на один зуб. И вот теперь я своими собственными глазами наблюдал, как товарищ Серегин принимает страшную встречную клятву у бесплотных псевдоличностей и ставит их в строй и как эти выходцы из рабовладельческой цивилизации удивлены тем, что теперь они тоже стали полноправными товарищами, а не бессловесными слугами-манкуртами. В этот момент у меня впервые шевельнулась мысль, что я тоже хочу туда, в общий строй, где по службе имеются начальники и подчиненные, однако вне строя Патрон равен своим Верным, вне зависимости от их облика и происхождения, а они равны ему.
И, наконец, чтобы закрепить результат, товарищ Серегин в двух ожесточенных сражениях наголову разгромил армии Речи Посполитой, сделав так, чтобы на обозримую перспективу паны занялись внутренними склоками и не зарились на русские земли. Как только это было сделано, бояре (не те, что затеяли Смуту, а другие) и церковники попытались было усадить товарища Серегина на престол Московского царства, но тот ловко увильнул от этой обузы, оставив вместо себя царя-заместителя из так называемых «природных рюриковичей» и был таков. Поскольку никакой социалистической революции в начале семнадцатого века придумать было невозможно, я одобрил такой ход: Михаил Скопин-Шуйский барскими замашками не страдал, к простому народу относился с пониманием, а солдаты, что служили под его командованием, почитали этого человека как родного отца. Для столь дремучих времен лучшего царя для Руси и желать было нельзя.
Далее миры закружились перед моими глазами калейдоскопом. Вот товарищ Серегин во исполнение приказа свыше «навести порядок» бьет морды зажравшимся боярам в тысяча семьсот тридцатом году, и кое-кто от таких методов внушения даже отдает концы. Но никакого превышения полномочий в данном случае нет — так этим гадам и надо. Малолетний царственный псарь Петр Второй, помиравший от оспы и банального отравления мышьяком, к исполнению обязанностей главы российского государства оказывается негоден категорически. Вот так: бывают случаи, когда слова «невоспитанная скотина» — это не оскорбление, а точный диагноз. И когда с ним, то есть с этим диагнозом, маги из команды товарища Серегина попытались разобраться при помощи обычной в таких случаях моральной хирургии, от страха предстоящего наказания лохматая болотная чамора (такой диагноз поставил товарищ Серегин), заменявшая малолетнему царю личность, взяла и просто издохла.
И только после этой безвременной кончины главный начальник товарища Серегина для исполнения семейных и государственных обязанностей с адских галер вызвал дух недавно помершего императора Петра Великого, осужденного за то, что, помимо доброго и правильного, в свое правление он допустил множество ненужных жестокостей. Мол, помрет Петр Второй (который на самом деле Первый) второй раз, тогда выйдет ему пересмотр приговора. Сумеет исправить все дурное, что успел наворотить в прошлой жизни — выйдет ему послабление или вообще амнистия, а не сумеет — попадет в такие места, откуда и обыкновенный ад покажется раем. Бояре от такого исхода дела, конечно же, взвыли дурными голосами, ведь как раз к этой породе двуногих новый-старый император-труженик относился без малейшей симпатии и при малейшем подозрении на воровство лупил палками, а при измене сразу укорачивал на голову.
Однако товарищу Серегину на будущие страдания местных жирных котов было наплевать, да и мне тоже. Наши красные бояре, набившиеся, как сельди в бочку, в ЦК Партии и наркоматы, тоже, как выяснилось из бесед с потомками из семьдесят шестого года, оказались не лучше Голицыных и Долгоруковых, и как только помрет товарищ Сталин, готовы знатно потоптаться на его костях. Но как оно будет в нашем мире, это еще бабушка надвое сказала: товарищ Сталин по поводу такого явления предупрежден, а значит, вооружен, и судьба затаившихся оппозиционеров, решивших просто пережить советского вождя, будет печальной.
После тысяча семьсот тридцатого года был достославный тысяча восемьсот двенадцатый, битва у села Бородино. Но там все было просто. Фланговый удар плотно сжатым кулаком краснознаменной артанской армии и сражение переиграно с прямо противоположным результатом, Наполеон Бонапарт вместе со своей гвардией оказался в артанском плену, а русские, да и французские раненые, сколько их там было, попали на излечение в волшебный госпиталь Тридесятого царства. А потом произошло такое, что осталось только удивляться. Русские раненые вдруг услышали Призыв — и дружно, как один, от нижних чинов до генералов от инфантерии, встали под красные знамена Защитника Земли Русской, а чуть позже к ним присоединились их товарищи, не понесшие в той битве никакого телесного ущерба. Так в воинстве товарища Серегина появилась вторая армия генерала Багратиона, солдаты и офицеры которой в нашем мире пинками и затрещинами гоняли немецко-фашистских захватчиков и в хвост и в гриву. Вот тебе и отсталые крепостники! Впрочем, революционные идеалисты из французской армии поступили точно таким же образом, только было их примерно четверть от всего личного состава, а не девять из десяти, как среди русских.
С поля Бородинской битвы краснознаменное артанское воинство бросилось во времена Крымской войны под изнемогающий от осады Севастополь. И снова все было просто — Бич Божий «пришел, увидел, разгромил». Впрочем, французов, отношение к которым из-за альянса с Наполеоном Бонапартом у товарища Серегина было помягче, не особо вежливо отпихнули в сторону, а вот англичан просто растоптали сапогами, а потом обтерли подошвы об землю от налипшей дряни. Закончив с военными делами, товарищ Серегин совершил стремительный набег на Виндзорский замок, где намечалась встреча королевы Виктории и императора Наполеона Третьего, и изъял обоих фигурантов для разбора полетов в условиях Тридесятого царства. И все, никто из этих двоих к исполнению своих обязанностей не вернулся, ибо все имеет свою цену, а за нападение на Россию, как считает Бич Божий, требуется платить вдвойне и втройне.
На этой истории дела давно минувших дней для товарища Серегина закончились, и начался двадцатый век, великий и ужасный. Следующим заданием Божьего Бича была русско-японская война, которую насквозь прогнивший царский режим, несмотря на безусловный героизм русских солдат и офицеров, начисто проигрывал японским самураям, только что вылезшим из средневековья. Маленький Аркадий Голиков в то время уже родился и даже успел испачкать немало пеленок, так что я воспринял ту историю как нечто гораздо более личное, чем события любых других предшествовавших веков.
Зрелище плотных японских стрелковых цепей, бегом поднимающихся по склону сопки Высокой и под мерный стрекот десятков артанских пулеметов слоями ложащихся на окровавленную мерзлую землю, привело меня в состояние немого остолбенения. Атака за атакой живыми волнами, с пятидесятипроцентными потерями при каждой попытке, выглядели как образец воплощенного безумия. Несчастные самураи даже не поняли, что теперь против них воюет совсем другая армия, и с азартом скармливали своих солдат разъяренному Божьему Бичу. Но это была только завязка Порт-Артурской контрнаступательной операции, необходимая для того, чтобы товарищ Серегин вступил в контакт с генералом Кондратенко, нейтрализовал Стесселя, и тем самым подготовил условия для нанесения внезапного ночного удара, который уничтожил армию генерала Ноги и отодвинул линию фронта на рубеж Цзиньчжоуского перешейка.
Устранив непосредственную угрозу Порт-Артуру, товарищ Серегин с решительностью истинного большевика развернулся в сторону первоисточника всех безобразий, то есть последнего русского царя и его семейства, и принялся бушевать в стиле «которые тут временные — слазь». И в то же время было понятно, что в тысяча девятьсот четвертом году никакая социалистическая революция попросту невозможна, и если просто свергнуть царя, то на поверхность властного бытия неизбежно вылезут буржуазные деятели либерально-демократического толка, как это было в феврале семнадцатого года. На такое товарищ Серегин согласен не был, однако, по счастью, у него под рукой имелся проверенный кандидат в правильные цари. Алле-оп! — после победоносной второй битвы на реке Шахэ Николай пост сдал, Михаил принял, а история перевела стрелку, отправив паровоз Российской империи по пути строительства социалистической монархии.
Об этой чудной политической формации товарищ Серегин может говорить со знанием дела, поскольку сам является как раз таким социалистическим монархом. Однако самыми пикантными моментами истории того мира были разбор истоков и направляющих сил несостоявшейся Бакинской резни, а также арест попа-провокатора Гапона и куратора от эсеров Пинхаса Рутенберга. Именно тогда товарищ Серегин сначала свел знакомство, а потом и подружился с самым младшим воплощением товарища Сталина, сразу признавшим в нем настоящего большевика, у которого не зазорно учиться, как правильно вершить справедливость.
После четвертого года товарищу Серегину выпал четырнадцатый — и, пожалуй, это был единственный случай, когда ему не требовалось немедленно врываться на поле боя с шашкой наголо, потому что пустили его туда еще в июне, даже до выстрелов с Сараево. Я это время помню очень хорошо: как раз в четырнадцатом году я пошел в первый класс реального училища* и почти сразу же попытался убежать на фронт к мобилизованному отцу. Меня поймали и вернули матери через два дня, однако по сей день я ни о чем не жалею и ни в чем не раскаиваюсь.
Примечание авторов: * в реальное училище, как и в гимназию, дети поступали в десятилетнем возрасте, уже имея начальное образование, полученное или на дому или в трех- или четырехклассных народных начальных училищах, лучшие ученики которых получали возможность продолжать обучение.
И вот теперь, уже взрослым человеком, я смог, как бы заглядывая через плечо товарища Серегина, во всех подробностях рассмотреть завязку той истории, ее движущие силы и истинных поджигателей общеевропейского пожара. Товарищу Серегину даже удалось предотвратить убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, однако война все равно началась в те же сроки и по тому же расписанию, что говорит о том, что выстрелы в Сараево были не причиной ее начала, а всего лишь поводом для того, чтобы попытаться переделить один раз уже поделенное.
Тогда со словами: «вы сами этого хотели» Бич Божий извлек из ножен свой волшебный меч и принялся бушевать. Однако прежде, чем это произошло, товарищ Серегин наладил контакты с местным товарищем Лениным, товарищем Сталиным и всеми здоровыми силами большевистской партии, и затем наглядно продемонстрировал им всю анатомию развязывания мировой войны. Поэтому на внеочередной седьмой партконференции, случившейся прямо тут, в Тридесятом царстве, была выработана самая правильная политическая линия, нацеленная на расширение большевистского влияния в народных массах — а без этого не могло быть речи о том, чтобы взять власть. При этом наши товарищи и партийная пресса не должны были агитировать ни за поражение своей страны, ни за разжигание милитаристского угара. За первое Защитник Земли Русской пообещал под корень отрывать дурные головы, а вторым было кому заняться и без большевиков. Господин Милюков, камней ему в почки, справится с этим делом лучше иных многих, а наши товарищи еще имели бы возможность критиковать за воинственность и кровожадность. Защита интересов простого народа, в том числе вдов и сирот погибших солдат и офицеров, для большевистской партии были делом гораздо более важным и нужным. А те, кто был с этим не согласен, как бывший товарищ Зиновьев, пулей вылетели и с конференции и из состава ЦК.
А еще на той войне товарищ Серегин считал своими союзниками только русских солдат и офицеров, да еще немного сербский народ, который следовало уберечь от уничтожения мстительными и немного придурковатыми австрийцами. А вот французские или там британские интересы были ему глубоко безразличны, поэтому он даже провел в пользу германцев одну точечную операцию, резко ускорившую их продвижение через Бельгию в обход главных французских позиций. Парижские политиканы спланировали эту войну, заранее назначили ее дату, и теперь буквально выпрыгивали из штанов, чтобы случайно не проехать мимо конечной остановки, поэтому Бич Божий решил, что они первыми должны досыта наесться горячего блюда собственного приготовления. Взять Париж с ходу у германцев не получилось бы никогда (одной пехотой, без танков эта задача нерешаема), а остальное было неважно.
Зато на Восточном фронте все получилось как нельзя лучше. Подправив самые очевидные ошибки косоруких и туповатых царских генералов товарищ Серегин дополнительно ввел в бой свои войска, в том числе прославленных бородинских ветеранов, и в результате вместо разгрома и окружения основных сил армии генерала Самсонова получилось нечто прямо противоположное: окруженным и разгромленным оказался двадцатый армейский корпус генерала Шольца. И вот тогда забегали все — и в Петербурге, и особенно в Париже. А как же иначе: над французскими дорогами завивается пыль, ведь по ним в чистом прорыве к городу грехов и разврата шагают германские гренадеры, неутомимые, как железные солдатики, и как раз в это время русские варвары одерживают над врагом оглушительную победу. У Клемансо и иных буржуазно-демократических политиканов, должно быть, даже слезы на очах выступили — мол, за что караешь ты нас, Господи, так жестоко? Пока они там так рыдали, очнулся царскосельский суслик и в темпе аллюр три креста вызвал к себе свидетелей и очевидцев битвы при Танненберге. Его пока не карали, но вот именно что «пока», а вообще предчувствия у последнего из Романовых были преотвратительными, так как все он про себя уже понимал, но ничего не мог с этим поделать.
В результате встреча царя-неудачника и грозного посланца Свыше прошла в почти дружественной обстановке и получилась показательной и поучительной. Царскосельский суслик сразу согласился на предложение товарища Серегина провести рокировку с подстраховкой, только на этот раз Российскую империю должен был возглавить не его младший брат Михаил, а старшая дочь Ольга. Сначала я подумал, что это дурацкая затея с заменой шила на мыло… Но потом присмотрелся и понял: нет, это яблочко укатилось от яблони куда дальше, чем я ожидал. По своим убеждениям цесаревну Ольгу можно было счесть как минимум сочувствующей большевистским идеям, но только до тех пор, пока они не касались разрушения государства и разжигания гражданской войны. И дальнейшие события только утвердили меня в этом мнении. Ну кто бы мог подумать, что между царской дочерью и сыном сапожника вспыхнет такая пламенная страсть, что под ее напором падут все кастовые и сословные предрассудки, и даже император Николай быстро сдастся и не будет возражать* против такого скандального альянса своей дочери. Более того, от пылкого влюбленного отступился даже товарищ Ленин, первоначально воспринявший эти отношения в штыки.
Примечание авторов: * Аркадий Гайдар то ли не знал, то ли не обратил внимания на то, что кумиром Николая был Наполеон Бонапарт, безродный корсиканец, который сделал себя сам, поднявшись от капрала до императора Франции и половины Европы. Однако после знакомства с историей на сорок лет тому вперед у него появился еще один объект для поклонения (параллели более чем очевидны) — тот самый, чье младшее воплощение посваталось к его дочери.
После того, как товарищ Серегин таким образом смешал монархию и большевизм в равных пропорциях, оставалось только победить самым убедительным образом малой кровью и на чужой территории, что и было проделано с обычным для артанского воинства шиком и блеском. При этом всего в одну стремительную оборонительно-наступательную операцию Австро-Венгрия была разгромлена, а Германия оказалась приведенной к состоянию тягостного недоумения, так как именно к тому времени германские гренадеры дошагали до ближних подступов к Парижу, где столкнулись со свежими французскими резервами. Началась кровопролитная битва на Марне* и в этот момент в Галиции в кольцо окружения попадают полмиллиона австро-венгерских солдат и офицеров. Кайзер Вильгельм уже видит своих солдат марширующими под Триумфальной аркой, и тут его единственный союзник на другом конце Европы терпит сокрушительное поражение от русских.
Примечание авторов: * на самом деле в мире четырнадцатого года сражение за Париж называлось «Битвой на Сене», но в голове у Аркадия Гайдара сидят штампы Основного Потока.
При этом схожее чувство ревнивого разочарования и почти детской обиды испытывают в Париже и Лондоне, ведь русские одерживают вторую оглушительную победу подряд, в то время как англичане и французы с трудом отбиваются от наседающих германских гренадер. Оказывается, план войны, заранее составленный буржуазными западными политиканами, предусматривал унижение и уничтожение не только враждебных Германии, Австро-Венгрии и Турции, но и союзной России. Именно ради этого доверчивого царя Николая заманили в Антанту, будто лопоухого гимназиста в притон завзятых развратников-мужеложцев. Поскольку в октябре четырнадцатого года в мире, измененном благотворным влиянием товарища Серегина (даже царь Николай выглядел там как обычный человек, а не двуногий суслик) и речи не могло быть ни о какой революционной ситуации, жаждущая власти франко-британская пятая колонна решилась на государственный переворот, совмещенный с цареубийством. Сказать честно, после того, как в мужья наследнице престола был назначен молодой товарищ Сталин, симпатии мои целиком и полностью находились на стороне царя Николая, который без всякой революции собирался в отставку, чтобы передать власть блоку большевиков и беспартийных сочувствующих нашим идеям.
Однако Бич Божий схватил этих мерзавцев за руку и вывернул ее так, что затрещали кости. Кадеты, октябристы и прочие прихвостни западных господ разом получили свое: артанская служба безопасности корчевала этих господ с корнем, никого не оставляя на развод. Замели даже будущего главноуговаривающего Сашу Керенского, так как он тоже был в числе заговорщиков, только в задних рядах. Однако проблемы российских либералов не шли ни в какое сравнение с бедами их франко-британских хозяев, поскольку царь Николай, при покушении отделавшийся легким испугом, разом в клочки разорвал русско-французские и русско-британское соглашения. Мол, вот вам Бог, господа европейцы, а вот кайзер Вильгельм — отвернуться, штаны спустить и нагнуться, ать-два. Если человек такой безответственный дурак, то правильные манеры в него положено вбивать солеными розгами по голым ягодицам.
Дальше события развивались по инерции, лишь с некоторыми неожиданными сюжетными поворотами, в число которых входили промонархический переворот в Британии (товарищ Серегин как закоренелый военспец строго отстаивает принцип единоначалия перед коллегиальным управлением) и открытие в одном из миров Каменного века социалистической или даже коммунистической прогрессорской цивилизации Аквилония. Вот это был настоящий шок, не чета всем предыдущим событиям. О воинских и политических талантах товарища Серегина я был осведомлен и раньше, а вот товарищи Прогрессоры (несомненно, настоящие советские люди) взялись за сложную, почти невыполнимую задачу построения истинно справедливого общества там, где люди еще одеты в шкуры и дерутся камнями. С самого начала эти товарищи решили, что не господами они будут местным людям, а наставниками-учителями, и принялись претворять этот принцип в жизнь, ни на шаг не отклоняясь в сторону.
Но самым удивительным было не это (по иному настоящие советские люди просто не могут), а то, что верховным куратором этой стройки оказался главный начальник товарища Серегина, принявший дополнительное имя Посредник. Иногда он подкидывал прогрессорам подкрепление людьми из разных эпох и материальными ценностями, а иногда насылал на них настоящих и ненастоящих врагов, чтобы развивающаяся цивилизация не зарастала жирком лени и самодовольства. Народная аквилонская поговорка гласит, что если тебе под руку положили топор, то придется рубить, а если пулемет, то стрелять. Настоящих врагов, истинных мерзавцев, которым незачем жить, следовало убить в бою, а ненастоящих надо было победить, пленить и подвергнуть перевоспитанию, превратив в полноценных граждан по-настоящему справедливого общества. А еще аквилонцы ничего не просят у Посредника, так как не исполняет он ничего по требованию, но неизменно благодарят за все, в том числе из-за испытания на мужество, стойкость и милосердие к слабым, понимая их необходимость. Однажды я побываю в этой Аквилонии, посмотрю там все собственными глазами, но сейчас это не предмет первой необходимости: у прогрессоров своя задача, а у меня своя.
Как я понимаю, контакт с Аквилонией был последним условием, необходимым для перехода на следующий уровень революционного восемнадцатого года. Начало января, когда еще ничего не предрешено, переговоры в Бресте только начались, и даже Учредительное Собрание еще не собиралось на свое первое и последнее заседание. Правда, и советская власть тогда представляла собой бесформенный ком из левых эсеров, анархистов и большевиков самого разного толка — от соглашателей вроде Зиновьева и Каменева до оголтелых сторонников разрушения до основания всего старого мира и революционной войны с Германией. Но и без этого на улицах революционной столицы царили голод, холод, фактическое безвластие и разгул бандитизма, ведь старое государство уже скончалось в муках, а новое только родилось и пищало в пеленках. А среди наших товарищей были и такие, что считали государство ненужным и вредным для трудового народа. Как мы теперь знаем, такая постановка вопроса была на руку только мировому империализму, желавшему ликвидации советской власти и расчленения территории бывшей Российской империи на западные колонии.
Товарищ Серегин ворвался в этот хаос, будто танк КВ в заросли сухих камышей. Использовав товарища Ленина из четырнадцатого года в качестве верительной грамоты, он получил мандат на ведение мирных переговоров с Германской империей. Дальше был десант стрелковой бригады в Брест-Литовскую крепость, где Бич Божий поставил вверх тормашками как представителей германского командования, так и прочие договаривающиеся стороны, включая гражданина Троцкого, отстраненного от ведения переговоров и сразу же арестованного вместе со всеми подельниками. При этом делегацию украинской Центральной Рады товарищ Серегин без всяких дополнительных церемоний распорядился повесить на удачно подвернувшейся виселице германского изготовления как самозванцев и самоназначенцев, присовокупив к ним кровавого палача армянского народа Мехмед Талаат-пашу. Туда им, собакам, была и дорога.
Верховному германскому командованию, уже размечтавшемуся о разгроме и оккупации Советской России, такая дерзкая и стремительная операция не понравилась, в силу чего оно приказало снять с фронта боевые части и «восстановить положение». Тогда товарищ Серегин совершил рейд в ставку кайзера в Бад-Кройцахе — там его бойцы отрезали головы будущим отцам германского фашизма Гинденбургу и Людендорфу, и эти «сувениры» были предъявлены душке Вильгельму. Мол, смотри, что бывает с теми, кто перечит Божьему Бичу. И сразу все сладилось наилучшим образом — почти так, как хотел товарищ Ленин, то есть без аннексий и контрибуций, потому что такой язык внезапных стратегических десантов и отрезанных голов в Европе понимают лучше всего.
По большому счету, товарищ Серегин торопился к нам на кровавые поля сорок первого года, отчего старался все делать как можно быстрее, не заботясь о том, чтобы соразмерять силу своих ударов с какими-нибудь второстепенными соображениями. Первыми во тьму внешнюю улетели сторонники Троцкого и Свердлова, за ними последовали депутаты Учредилки от буржуазных партий. Республика Советов в России уже учреждена решениями Съезда Советов, а более ничего учреждать не надо. Потом товарищ Серегин ликвидировал самодельную украинскую самостийность и взялся за калединско-корниловскую проблему, что проделал с обычным для себя блеском. Каледина Бич Божий устранил без единого выстрела, а вот корниловщину истребил под корень со всей возможной свирепостью, ибо люди, с оружием в руках пошедшие против собственного народа, не должны были существовать. При этом товарищ Серегин попутно прихватил Нестора Махно, взяв того на перевоспитание, чтобы показать этому народному самородку, каким боком может вылезти трудящимся массам так любимая им анархистская дурь. Сколько мы с этой махновщиной боролись, а товарищ Серегин ликвидировал ее на корню без единого выстрела, только собственным примером.
Однако такая стремительная деятельность в стиле «Фигаро здесь, Фигаро там» тоже имела свои издержки. Правильный Брестский мир, разгром корниловщины, отказ большевиков от разжигания гражданской войны и курс на мирное построение социализма, провозглашенные на Третьем съезде Советов товарищем Лениным, чрезвычайно встревожили и даже напугали правительства стран Антанты. Им нужно было не укрепление советской власти — нет, они желали, чтобы русские продолжали воевать с немцами и между собой. А дальше, если джентльмен не может выиграть по правилам, он, не стесняясь, прибегает к самому грубому насилию. Поскольку между Советской Россией и странами Антанты находились продолжавшие войну Центральные Державы, ни о какой интервенции не могло быть и речи. Каждый британский, французский или американский солдат должен был находиться на Западном фронте, а то как бы чего не вышло.
Но вышло так, что наймиты мирового капитала нашлись прямо внутри России, и ими оказалось не разрозненное и дезорганизованное белогвардейское подполье и прочие пережитки старого мира, а вполне сплоченная партия левых социалистов-революционеров. Помимо всех прочих факторов, включая заказ от послов Англии и Франции, деятелям левоэсеровского ЦК крайне не нравилось, что политическое влияние большевиков стабильно растет, а их, соответственно, падает, отчего на сторону Ленина и Сталина перебегают как отдельные деятели, так и целые парторганизации. Так бывает с детскими замками, сооруженными из мокрого песка: как только тот высыхает, все рассыпается в прах. Понимая, что при естественном ходе событий они обречены, левые эсеры взяли курс на вооруженную борьбу против советской власти, которая должна была осуществляться путем организации терактов и мятежей.
Покушение на товарища Ленина случилось прямо на Третьем съезде Советов: в затылок вождю мировой революции стрелял печально известный в нашей истории Леонид Канегисер. Однако самого страшного не произошло. Почти сразу, пока смерть товарища Ленина не стала необратимой, на место происшествия явились товарищ Серегин и товарищ Лилия — они заключили тело советского вождя в капсулу остановленного времени и переправили в Аквилонию, где, как оказалось, имелось реанимационное оборудование цивилизации пятого уровня и два врача в ранге профессора. А исполняющим обязанности предсовнаркома временно (то есть навсегда) стал товарищ Сталин. Увы, но именно это и оказалось тем условием, которое позволило товарищу Серегину перейти к работе над нашим миром.
События сорок первого и семьдесят шестого годов демонстрировались в весьма беглом режиме, разумеется, за исключением тех моментов, о которых мне ранее было неизвестно. И если на захват штаба группы армий «Центр» я смотрел немного скучая (так как ничуть не сомневался, что товарищ Серегин такое может), то история с кораблем Токан стала для меня откровением. Живые Корабли — подумать только! Однако товарищ Серегин повел себя как настоящий советский человек и после всех необходимых мероприятий принял в Верные как саму Токан, так и всех, кто был у нее на борту, без различия их расовой принадлежности. Можно сказать, что запах Галактики ударил мне в голову. Ведь в душе я все еще большой мальчишка, жаждущий волшебных приключений и дальних странствий, а в команде товарища Серегина возможно повидать не только иные миры и времена, но и другие планеты. Я и с женами своими по большей части не мог ужиться потому, что все время срывался из семьи в дальние поездки, где искал новых впечатлений для новых книг. И на войну, несмотря на все свои диагнозы, я отправился не только из чувства долга перед своей страной, но и потому, что не мог сидеть дома, когда совсем рядом вершится история.
Однако история вершилась не только в нашем мире. Из-за плеча товарища Серегина я наблюдал за ужасами мира, захваченного демоном Люци, и наблюдал, как выжигают логово нечистого мизерабля ударом градиента Хаос-Порядок. Вместе с ним я участвовал в предотвращении заговора диадохов против товарища Сталина и три раза наматывал Европу на гусеницы советских танков в скоротечных операциях Третьих Мировых Войн в пятьдесят третьем, семьдесят шестом и восемьдесят пятом годах. При этом я видел, как мир от мира ухудшалось качество советского руководства, мельчали члены ЦК и даже Политбюро — среди них то тут, то там пробивались ростки будущих могильщиков социализма, в то время как поколение ветеранов старилось и вымирало, не оставляя достойной смены. В силу своей лености, умственного инфантилизма и желания жить красиво, как на Западе, их наследники были готовы оптом сдать на свалку истории все то, что мы завоевали, отстроили и защитили своей кровью и потом. Товарищ Серегин боролся с этим явлением как мог, но логика исторического процесса была неумолима. Если нет великой борьбы и испытаний, и жизнь человеческая оказывается погрязшей в рутине, то неоткуда браться и новым поколениям героев, способных достойно отвечать на вызовы времени и добиваться построения светлого будущего.
Однако перед тем, как перейти от советского периода истории к постсоветскому, товарищу Серегину предстояло посетить восемь искусственных миров, где история развивалась совершенно особенным образом. Приятно, конечно, было посмотреть на миры развитого социализма, почти коммунизма, на уровнях начала двадцать первого века, но при этом в душе у меня от картины чужого благополучия осталось что-то вроде неприятного осадка. Неужели мы сами, без помощи со стороны потомков, не могли устроить свою жизнь таким образом, чтобы, пусть за чуть больший срок, добиться такого же результата, а не прямо противоположного? Увы, ответ на этот вопрос видится мне отрицательным. Пока государственный штурвал находился в руках настоящего вождя, Советский Союз двигался в будущее правильным курсом, но после его смерти оказался оставлен на волю ветра и волн, которые бросили его прямо на скалы. О том, что такой исход неизбежен, я знал по картинам миров с техногенными и вторичными порталами.
И вот он — ужасный девяносто первый год, когда прахом пошли семь десятилетий советской истории. Всепьянейший главарь перевертышей Борис Ельцин идет к телефону, чтобы отчитаться перед своим американским хозяином о том, что Советский Союз мертв и никогда не воскреснет. И в его окружении я вижу человека, похожего на двуногого хомяка… Бесплотный голос в моей голове нашептывает, что это мой внук Егор Тимурович Гайдар, по бабушке Соломянский — тоже знатный приспособленец и перевертыш, из главных редакторов журнала «Коммунист» махнувший в строители олигархического капитализма американского типа. Папенька его, мой сын Тимур, дескать, был ни рыба, ни мясо, а вот внук оказался знатным мерзавцем, с легкостью предав все идеалы и перебежав на противоположную сторону.
И как раз в этот момент в помещение врываются до зубов вооруженные люди товарища Серегина и кладут всех присутствующих на сходке мордами в пол, а я чувствую, что мне пора просыпаться. Ну хорошо — сразу, как я выйду из этой ванны, сделаю две вещи: во-первых, принесу клятву товарищу Серегину, во-вторых, попрошу дать мне наган, чтобы лично пристрелить мерзавца, по несчастью оказавшегося моим внуком. Я эту тварь породил по неразумию, я ее и убью!
Тысяча двести шестьдесят третий день в мире Содома, утро, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
А поутру Аркадий Петрович и Дора Матвеевна проснулись, и после сеанса легкого релаксирующего массажа посыльная из бывших мясных отвела чету Гайдаров в столовую на завтрак как почетных гостей. А там по такому случаю собрался весь наш бомонд, прибыл даже Просто Леня, который в ипостаси генерального секретаря запамятовал, что у него в шаговой доступности имеется такой замечательный советский писатель, и никто не напомнил ему про эту недоработку. Но главными людьми на этой встрече были Дима-Колдун, Митя-Профессор, Ася-Матильда и Яна-Зайчонок. Правда, сам товарищ Гайдар в первую очередь обратил внимание на двух товарищей Лениных, тихо переговаривающихся между собой, чету Марксов и Фридриха Энгельса, и только потом его взгляд остановился на «дорогом Леониде Ильиче».
Однако наибольший фурор, несомненно, произвела наша великолепная мисс Зул, которая, по своему обыкновению, немного опазды… то есть задерживалась. Следует отметить, что Аркадий Петрович выдержал ее появление стойко, так как верил в различные внеземные формы жизни, вроде эйджел, сибх и горхинь, а отнюдь не в чертей. Но вот супружница его была потрясена до глубины души. Милейшая Дора Матвеевна побледнела и крепко вцепилась в мужнину руку, так что тому пришлось прошептать ей пару успокаивающих слов. Вот к чему приводят штампы и предубеждения, впитанные с молоком матери… Энергооболочка не удержалась от комментария, напомнив, как товарищ Грубин по поводу маленькой леди Дэм как-то отметил, что все черти, встречавшиеся ему в жизни, были белокожими и не имели ни рогов, ни хвоста.
Мисс Зул тоже обратила внимание на получившуюся мизансцену.
— Гордитесь, милочка, — улыбнулась она, не показывая зубов, — какая-нибудь принцесса в подобном случае грохнулась бы в обморок, а вы держитесь весьма и весьма достойно.
— Мисс Зул по происхождению эмигрантка из очень и очень далекого мира, — пояснил я, — а по своему нынешнему социальному положению — высокопоставленный член нашей руководящей команды, узко специализирующийся на всех «женских» вопросах. Это она будет заниматься приведением вашего внешнего облика к самым высоким человеческим стандартам, да так, чтобы он не утратил сходства с оригиналом.
— Ой, товарищ Серегин… — пролепетала супруга писателя, прижав руку к груди, — а за что мне, простой русской женщине, такая роскошь, как идеальный облик?
— На простых женщинах — таких, как вы, Дора Матвеевна — мир держится, — ответил я. — И, кроме того, вы с Аркадием Петровичем составляете единое целое, а не являетесь двумя отдельными людьми, поэтому заслуги вашего мужа должны по справедливости распределяться на вас обоих. Такое уж у меня по этой части правило. Так что не спорьте и выполняйте что сказано.
— Да, — величаво кивнула деммка. — Фактура у вас, милочка, неплохая. Там чуть убавить, тут чуть добавить — и будет картинка. Британскую лошадь в красавицу превращать гораздо сложнее.
— А сейчас давайте садиться за стол и будем завтракать, — сказал я, подводя итог дискуссии. — Все разговоры и дела будут после.
И тут на мысленной волне Магической Пятерки со мной связался Дима-Колдун — все это время он наблюдал за разговором, не выпуская из руки магического кристалла.
«Сергей Сергеевич, — услышал я, — у товарища Гайдара тоже есть дополнительные способности, только они не магические, как у Высоцкого и Цоя, а такие, как у Гретхен и Агнии — подразумевают повышенную чувствительность, только опять же не к магии, а к различным явлениям в ноосфере. Ведь там тоже бывают свои штили, грозы, бури и ураганы, влияющие на поведение масс, причем каждый народ реагирует на них по-своему. А еще он человек не своего мира, потому и метался по нему из угла в угол, не находя ни выхода, ни входа, а потом нашел смерть на войне. Сейчас ему кажется, что, уйдя с вами, он найдет достойное место в жизни, а потому им со страшной силой овладел Призыв».
«Чувствительность к таким явлениям — это хорошо, — одобрил я. — И Призыв у такого человека — тоже. А то силы дробить щебень у нас имеется в достаточном количестве, а вот чувствительности для точного определения места, времени и силы ударов не хватает, из-за чего приходится выезжать на голой алгебре, без всякой гармонии».
После завтрака Птица взяла слегка упирающуюся Дору Матвеевну под локоток и с материнской настойчивостью повлекла в башню Мудрости заниматься чисто женскими делами. Потом предстояло отвести эту женщину на «Неумолимый» в кабинет профориентации, чтобы там выяснили, чем еще она может заниматься, кроме того, чтобы быть женой и матерью. Совсем бесталанных людей не бывает, есть недообследованные.
Ну а сам великий детский писатель военно-революционной направленности подошел ко мне.
— Товарищ Серегин, — заметно волнуясь, сказал он, — у меня к вам есть очень важный разговор. Только вести его здесь, в столовой, кажется, будет несколько неудобно…
— Хорошо, Аркадий Петрович, — кивнул я. — Давайте пройдем в мой кабинет.
Строгие интерьеры, часовые при входе, пост номер один при Священном Красном Знамени и прочие атрибуты крупного армейского штаба окончательно привели дух товарища Гайдара в приподнятое состояние. И вот — мой кабинет, ярко освещенный и обставленный мебелью в стиле модерн.
— Слушаю вас, Аркадий Петрович? — сказал я. — Тут нас никто не побеспокоит.
— Понимаете, товарищ Серегин, я понял, что просто обязан принести вам клятву верности, потому что в том мое истинное предназначение… — как-то торопливо произнес Гайдар, глядя мне в глаза. — Вы спасли не только мою жизнь (сама по себе она не стоит почти ничего) — благодаря вашим действиям гибели избежали миллионы советских людей, а потому я считаю, что мое место — в строю вашего воинского Единства. Раньше о подобном я мог только мечтать, но сейчас… сейчас оно от меня на расстоянии вытянутой руки.
Еще раз окинув собеседника Истинным Взглядом, я увидел все признаки, подтверждающие срабатывание Призыва.
— Хорошо, Аркадий Петрович, — с некоторой торжественностью произнес я (все-таки предстоящая клятва являлась важным событием в жизни каждого, кто ее принимал). — Повторяйте за мной: «Я — это вы, а вы — это я, и я убью любого, кто скажет, что я не равен вам, а вы не равны мне. Вместе мы сила, а по отдельности мы ничто».
Едва мы договорили слова Страшной встречной клятвы, как прогремел гром, и мы очутились в виртуальном командном центре Воинского Единства, где нашего появления уже ожидали души всех Верных, сколько их есть в подлунных мирах.
— Товарищи, разрешите представить вам нового брата-Верного, Аркадия Петровича Гайдара, участника Гражданской войны, героя, настоящего большевика, детского писателя и просто хорошего человека, — возвестил я. — Теперь он плоть от плоти и кровь от крови нашего Воинского Единства, а потому, что называется, прошу любить и жаловать. Постоянное место службы и должностные обязанности для этого человека мы определим позже, после завершения курса лечения и некоторого дополнительного обучения, а до тех пор он находится за штатом с правом свободного посещения этого места для общения с любым из вас. А сейчас мы уходим, у нас еще есть дела в реальном мире.
Раз — и мы снова в моем кабинете, и на лице товарища Гайдара выражение наивысшего счастья.
— Наконец-то сбылось! — говорит он. — И в самом деле, я не ошибался. Мое настоящее место здесь, среди вас, настоящих борцов за справедливость. Там, в нашем мире, по большому счету уже все решено, зато ваша армия, можно сказать, не вылезает из боев и походов, и покой вам может только сниться. А это как раз для меня.
— Да, Аркадий Петрович, это так, — кивнул я. — Но как мне кажется, вы хотели сказать мне что-то еще?
— Так и есть, — подтвердил тот, слегка помрачнев. — В самом конце обучающего сна мне показали внука Егора во время событий девяносто первого года. Скажите, он и вправду такой… такой мерзкий, как мне показалось?
— Да, так и есть, — ответил я. — Чтобы познать всю глубину падения этого человека, требуется посмотреть на него Истинным Взглядом. Беспринципный приспособленец, к тому же абсолютно бездарный и как политик и как экономист, он ни в малейшей степени не жалеет людей, которых его безумные эксперименты ввергли в нищету и поставили на грань выживания. Самая близкая аналогия — это сторонники перманентной революции вроде месье Троцкого, желавшего сжечь Россию в мировом пожаре, будто охапку хвороста. Сначала я хотел сразу представить внука Егора на ваш суд, а потом решил отложить это дело до будущих времен.
— А я поначалу хотел попросить у вас наган, чтобы лично пристрелить эту гниду, — признался Гайдар. — Но теперь мне почему-то расхотелось пачкать об нее руки. — На его лице появилось брезгливое выражение, и он добавил: — Скажите, товарищ Серегин, это существо… совсем безнадежно? Нельзя ли его как-нибудь перевоспитать?
— Перевоспитывать приспособленца — занятие дурацкое, — невесело усмехнулся я. — Не имея никаких убеждений, кроме желания красивой жизни, это, как вы выразились, существо-хамелеон просто приспособится, вот и все.
— В таком случае, — вздохнул Гайдар и провел рукой по лбу, — вы вынесете ему самый суровый приговор, а я приму его таким, каким он будет. И все на этом — такого человека, как Егор Гайдар, для меня просто не существует! — Он рассек рукой воздух, словно отделяя себя от неудачного потомка.
— Всем воплощениям этого человека, сколько бы их ни оказалось на моем пути, должна быть суждена дорога с билетом в один конец — в приледниковые тундростепи Каменного века, — ответил я. — Думаю, что там они начнут жрать друг друга даже раньше, чем этим займутся дикие звери. Все, приговор окончательный и обжалованию не подлежит.