Часть 120

8 января 1995 года, 9: 0 5 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Пока Евгений Примаков формировал свое правительство, набивая кадровую обойму отборными специалистами, уцелевшими с советских времен (других просто нет), а в Крыму готовился референдум, мы внимательно присматривались к прибалтийским «тиграм». Пока эти племенные недогосударства еще не стали членами ЕС и НАТО, но это не делает их менее омерзительными даже в малейшей степени. Отсутствие собственной государственной традиции их правящие элиты возмещают самой низменной русофобией. Такие государства, как Эстония и Латвия, были искусственно созданы при расчленении территорий Российской империи по Брестскому миру, просуществовали чуть более двадцати лет, после чего снова канули в небытие, попав в жернова пакта Молотова-Риббентропа.

Я даже понимаю, почему Алоизыч на первом этапе на годик-другой решил отдать эти территории товарищу Сталину. Ориентировались тогдашние эстонско-латышско-литовские националистические элиты отнюдь не на Германию, а на Францию и Великобританию, так что в канун решающих сражений на Западном фронте оставлять их в тылу было крайне нежелательно. Ну а потом все пошло своим чередом: сначала фронт докатился до Ленинграда, Москвы, Сталинграда и предгорий Кавказа, а потом отхлынул обратно, к Берлину и Вене. Но и тогда в кругах местных антисоветских интеллигенций ходили безумно-бредовые разговоры о том, что британцы и американцы вот-вот высадят у них морские десанты, чтобы избавить несчастных прибалтов от ужасной советской оккупации. С этим ощущением они и прожили последующие сорок лет, до самого пришествия антихриста* Миши Меченого, который сначала предал всех до кого смог дотянуться, а потом ловко умыл руки.

Примечание авторов: * И Гитлер, и Горбачев были воплощениями Антихриста, только фюрер германской нации (племенной титул) был помешан на убийствах, а новый Иуда с пятном на лбу — на предательстве. Убивали его жертв другие.

И в ЕС, и НАТО эти недостраны ударились по той причине, что даже в условиях травоядной раннепутинской действительности, когда их существованию ничего не угрожало, а великий восточный сосед лежал в руинах после периода девяностых, местные племенные вожди не чувствовали в себе организаторских способностей и политической воли к самостоятельному бытию в таком сложном мире. Поэтому они выбрали для своих стран привычную роль полуколоний так называемого цивилизованного Запада, чьим вождям от Прибалтики не требовалось, ничего кроме плацдарма для нападения на Россию.

Все началось с того, что Литва на заре своей истории добровольно, под видом унии, поделалась колонией более развитой Польши, а земли эстов и ливов силой меча захватили датские колонизаторы и братья Ордена Меченосцев. Потом псы-рыцари выбили датчан из их владений и хозяйничали на этой земле триста пятьдесят лет, до середины шестнадцатого века, когда в ходе знаменитой, а может, и пресловутой Ливонской войны орден был наголову разгромлен, а его территория стала предметом затяжного спора между Швецией, Русским царством и Речью Посполитой. Царь Иван Четвертый по известным причинам из борьбы выбыл, и дальше грызню за лакомый кусок продолжили шведы и поляки. В начале семнадцатого века, когда мне довелось разгребать Смуту, эта перманентная война за Ливонское наследство все еще продолжалась, только в довольно вялом темпе. Поляки были вынуждены отвлекаться на русское и турецкое направления, а шведы (чьи мобилизационные возможности были гораздо меньше) одновременно воевали с датчанами и норвежцами за морскую гегемонию на Балтике и земли Скандинавского полуострова, прилегающие к Датским Проливам. В таких условиях вопрос принадлежности Риги был предметом престижа, а не первой необходимости.

Окончательно отвоевал у пшеков Ливонию мой юный знакомый Густав Второй Адольф (впрочем, к тому моменту ему было больше тридцати лет). Однако прошло всего сто лет, и в Прибалтику пришел настоящий лесник, то есть император Петр Великий — в ходе Северной войны он выпер шведов из их прибалтийских владений, после чего Эстляндия и Лифляндия до тысяча девятьсот восемнадцатого года стали провинциями Российской империи. А где все это время были эстонцы и латыши? Да там же, где и африканские племена мумба-юмба. Образованная прослойка населения имела остзейско-шведское происхождение, к тому же при шведах эстам запрещалось поселяться в Ревеле, а латышам в Риге. Их участь была кидать вилами навоз в хлеву и до седьмого пота вкалывать в поле.

За время русской власти это правило было сначала смягчено, а потом и вовсе аннулировано, в результате чего два этих народа к началу двадцатого века нагуляли кое-какую национальную интеллигенцию, чувствовавшую свою приниженность и по отношению к русским властям, и к былым хозяевам шведско-остзейского происхождения. С Литвой получилось еще интереснее. После унии с Польшей местная шляхта была быстро полонизирована, а простонародье осталось в исконно-посконном состоянии, перейдя на положение быдла. Это тоже колонизация, но только добровольная.

В силу вышеуказанных причин из трех этих народов, фактически застрявших на племенной стадии существования, национальные комплексы прут со страшной силой, что прекрасно видно на психосканировании. Восстановить положение, скажем так, на тысяча девятьсот четырнадцатый год вооруженной силой относительно несложно, однако совершенно непонятно, что делать потом, потому что даже Риоле Лан, когда ей задают этот вопрос, в ответ только пожимает плечами. В социоинженерии эйджел на подобный случай нет готовых рецептов. Во всех искусственных мирах это положение исправляли репрессивно-воспитательными методами, однако для такого требуются ресурсы развитой русско-советской цивилизации, которые нужно прикладывать к воспитуемым как минимум на протяжении двух-трех поколений. Даже в девяносто первом году все еще было возможно развернуть вспять, но тут на неопределенно продолжительное время мне просто некому будет передать власть на территориях, освобожденных от присутствия самодельных националистических недогосударств.

И отменять операцию тоже нельзя. Во-первых, русских людей там следует освободить от статуса неграждан, во-вторых, никакого западного плацдарма под боком у местной России быть не должно ни сейчас, ни в отдаленной перспективе. Впрочем, если господа прибалты так жаждут быть колонизированными высокоразвитой цивилизацией, то я вполне могу устроить им такое «счастье». Миры товарища Гордеева и полковника Половцева отпадают, потому что возвращение советских порядков после девяносто первого года резко увеличит силу сопротивления национальных народных масс, а Российская империя юной императрицы Ольги Владимировны по самые уши занята переделкой бывшего Американского Корпоративного Директората в нечто более человекообразное. Остаются миры моей супруги и Югороссии, причем первый технологически развит (куда там местной цивилизации), а последний просто благополучен, но тамошние российские служители правопорядка в силу обработки «сывороткой номер два» обладают внушительным телосложением и физической силой Николая Валуева. Тут надо встречаться с императорами Алексеем Александровичем и Николаем Михайловичем и спрашивать, кто из них вызовется добровольцем на это не сложное и совсем не опасное, но муторное дело.

Однако это будет потом, ибо таких Прибалтик на моем пути будет еще не одна и не две, а сейчас в той, что уже есть, требуется снести до основания существующие политические структуры и утвердить временные органы власти, управлять которыми будут суровые неоримские администраторы среднего ранга, в достаточном количестве прибывшие ко мне на «Солнечном ветре». Местным прибалтийским деятелям верить нельзя ни в малейшей степени. Все тамошние управляющие кадры до самого низового уровня вместе с их родными и близкими следует соскрести с лица местной действительности и поместить в концентрационно-сортировочные лагеря в моей Метрополии. Кому-то предписанная епитимья окажется летальной, кому-то будет пожизненной, а кто-то отделается ссылкой-поселением под гласный надзор моих Верных из армии Петра Багратиона. Одно совершенно точно — в родной мир не вернется никто из них и никогда. Все имеет свою цену, а участие в националистическом мятеже к тому же преследуется без учета сроков давности, и сын за отца по этим деяниям отвечает в полном объеме.

И в тоже время долг и предназначение неоримского патриция — в службе Империи. Поэтому, как только заброс разорвал связь этих людей с родной реальностью, они принесли положенные клятвы и так же истово принялись служить мне. Исключения из этого правила чрезвычайно редки и только подтверждают общий принцип. Если бы не это обстоятельство, такая архаическая конструкция никогда не смогла бы взлететь к звездам. Кстати, в этот вопрос было бы неплохо натыкать моих знакомых монархов. Если в мире моей супруги дворянство и аристократия мотивированы аналогичным образом, то в мире Ольги Владимировны этот принцип соблюдается уже не так строго, а в монархических мирах Основного Потока это сословие находится в неудобопредставимом состоянии, когда к доброму делу пригодны только от половины до четверти потомственного дворянства.

Впрочем, этот вопрос мы тоже будем решать потом, а сейчас время на посторонние мысли закончилось. «Каракурты» в полицейском обвесе и «Святогоры» с десантом штурмовой пехоты стартовали с «Неумолимого». И уже после захвата плацдармов я открою порталы, чтобы впустить на поле боя боеготовые когорты армии Велизария. Пятьдесят тысяч прожженных головорезов накроют эту Прибалтику как бык овцу. Они сделали бы это даже в том случае, если бы там гарнизонами стояли натовские войска. В Боснии это обстоятельство не мешало им даже в самой малейшей степени. И вместе со мной за развертыванием скоротечной десантной операции наблюдает Аркадий Гайдар. Став членом Единства, этот красный милитарист безоговорочно принял все идеологемы, начертанные на наших знаменах, и теперь всеми фибрами души впитывает дух этого времени, когда заокеанские буржуины и местные плохиши уже почти победили мальчиша-кибальчиша — но тут пришел Старший Брат, и головы полетели во все стороны веером.

8 января 1995 года, 20:25 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Моя Прибалтийская операция громыхнула как гром среди ясного неба, хотя, казалось бы, после Боснии, погрома в Америке и событий в Грозном местная публика должна уже привыкнуть ко всему. Или, может, дело в том, что в Боснии и Ичкерии не было законных, международно признанных правительств, а с Америкой после военного разгрома я поступил и вовсе нестандартно. Замена одного президента-демократа на другого такого же демократа, да еще столь знаменитого, ничего не меняла в западном мировосприятии, и все прогрессивное человечество уже приготовилось выслушивать новые начальственные указания из Белого Дома. Ведь нет никаких сомнений, что с таким президентом, как Рузвельт, Америка станет только сильнее и краше.

И тут я снимаю с карты три вполне признанных и принятых в ООН русофобских государства-лимитрофа и заявляю, что раз таких в историческом плане никогда не было, значит, их не будет и впредь. А тут таких «я его родила из того, что было» вагон и маленькая тележка, не только на постсоветском пространстве, но и в Восточной Европе. Самый показательный пример — это осколки, оставшиеся после распада Австро-Венгерской империи. Впрочем, в Праге, Братиславе, Будапеште, Любляне и Загребе беспокоятся напрасно. Склеивать обратно империю Габсбургов, как и Югославию времен Карагеоргиевичей и Тито — занятие ненужное и просто дурацкое. Отдали земли, населенные чуждыми вам народами — и живите дальше как хотите. С Варшавой совсем другой вопрос. Гиену Европы хоронили уже дважды, а она, злобная и ненасытная, каждый раз возрождалась, имея претензии ко всем своим соседям.

Впрочем, и польский вопрос для меня сейчас не предмет первой необходимости — разобраться бы с тем, что творится на постсоветском пространстве (в первую очередь, с Украиной и Молдавией), а также окончательно отжать у грузин Южную Осетию. Ведь нет никакой причины, чтобы кошмар там длился и длился — до тех пор, пока до него не дойдут руки у местных российских властей. Впрочем, с визитами в Цхинвал и Тирасполь мы погодим. Рано еще. Сначала до конца должен выстрелить Крым, где, как докладывает энергооболочка, за отделение от Украины голосуют восемьдесят процентов населения. Однако один только Крым, даже если присоединить его к России — это практически пустые хлопоты, а отдельно, сам по себе, он и вовсе оказывается чемоданом без ручки.

Следующими на очереди должны быть преимущественно русскоязычные Одесская, Херсонская, Донецкая, Запорожская, Луганская, Днепропетровская и Харьковская области. Там после моей крымской эскапады сразу стало как-то беспокойно. Три года назад Беня Цин и компания просто забыли о существовании местных русских за ненадобностью, впрочем, и сама Россия им была нужна только в качестве объекта для хищнического разграбления. И вот теперь, когда Крым показал дорогу, в головы, откуда еще не выветрился запах Советского Союза, ударил ветер свободы. Российское телевидение там смотрят, считай, в каждой семье, так что в курсе последних событий. Воскресных митингов за отделение от Украины, как было в достославном четырнадцатом году, еще нет, а вот разговоры об этом в народных массах уже идут. При этом противостоящие силы националистического и проевропейского толка находятся лишь в самом начале своего формирования, а потому идея обретения кружевных трусов, безвиза и пенсий в евро еще не обрела материальную силу.

И в то же время Сумская, Черниговская, Полтавская области, как и территории днепровского правобережья, населенные хатоскрайниками и патологическими приспособленцами, показали вопиющее отсутствие всякой реакции — мол, их события в Симферополе не касаются ни в какой мере. Далеко это и неправда. Зато западные области, бывшие польские Всходние Кресы, восприняли провозглашение независимости Крыма резко отрицательно. Там уже в голос орут, что полуостров надо освободить, то есть завоевать, а всех русских оттуда выселить прочь.

При этом, за исключением тончайшей прослойки, никто из граждан гуцульской национальности (это такая самоидентификация) не рвется осуществлять эту программу с оружием в руках. Пусть это сделает кто-нибудь другой, а они будут только бурно аплодировать. То минимальное количество обормотов, что было настроено крайне воинственно по отношению к России и русским, еще до начала всех событий отправились «помогать» Дудаеву, и целиком сгорели в огненном круговороте грозненской операции. Ни егеря-невидимки, ни штурмовая пехота там пленных не брали, а потому никто из тех оуновцев не смог вернуться до хаты и рассказать, как было дело. И вот солдаты в полной имперской экипировке появились на границах республики Крым, и они же без особых политесов разоружали украинские воинские части, после чего, за исключением местных уроженцев, депортировали их личный состав «на материк».

И это еще гуманно. Мои белостокские крестники запросто могли отправить всю эту публику «до Мазепы» и умыть руки, но я запретил. Рано еще, и вообще, в этом мире, быть может, обойдется и без таких сильных методов, а вот в четырнадцатом году и позже полетят клочки по закоулочкам. Среди участников АТО, экстремистов, террористов, грабителей и убийц не жалко мне будет ровным счетом никого — все пойдут по той же дорожке, что боевики Алии Изетбеговича и Джохара Дудаева. И даже так называемое «мирное население» в тех мирах у меня будет под большим вопросом. Сначала эти люди скакали на майдане, орали: «Москалей на ножи!» или, по крайней мере, приняли государственный переворот без малейшего сопротивления, а потом поддерживали АТО своими гривнями и моральным одобрением, называя дончан и луганцев «сепарами». По подвигу им будет и награда, по мощам и елей, потому что с таким массовым одичанием народных масс в верхних мирах я еще ни разу не сталкивался, а в четырнадцатом году и выше это будет обычным явлением. Однако в этом мире запах «совка» еще не выветрился из украинских голов, и разложение не дошло до той точки, после которой люди превращаются в стадо, пригодное лишь к тому, чтобы массово пустить его под нож. Или к тому времени, когда я заберусь на такую высоту, у меня появятся и люди, и методы, необходимые, чтобы решать такие задачи нелетальным путем. Этого я пока не знаю, и энергооболочка молчит — а значит, этот вопрос находится в руце Небесного Отца.

Киевских деятелей события в Крыму вполне ожидаемо привели одновременно в ужас и ярость (увели из-под носа самую ценную жемчужину), но предпринять хоть что-то для восстановления положения руки у них оказались коротки. И даже дипломатический протест через российский МИД заявить не получилось, потому что предыдущий посол, пан Крыжановский, свой пост оставил еще в сентябре, а новый, пан Федоров, был только назначен и еще не прибыл к месту службы. А жаль — пропал такой удобный случай официально объявить о своих намерениях и перепугать тамошнюю незалежную камарилью до недержания мочи и расслабления сфинктера. Ведь я не собираюсь доводить юго-восток до народного восстания, когда люди с голыми руками идут против танков, а потом устраивать ради их спасения эпическую битву со злом под названием «Специальная военная операция». Гораздо проще перепугать почтеннейшую публику до полусмерти, а потом предъявить ультиматум с требованием безоговорочной капитуляции и покаяния, потому что тогда я не буду убивать их (по крайней мере, сразу и очень больно).

И даже если киевские власти отвергнут ультиматум (что скорее всего, ибо воруют там сейчас так, что московским, далеко не добродетельным, деятелям и не снилось), масштаб воздействия должен быть минимальным, а эффект максимальным. Выложенные рядком оторванные головы разных обормотов (от президента и председателя Верховной Рады до скороспелых владельцев заводов, газет, пароходов) произведут на народные массы самое положительное впечатление. Поза «ку» и положение «никто никуда не идет» в таких условиях более чем вероятны. Этот народ лучше иных многих знает, что плетью обуха не перешибешь, и что не стоит связываться с силой превосходящей мощи.

Проблема Владимира Владимировича была в том, что как раз его в виде такой силы никто не воспринимал. Причин тому много, и внешних и внутренних, но главным было то, что силой неодолимой мощи в Основном Потоке числился Коллективный Запад, и мнилось хохлам (и европейцам), что стоит американскому президенту топнуть ножкой, и в Кремле сразу послушно возьмут под козырек. А если не возьмут, надо надавить, ввести пятьсот миллионов санкций — и тогда русские сдадутся без боя, не могут не сдаться: мол, Запад — это семьдесят процентов мировой экономики, а Россия только — три процента. И в ту же строку шли половинчатая уклончивая политика Кремля, минские и нормандские форматы, а потом еще и дурацкие переговоры в Стамбуле, о которых мне поведал капитан Зотов. У меня все совсем по-другому. Запад уже свернут трубочкой и засунут в самое глубокое место собственной анатомии, куда солнце не заглядывает даже в полдень. Давить на меня бесполезно, а если кто-то попытается, то размолотые в фарш останки безумцев, вздумавших противоречить Божьему Бичу, будут долго извлекать из-под разбитых в щебень развалин. Отсюда и паника у киевских деятелей, которые не знают, куда им податься, и еще не подозревают, что речь идет не о территориальных утратах нэньки, а об их собственных шкурах.

Однако мне пока ни черта не понятно, что с этой территорией делать после ликвидации нынешней жовто-блакитной государственности. Отпускать остатки Украины в свободное плавание даже в сильно урезанном виде явно неправильно. В таком случае процессы одичания местного населения продолжатся в беспрепятственном режиме, и мы получим трудноустранимый нарыв на теле местной действительности. Выбор там может быть только между атаманщиной Дикого Поля и жестокой националистической диктатурой, как было в Основном Потоке. Или сначала случится второе, а потом первое, потому что при отсутствии собственного внутреннего государственного начала любой лимитроф за весьма ограниченное время откатывается к тому состоянию, какое заложено в его этнокультурной доминанте. Поэтому Азербайджан и Узбекистан — государства устойчивые, ибо в основе доминанты этих народов лежит средневековая авторитарная государственность, а все остальные норовят соскользнуть кто в кочевую орду, кто в состояние колонии высокоразвитых соседей, а кто прямо в родоплеменной строй.

Основы украинского менталитета закладывались и формировались во времена господства Речи Посполитой. Так как паны и сами не образчик честности, верности долгу и гуманизма, то хохлы под их влиянием получились хитренькими, подленькими, жадненькими, невероятно жестокими, и в то же время из чувства противоречия хозяевам-панам кичащиеся своим православием. В мире Смуты любителей сала я в плен не брал, вне зависимости, находились они на службе польского короля, турецкого султана, или действовали сами по себе. Везде и всюду, где они появлялись, за ними оставались только трупы и пепелища. Как сказала энергооболочка, хан Мамай (тот самый, которого на Куликовом поле крепко поколотил Дмитрий Донской) после окончательного поражения от Тохтамыша бежал не куда-нибудь, а именно на Сечь, где укоренился, натурализовался и продолжил себя в потомстве. А это само по себе показатель, из какого сброда складывались основы запорожского «лыцарства», о которых по ту сторону границы так любили трепаться в мое время разные Яроши с Турчиновыми.

Российская империя хохлов не перевоспитала, ибо не ставила перед собой такой задачи, а просто вытянула из них все человеческое и просто человекообразное. Любой, кому было душно в местных условиях и кто имел такую возможность и минимальные таланты, мог взять ноги в руки и переселиться в Москву, Санкт-Петербург, Сибирь, Дальний Восток, остаться на сверхсрочной службе в армии, и так далее и тому подобное. А дальше за дело бралась окружающая среда, в одно-два поколения превращавшая потомков этих людей в русских малороссийского происхождения, опознать которых можно было только по фамилии.

В советское время процесс продолжился и даже интенсифицировался, несмотря на то, что Украинскую ССР за счет союзных фондов закармливали так, что сало капало из ушей. И в то же время опора на так называемые национальные кадры, то есть тех, кому в условиях селюково-местечковой действительности было вполне комфортно, приводила к тому, что в руководстве советской Украины (за редким исключением) раз за разом оказывались полные придурки. Поэтому неудивительно, что в девяносто первом году эти люди с легкостью сменили самоидентификацию, вздели над собой жовто-блакитный флаг и под пение слезоточивого гимна ринулись на вожделенный Запад за галушками, что сами прыгают в рот, и поношенными черевичками с ноги британской королевы. А те, кому такое было не по душе, оказались в состоянии жестокой фрустрации, поскольку Бене Цину и компании они были не нужны и не интересны. Кто смог, перебрался через еще прозрачную границу и устроился как сумел, остальные остались прозябать на прежнем месте жительства.

С одной стороны, я могу собрать этих людей и эвакуировать в свою Метрополию, где они окажутся своими среди своих, как когда-то эвакуировал из того же Киева русских офицеров, потому что те не смогли бы ужиться даже с самыми вменяемыми и гуманными большевиками. С другой стороны, а того ли от меня хочет Небесный Отец? Нет, не того! Я должен попытаться вылечить эту болезнь пока что в относительно простых условиях, а не загонять ее внутрь. Вот только где я найду доктора, что возьмется лечить сразу несколько десятков миллионов малороссов, потчевать их горькими порошками и микстурами и при необходимости недрогнувшей рукой ставить горячие клизмы? При этом за кадром остается вопрос Новороссии, то есть русскоязычных регионов Украины, которые пока некуда присоединять, потому что местная Российская Федерация к такому еще не готова, а известные мне лидеры Русской весны — и вовсе мальчики в коротких штанишках. При этом крымский «президент» господин Мешков — это человек ни о чем: пригоден к делу только в качестве промежуточной фигуры.

«Слушай, Серегин, — буркнула энергооболочка, — а кандидатуры генерал-лейтенанта Дмитрия Петровича Неверовского и маршала Семена Михайловича Буденного из пятьдесят третьего года тебе подойдут? Оба происходят из тех мест, которыми им придется руководить, оба талантливые практики и инициативные командиры, оба харизматики неимператорского типа, способные увлечь за собой людей. Если в таких, как ты говоришь, относительно простых условиях не справятся они, тогда даже я не знаю, на кого можно возложить подобную задачу».

«Идея у тебя интересная, — хмыкнул я. — Однако, если с Дмитрием Петровичем я могу разговаривать как Патрон с Верным и в случае общего согласия ставить задачу, то к маршалу Буденному нужно заходить через самого старшего из товарищей Сталиных».

«Ну вот и заходи, — ответила энергооболочка. — Чай, должен тебе тот Отец Народов по самую маковку — и за Заговор Диадохов, и за похороны американской демократической гегемонии. К тому же Семен Буденный для него сейчас не предмет первой необходимости, и в то же время он прошел у тебя в Тридесятом царстве полный курс восстановительно терапии и готов к бою и походу. Одним словом, к тому моменту, когда придет пора действовать, вы как-нибудь договоритесь».

«Хорошо, я попытаюсь», — подумал я.

«Ты не пытайся, Серегин, а просто сделай», — съехидничала энергооболочка и отключилась.

Ну вот, значит, и поговорили, теперь осталось только брать и трясти, причем начинать следует с товарища Сталин из пятьдесят третьего, то есть уже пятьдесят четвертого года, а с генералом Неверовским вести разговор только потом.

Тысяча двести шестьдесят шестой день в мире Содома, ночь, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Пока я собирался с визитом к товарищу Сталину в пятьдесят четвертый год, договаривался о месте и времени встречи, случилось одно чрезвычайное происшествие — не плохое или неприятное, а просто необычное и невероятное, потому что такого у нас не было еще никогда.

Этой ночью в Тридесятом царстве Кобра вдруг проснулась, как она говорит, от того, что ощутила какое-то внутреннее беспокойство, будто откуда-то издалека кто-то маленький и слабый, погибая, звал ее на помощь, отчаянно и безнадежно. Поняв, что это именно зов о помощи, а не дурной сон*, Кобра разбудила Мишеля, они быстро оделись по-зимнему: зовущему на помощь было очень и очень холодно. А маг Огня в таких случаях — это как раз то, что Небесный Отец прописал.

Примечание авторов: * дурной сон у Адепта Хаоса и мага Огня такой силы, как Кобра — это воистину ужасно, ядерная война наяву гораздо гуманнее.

Потом Кобра своим камнем-ключом и Дочерью Хаоса открыла незарегистрированный Колдуном межмировой канал (что само по себе нонсенс), и вместе с мужем оказалась на зимней ночной метельной улице какого-то средневекового европейского города. Ну, может быть, не совсем средневекового — Мишель сказал, что, судя по наличию редких газовых фонарей и полному отсутствию электричества, век там стоял скорее девятнадцатый: в восемнадцатом газового освещения еще не было, в двадцатом уже не было (электричество оказалось и проще, и дешевле в обслуживании). Во всем остальном исторические городские кварталы Европы (если их не бомбила авиация) одинаково выглядят и в шестнадцатом-семнадцатом и в двадцать первом веке.

И там они нашли то, что искали. Это оказалась одинокая бедная девочка примерно младшего школьного возраста. Закутавшись в ветхое тряпье, она одну за другой жгла серные спички из большой корзинки. Она лишь вздрогнула и застыла с широко раскрытыми глазами, когда на нее из метельной темноты вместо голодных видений вышли двое: одетая по-мужски Знатная Дама с пылающим мечом в руке и Генерал в расстегнутой на груди шинели с красной подкладкой.

— Берем, — хрипло сказала Кобра, будто покупала в бутике новые сапоги.

Мишель подхватил оцепеневшего ребенка на руки, запахнув полами своей шинели, и они все трое, одна нога там, а другая уже здесь, через портал вернулись в свою квартиру в Тридесятом царстве, а на месте происшествия остались только полупустая корзинка со спичками и деревянные башмаки взрослого размера, которые просто свалились с маленьких ступней.

И после этого, как пел Высоцкий, поднялся галдеж и лай, так что проснулась даже Птица, которая очень не любит таких ночных происшествий. Кроме нее, на шум прибежали Лилия (куда же без нее), Колдун со своей Лидусей, отец Александр и мисс Зул, мудро замаскировавшаяся под грузинскую княгиню. Мне тоже пришлось просыпаться, одеваться и через портал отправляться посмотреть, к чему весь этот бедлам. В относительно небольшой квартирке Мишеля и Кобры такое количество народа — это целое столпотворение.

Только поезд уже ту-ту, ушел. Как и в случае с «Неумолимым», канал в тот мир закрылся так надежно, будто его никогда и не было, и даже Колдун смог нащупать лишь быстро рассеивающиеся остаточные явления. Разница только в том, что за Гаем Юлием со товарищи мы ходили всей пятеркой с предварительной разведкой просмотровым окном, в итоге и шагу не ступив в тот мир в своем физическом облике, а тут Кобра, причем во плоти, одна обернулась за пару минут и принесла с собой маленькое шмыгающее носом сокровище.

А что, девочка как девочка: волос льняной, чуть волнистый, глаза голубые, носик остренький; смотрит на нашу компанию, собравшуюся вокруг, немного испугано, но не подобострастно. Истинный Взгляд говорит, что это сирота при живом отце, который не воспринимает дочь как продолжение самого себя, а еще в деле имеется мачеха, что является классикой для таких европейских случаев. Правда, к ребенку по-человечески относилась бабушка, но она недавно умерла.

Невольно вспоминается Аквилония, где вожди кланов Каменного века изгоняли прочь на голодную смерть вдовиц без мужского приплода, девок-бобылок и сиротинушек женского пола. Вот и тут хозяину дома и его новой половине и кормить отродье предыдущей жены жалко, и в лес прогнать уже нельзя, потому что не поймут соседи, и, самое главное, королевское правосудие: от этого, говорят, умирают на виселице, если добрый монарх будет не в духе и соизволит подмахнуть смертный приговор. А так никто не виноват, все получилось само собой — продавала спички и замерзла насмерть.

И вот тут я в ипостаси Божьего Бича пожалел, что тот канал закрылся бесследно. А то сходил бы в тот славный город, нашел бы отца этого ребенка и отправил бы его вслед за Аресом и иными прочими Сатане в аду сапоги чистить. Не должны жить такие муфлоны ни в одном из сущих миров, ни в каком виде не должны. Но тут опять же возникает вопрос на засыпку: неужели не только хохлы своим менталитетом происходят напрямую из Каменного века, но и коренные европейцы? Ага, так и есть. Ведь старики-римляне силой своих легионов вырвали их предков из любезной родоплеменной старины, заставили мыться, бриться и учиться. Но все это поверхностное, как позолота на деревянном идоле, а сущность господ европейцев со времен Цезаря ничуть не изменилась. Есть среди них, конечно, хорошие и приятные люди, но первобытный человек в этой массе вылезает по малейшему поводу. Братья Гримм, Ганс Христиан Андерсен и прочие писатели страшных сказок не выдумывали свои истории из головы, а работали прямо с натуры.

— Значит, так, — сказал я, принимая управление на себя, — ребенка нужно переодеть в сухое, чистое и новое, накормить, напоить и уложить спать. А дальше утро вечера, точнее, ночи мудренее. Ответственная за все Птица.

— Никакой Птицы! — встопорщилась Кобра. — Я эту девочку спасла, мне за ней и ухаживать. Не отдам никому!

— Сергей Сергеевич, — мысленно произнесла Птица на волне пятерки, — Ника испытывает к этому ребенку материнские, точнее, старшесестринские чувства, поэтому не надо лезть в их отношения. Я лучше посмотрю на это со стороны и помогу чем смогу, если понадобится, но не более того.

— Вот это правильно, сестра, — на той же волне откликнулась Кобра, — она позвала именно меня, и между нами есть неразрывная связь — я это чувствую совершенно определенно, так же, как то, что мой огонь обжигает.

— Быть может, дело в спичках? — подумал Колдун. — Скорее всего, девочка — потенциальный сильный маг Огня, и потому, зажигая их, она сумела позвать на помощь родственную душу.

И тут в разговор вступила Лилия, которая уже некоторое время была как бы внештатным членом нашей пятерки. В круг не вставала, находясь все время извне, но общаться на нашей мысленной волне могла.

— Обычно маги Огня не склонны к проявлению такого рода чувств, — послала она мысль, — но вот Кобра крайне далека от обычности в этом вопросе. Ничто человеческое ей не чуждо, хотя магия Огня как раз крайне негативно влияет на социальные связи тех, кто ее практикует, превращая в упоенных своей мощью мизантропов-одиночек. Маг Огня средней руки в команде работать еще может, а вот Адепт Хаоса — уже нет. Но Кобра плюет на эти правила, как будто они написаны не для нее. У нее есть любящий и любимый муж, а теперь будет приемная дочь-сестра, о которой она считает необходимым заботиться. И это при том, что высокоранговые маги Огня обычно разрывают даже кровные родственные связи. В нашей семье таким одиночкой-изгоем был Прометей, и совсем не из дурного каприза Зевсий приказал приковать того к скале…

— Я уже говорила, что все дело в Бате, — ответила Кобра, — а мы только подстраиваемся под его понимание должного и недолжного. Любой среднестатистический проходимец, овладев силой Ареса, очень быстро превратился бы в его полное подобие, но с нашим командиром такого не произошло. Более того, наша пятерка совсем не похожа на обычную магическую команду: связи в ней и глубже и прочнее, а еще у всех у нас есть общая цель борьбы со злом, а не только взаимный, но сиюминутный меркантильный интерес. Поэтому я — это немного Птица, Колдун, Анастасия и Батя, а они — это немного я. Разорвать такую связь может только смерть, и то не наверняка. Убить нашего командира по-настоящему теперь попросту невозможно, а сам он стал настолько силен, что любого из нас или всех сразу способен вытащить на следующий план бытия, потому что мы — это он, а он — это мы. Такое у него кредо.

— Да, это так, — мысленно подтвердил я, — но, кажется, мы отклонились от главной темы. Сейчас нужно узнать, как зовут это прелестное дитя, хотя бы примерно установить, из какого мира ее вытащила Кобра, позаботиться о том, чтобы промокший и замерзший ребенок не заболел самой банальной простудой, после чего выполнить всю прочую позитивную программу. А хламиду, которая на ней сейчас, я прошу Духа Города утилизировать установленным у него порядком, ибо она не годится даже на половую тряпку.

— Дитя зовут Тильда, — ответила Лилия, — родной язык — датский, мир происхождения принадлежит примерно середине девятнадцатого века. Здоровье я ей поправлю стаканом живой воды, что сильнее любых антибиотиков, а остальное — уже ваша работа. А еще, пока мы тут так мило мысленно болтали, я незаметно привила к ее сознанию начатки русского языка, поэтому она поймет все, что скажет ей госпожа Кобра или любой из вас.

Отец Александр погладил Тильду по голове (отчего та впервые улыбнулась) и с громыхающими нотками произнес:

— Не только аквилонцев я испытываю на мужество, стойкость, человеколюбие и гуманизм, но и вашу команду. Должен сказать, что вы полностью оправдали мои ожидания и выдержали это испытание. Но особенно я должен отметить мою возлюбленную дочь Нику, которая, услышав зов о помощи, ни мгновенья не колебалась и не сомневалась, а остальные действовали уже в заданном тренде.

— Спасибо, Небесный Отче, — склонила голову Кобра. — Я приму вашу похвалу, как руководство к действию. Но, скажите, неужели нельзя было сделать так, чтобы ничего подобного никогда не было в природе?

— Я дал вам, людям, свою огненную душу и свободу воли, а все остальное вы должны сделать сами, — раздался громыхающий голос. — Куда может закатиться общество, где люди лишены права выбора и находятся на прямом управлении, вы видели в мире Истинного Олимпа. Даже подопечные справедливой и доброй Афины выглядят лишь чуть благополучнее окружающей людской массы. Уж на что свободны и независимы амазонки, но, покинув родной мир, они тоже расправляют плечи, потому что их праматерь Кибела та еще диктаторша, лишающая своих дочерей даже намека на право выбора. Это самое право — залог возможности самостоятельного развития. Без души человек превращается в дикого зверя, а без свободной воли становится домашним животным. А я такой судьбы своим детям не хочу. Однако выбор бывает правильным и неправильным, а еще на него могут давить различные внешние условия. Одни им сопротивляться могут, а другие нет. Поэтому иногда целые цивилизации, сделав неверный выбор в сомнительных обстоятельствах, сворачивают в исторический тупик, где их не ждет ничего, кроме гибели и развоплощения. Там, в Европе, таких безгрешных девочек со спичками, погибающих в полном небрежении, во все времена и эпохи еще остается превеликое множество, ибо такова сущность той цивилизации, густо замешанной на алчности, лицемерии и равнодушии к ближнему. Где человек человеку волк, развитие тоже останавливается, и начинается деградация. Какой выбор в таких условиях ни сделай, все будет плохо. Наглядный пример чисто западной цивилизации — Неоримская империя, со всеми своими достоинствами и недостатками. Там, где это явление удалось ликвидировать или сильно трансформировать, жизнь людей стала лучше и веселее. И те миры вам тоже известны. Поступайте и дальше как начали, и будет с вами мое благоволение. На этом я умолкаю, дети мои, аминь.

Ну вот и поговорили о прозе жизни — при этом все наши выслушали Небесного Отца внимательно, но без особого трепета, ведь Творец голосом своего аватара только подтвердил то, что мы знали и раньше, а вот Тильда стоит ни жива ни мертва.

— Значит, так, девочка, — произнес я, — ничего не бойся и ничему не удивляйся. Теперь ты под нашей защитой и опекой. Вот эта женщина с мечом, которую зовут Никой, будет тебе вместо матери и старшей сестры, вот тот мужчина в генеральской шинели станет тебе вместо отца — настоящего отца, а не того недоразумения, что у тебя было раньше. Вон та женщина по имени Анна будет тебе доброй тетушкой, я буду твоим дядюшкой, а гаврики госпожи Анны, которых тут сейчас нет, станут твоими друзьями по играм и в учебе. Нет у нас тут ненужных людей, каждый человек важен и ценен, вне зависимости от своего пола, возраста и социального положения, только для этого он должен учиться, учиться и еще раз учиться.

— Хорошо, господин, — опустив голову, произнесла Тильда, — я вас поняла.

— В таком случае мы уходим, — сказал я. — Остальные вопросы будут решены завтра. А сейчас, невидимые слуги, позаботьтесь, пожалуйста, о ребенке, ведь девочка промокла, замерзла и очень голодна.

Тысяча двести шестьдесят шестой день в мире Содома, утро, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Перед тем, как встречаться с товарищем Сталиным, я снова забежал в Тридесятое царство, чтобы при свете дня глянуть свежим глазом на девочку Тильдочку и обменяться мнениями со всеми причастными к той истории. Впрочем, как раз с девочкой никаких проблем не предвиделось. Милый ребенок был накормлен, накупан, талантливо причесан лично Птицей, одет во все новое и отправлен играть со сверстниками. При этом Колдун вложил в ее голову знание русского языка и грамоту, примерно соответствующие ее возрасту, а Лилия провела полный медицинский осмотр и устранила мелкие проблемы со здоровьем.

— Это дитя — живучее, как кошка, и такое же отзывчивое на ласку и доброту, — отрапортовала божественная целительница. — А еще ее ничего не держало в прошлом мире, поэтому она радостно отряхнула его прах со своих ног и теперь готова вливаться в ваше общество, где одинаково относятся и к детям королей и к таким вот бывшим нищенкам с улицы. Не думаю, что с ней будут какие-нибудь проблемы.

Я бегло глянул на Кобру и убедился, что она вполне соответствует своей новой роли. Мать-сестра из нее получилась просто великолепная, и можно сказать, что девочка в хороших руках. И все об этом; прежде, чем нашего найденыша можно будет тестировать на магические таланты, должно пройти четыре-пять лет, которые Тильда проведет как обычный ребенок — то есть ходить в школу, учить уроки и играть с товарищами.

А еще возникло у меня в связи с этим делом смутное подозрение, что Птица у нас очень хороший человек и талантливый маг Разума, но, как ни крути, дилетантка по части воспитания. Давеча Небесный Отец наговорил нам множество правильных слов по части необходимости наличия души и свободы воли, только вот чтобы люди при каждом жизненном повороте делали правильный выбор, их необходимо воспитывать, воспитывать и еще раз воспитывать, удерживаясь от того, чтобы сорваться в обычную дрессировку. То, как стремительно могут дичать дрессированные люди, в том числе и специально обученные замполиты, наглядно показали наши «девяностые». Если дрессировщик с плетью поблизости отсутствует, тогда без твердых внутренних ориентиров становится можно все.

Знатный воспитатель, создавший систему нужного мне типа, в истории Основного Потока мне известен только один. Однако в восемнадцатом, то есть девятнадцатом году Антон Семенович Макаренко еще ни разу не гений педагогики, а к сорок первому он уже умер. К тому же даже незрелого Макаренко изымать из родного мира будет неправильно, так как местный товарищ Сталин уже приспособил его к делу воспитания разной малолетней шпаны. Гражданская война там так и не началась, но беспризорная стихия присутствует изрядных количествах. При этом товарищ Дзержинский внимательно следит, не вылезет ли где оппонент системе товарища Макаренко, чтобы сразу по обнаружении взять того за цугундер и передать в мое ведение на предмет постановки диагноза и вынесения приговора. Если просто дурак, то пойдет в один угол, а если вражина, то в другой.

При этом есть подозрение, что миры восемнадцатого и сорок первого года попали в мое ведение потому, что находились в переломных точках своей истории, но ими Основной Поток на этом отрезке не исчерпывается. Делать нам там по большому счету нечего, однако то тут, то там могут валяться разные люди-сокровища…

«Правильно мыслишь, Серегин, — поддержала меня энергооболочка. — Помимо Макаренко, стоит вспомнить Николая Островского (вот кто герой всем героям, похлеще любого Гайдара), Константина Рокоссовского, нужного в пятьдесят третьем году и умершего к семьдесят шестому, а также Льва Рохлина, убитого при очень сомнительных обстоятельствах в девяносто восьмом. И, кстати, как раз из такого мира-кармана к тебе во плоти прилетел Юра Гагарин. Так что смотри в оба — если появится какой незарегистрированный канал, хватай его сразу».

И то же самое мне подтвердил Колдун.

— До Тильды, — вздохнул он, — у нас был случай «Неумолимого». Но над ним мы шаманили всей Пятеркой, а тут Кобра управилась как бы между делом. Но и в том, и другом случае канал открывался как бы извне, и едва задача была выполнена, закрывался. Теперь надо иметь в виду, что такой внеплановый канал может увидеть любой из нас, и тогда без вариантов. Как только это произойдет, следует хватать и бежать.

— Надеюсь, Дима, — сказал я, — что, если такой канал откроется тебе лично, ты не полезешь в него один сломя голову?

— Не полезу, — отрицательно мотнул головой Колдун. — Я знаю и свою специализацию, и пределы возможностей, так что сразу позову вас с Никой, чтобы вы постояли за моей спиной с мечами наизготовку. А то мало ли кто и откуда может меня звать. А еще о подобном нужно предупредить Анну Сергеевну. У нее тоже есть свойство влезать не глядя в разные опасные места.

— Молодец! — сказал я, после чего наконец-то отправился с визитом к товарищу Сталину.

28 февраля 1954 года, 16:05 мск. Москва, Кунцево, ближняя дача Сталина

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Советский вождь к моменту моего появления находился в превосходном состоянии духа. Через пять дней настанет первая годовщина второго рождения и его самого, и всего Советского Союза, ибо в Основном Потоке воцарение Никитки стало предвестником краха девяносто первого года. Но тут вся эта камарилья из Молотовых, Ворошиловых, Булганиных и Маленковых оптом пошла в расход по первой категории, а следом отправились личности не столь известные, но тоже достаточно важные, ведь без подтанцовки невозможен никакой ансамбль песни и пляски. Все у него теперь на своих местах: в чести люди, не предавшие ни идей, ни имени своего вождя, а приспособленцы и перерожденцы пилят в тайге лес или руководят заштатными колхозами в дальней глуши.

И только двух человек — Лаврентия Берия и Георгия Жукова — я отмолил у разгневанного генералиссимуса, а остальные участники заговора диадохов в силу отсутствия ярких человеческих индивидуальностей были мне безразличны. Лаврентий у меня в Метрополии работает правой рукой Конкордия Красса, и его не пугает масштаб задачи превратить заброшенную пустошь бывшего Царства света в цветущий сад. Один раз нечто подобное уже было проделано, когда за тридцать лет страна с лаптями и с сохой превратилась в одну из двух сущих мировых сверхдержав. И в то же время Георгий Жуков, в отсутствие задач фронтового и регионального уровня, повышает квалификацию в вышестоящих и искусственных мирах. Сделать этого человека своим наместником на какой-нибудь территории, если это не будет оспариваемый плацдарм, я могу только от большого отчаяния и кадрового голода.

Что касается самого старшего из товарищей Сталиных, то, ознакомившись с делами своего альтер эго в мире товарища Гордеева, он принял его позитивную программу за основу и с привычной энергией погнал коней по накатанной колее, чтобы все было выше, дальше и быстрее. Но более всех прочих обстоятельств его подстегивало знание о существовании в Галактике цивилизации кланов эйджел и о том, что в двух мирах те уже предпринимали вооруженные попытки прервать развитие человечества. И к тому же, по мере того, как открывались все новые и новые верхние миры, становилась очевидными причины и предпосылки вырождения и краха существующей партийно-государственной системы. А это требовало от советского вождя очередных неотложных управленческих решений.

Стабильность русской галактической империи имени товарища Шевцова держится на бескомпромиссной и неумолимой социоинженерной службе, решения которой нельзя ни оспорить, ни обойти. Стабильность Аквилонии основана на таком же неукоснительном исполнении законов, обычаев и установлений, когда наказывают и награждают исключительно по заслугам, невзирая на происхождение и родственные связи. И в том, и другом случае при малейшем отклонении от этих правил общество ждет развоплощение и гибель под давлением враждебной силы превосходящей мощи. В одном варианте это цивилизация кланов эйджел, в другом — беспощадный в своей первобытной дикости Каменный век.

Советская система только выглядит сурово-бескомпромиссной, а на самом деле похожа на дуршлаг: виновный может уйти от наказания, потому что у него есть высокие покровители, а невиновный — загреметь под фанфары в силу облыжного оговора, неудовольствия начальства или просто попав под горячую руку. Прежде товарищу Сталину это явление было не очевидно, ибо большинство партфункционеров высокого ранга владели искусством лицедейства на уровне хороших актеров кино и телевидения*. И только накрыв эту кодлу на сходке во время Заговора Диадохов, товарищ Сталин понял, в каком болоте все это время сидел по самое горло. А в таком случае даже Истинный Взгляд помогает далеко не сразу, ведь на свет власти такие «товарищи» летят, как мотыльки на огонек свечи, только успевай хлопать ладошами. Тут за год ничего всерьез не сделать, можно лишь начать.

Примечание авторов: * в театре не бывает крупных планов, поэтому там такие способности не столь актуальны.

— Добрый день, товарищ Сталин, — сказал я, входя через портал.

— Здравствуйте, товарищ Серегин, — ответил хозяин кабинета, — вы вовремя. Возник у нас тут один вопрос, по которому вы должны быть большим докой.

— Слушаю вас, товарищ Сталин, — кивнул я, уже догадываясь, о чем пойдет разговор.

— Нас занимает вот это ваше Единство, — произнес советский вождь, с сосредоточенным видом набивая трубку. — У нас вы свои армии почти не применяли (воздушная поддержка не в счет), а вот брат нам рассказывал, как славно ваши Верные бились на фронте и орудовали в германском тылу. А потом вы его самого посвятили в Патроны. Почему только его?

— Не только его, — возразил я. — Патроном собственного Единства стал и товарищ Сталин из того мира, куда менять историю прилетел галактический крейсер «Полярный лис».

— Да, — хмыкнул советский вождь, пока откладывая набитую трубку, — товарищей Сталиных стало так много, что немудрено и запутаться. Но все же, скажите, почему только их, и более никого?

— Еще Патронами стали князь Александр Невский, французский король Генрих Наваррский и император Петр Второй, который на самом деле Первый, — пояснил я. — Чтобы пойти на такой шаг, нужно почувствовать единство со всем своим народом, а не только с правящим классом, как бы он ни назывался. А еще — осознать необходимость такого шага, ибо связь между Патроном и Верными является обоюдной и накладывает обязательство на обе стороны. Слова «братья и сестры» в устах Патрона — это не пустой звук. Чувства будущего Патрона в канун обретения этого статуса сродни чувствам будущего Верного, испытывающего неодолимое желание принести клятву, чтобы разделить цели и задачи Воинского Единства.

— Мы это знаем и, более того, чувствуем, — кивнул советский вождь. — При всем том, что уже сделано, есть ощущение какой-то пробуксовки или упирания в стену, когда приложенные усилия уже не приносят ожидаемого результата. Мой брат говорит, что, не получив опыт Патрона, не стоит замахиваться на построение коммунистического или даже просто справедливого социалистического общества.

— Слова «справедливое» и «социалистическое» — это синонимы, — сказал я. — Только вот справедливость бывает разной. Для одних это чтобы всем всего было поровну, для других — чтобы кому многое было дано, с того бы и спрашивалось по максимальной мерке. В справедливом обществе представители правящего класса не отрываются от народной массы и не воспаряют в эмпиреях, безразличные к нуждам и интересам простых смертных. Для социализма, зашедшего не туда, куда надо, это явление так же свойственно, как и для других политических формаций.

— Об этом мы тоже знаем, — буркнул товарищ Сталин. — Вы нам показывали и зенит этого явления, и тот момент, когда оно закончилось катастрофой. Не тех людей мы расстреляли или загнали в лагеря и не тех оставили при больших чинах и должностях. Впрочем, и это тоже не совсем верная постановка вопроса. Карьеристы и вредители не должны иметь возможность подобраться к власти и на пушечный выстрел, в то время, как правильных людей надо подбирать еще со школьной скамьи. Но только как понять, кто из шестнадцатилетних школьных выпускников вырастет нам достойной сменой, а кто будет жить только для себя и плевать на окружающих?

— Правильные люди стремятся на передний край, — пояснил я, — и неважно, что это будет — работа «на северах», должность батальонного командира в армии, горячий цех на производстве или опасные научные эксперименты. Неправильные люди, карьеристы и приспособленцы ищут себе совсем другой жизненной стези. Больше всего им нравятся роли говорунов на околополитические темы, не имеющих собственных убеждений, а потому чутко колеблющихся в русле мудрых указаний с самого верха. Им все равно, что делать, и безразлично, как. Дурацкие и прямо вредные указания, вроде изъятия личных коров у колхозников, они будут исполнять даже с большей охотой, чем что-то полезное и нужное, ведь, проявляя насилие и осуществляя принуждение, ощущают себя господами над быдлом, истинными небожителями, для которых не писаны человеческие законы. Предел мечты для таких деятелей — стать членом Политбюро или, на худой конец, председателем обкома, чтобы все решать и ни за что не отвечать. А потом глядь — а они уже жгут перед телекамерами партбилеты и клянутся в верности новому господину. Тьфу ты, мерзость!

— Насчет красных господ в наших рядах, вы, товарищ Серегин, совершенно правы, — кивнул советский вождь. — Такие перерожденцы в наших рядах — явление нетерпимое и очень опасное, но именно они в первую очередь стремятся на запах власти, и, дорвавшись до нее, тянут за собой других таких же. Сколько мы эту клоаку ни вычищаем, а дерьмо в ней все не заканчивается. И ваш Истинный Взгляд при этом помогает не особо: иной раз под него попадает такое, что хочется заспиртовать персонажа в баночке и поставить в музей в назидание будущим поколениям: кишечный паразит двуногий прямоходящий. Брат говорил, что, как только он стал Патроном, вся эта публика побежала уже не к нему, а от него, так как моральная атмосфера единства действует на таких деятелей как дихлофос на тараканов.

Я посмотрел на собеседника Истинным Взглядом и убедился, что к должности Патрона он вполне готов. Его братьям из миров с техногенными и вторичными порталами до такого еще далеко, ибо их заедает рутина взаимодействия с парными им Российскими Федерациями двадцать первого века, а товарищ Сталин из девятнадцатого года, Коба из шестнадцатого и Сосо из тысяча девятьсот шестого еще банально не созрели по возрасту и жизненному опыту.

— Да, к должности Патрона вы готовы, — озвучил я свой вывод, — хотя еще год назад, несмотря на радикальное омоложение, об этом не могло быть и речи. Поэтому назначайте время, и мы организуем вам Поиск в одной из долин мира Содома и Запечатление первых Верных. А дальше уже сами. Смогли перековать лапотную Россию в одну из двух сущих мировых сверхдержав, справитесь и с задачей построения собственного Единства и выходом к звездам.

— Вы совершенно правы, — согласился товарищ Сталин, — последний год для нас был очень интересным и поучительным. Одни проблемы у нас с вашей помощью будто рукой сняло, другие неожиданно повыскакивали, как поганки после дождя. Врагу бы не пожелал собственными глазами увидеть крах дела всей своей жизни и измельчавших до микроскопичности эпигонов. Семьдесят шестой год был для нас уроком, восемьдесят пятый поставил вопросы, не разрешимые обычным путем, девяносто первый привел в ужас, а девяносто четвертый укрепил во мнении, что прежним курсом дальше идти нельзя. Рано или поздно у неработающей теории случится претыкание с жизнью, и тогда все опять полетит в тартарары.

— Создать работающую социальную теорию оказалось непросто, — сказал я. — Моя команда разработчиков уже призналась, что в обилии предоставленного фактического материала поплыла, под ногами не чувствуя дна. Так что пока всем нам придется действовать так, как вы привыкли, то есть наощупь, с примеркой деталей по месту, имея в виду уже известные ближние и дальние перспективы.

— Мы знаем про вашу команду, — кивнул советский вождь. — И если уж товарищи Маркс, Энгельс и два Ленина подняли руки перед масштабом задачи, тогда я и не знаю, что сказать…

— Две поправки, — хмыкнул я. — Во-первых, рук никто не поднимал, не те это люди. Работа продолжается, и по мере выявления нужных людей команда разработчиков будет усиливаться за их счет. Мы уже добавили в нее социоинженера светлую эйджел и двух ученых историков из числа тех, что стараются докопаться до причин событий, а не просто фиксируют последствия. Но этого категорически недостаточно. Тут нужен целый научный институт, причем комплектовать его штат требуется не догматиками-начетчиками, а настоящими учеными-исследователями. Во-вторых, товарищ Энгельс не входит в число творцов социальной теории — как чистый популяризатор-агитатор, он стоит в сторонке и где-то обтекает, где-то впитывает.

— А почему товарищ Энгельс где-то обтекает, а где-то впитывает? — спросил Сталин.

Я вздохнул и ответил:

— Обтекает он там, где был неправ — например, по вопросу происхождения семьи или отмирания государства при коммунизме, а впитывает то разумное, доброе, вечное, что потом ему предстоит нести в массы. Популяризатор он и вправду превосходный.

— Тогда понятно, — согласился мой собеседник. — Ошибки и в самом деле следует признавать и исправлять. Иначе это получается не коммунистическая теория, а твердокаменный троцкизм, пригодный только для выбрасывания во тьму внешнюю.

— И еще, что касается Поиска и ваших будущих Верных, — сказал я, — заранее приготовьте казарменный фонд, инструкторский состав и все необходимое из расчета того, что новообращенных остроухих у вас будет от пяти до ста тысяч человек. Тут как повезет. Было уже такое с вашим братом из мира «Полярного Лиса» — рассчитывали на восемь, максимум двадцать тысяч контингента, а получили больше восьмидесяти, ибо в битве, которую мы взялись пресекать, сошлись подневольные армии двух крупных союзов прибрежных городов-государств.

В ответ Сталин хмыкнул и, вертя в руках трубку, произнес:

— Такая численность армий при примитивном рабовладельческом строе нам кажется просто невероятной, но, зная вашу репутацию абсолютно честного человека, хочется спросить — почему так?

— Строй в мире Содома только похож на рабовладельческий, — мрачно ответил я. — На самом деле там все хуже и страшнее. Рабы могут сопротивляться своим угнетателям, работать медленно и плохо, бежать или устраивать восстания, а вот остроухие, находящиеся под заклинанием принуждения, лишены такой возможности. Поэтому эксплуатируют их буквально на износ, до самой смерти от переутомления, потому что каждый год питомники поставляют все новые и новые поколения, а чрезвычайно благоприятный климат и плодородные почвы позволяют четыре раза в год снимать огромные урожаи. И так длится уже не одну тысячу лет, ведь сломать эту систему можно только извне, ударом превосходящей силы. И выживание таких угнетателей в ходе разных освободительных операций у меня не предусмотрено от слова совсем. Гореть им всем огнем.

— Но, как я понимаю, — с некоторым раздражением произнес советский вождь, — вы для своих нужд черпаете из этого моря несчастных и обездоленных маленьким ведерком, даже не задумываясь о том, чтобы ликвидировать это содомитянство как явление. Какой же вы после этого младший архангел и Бич Божий?

— Задумывался, товарищ Сталин, и не раз, — вздохнул я. — Однако сначала для такого у меня банально не хватало возможностей, и заедала рутина борьбы за счастье верхних миров, а потом возникло неожиданное обстоятельство. Некоторое время назад я и в самом деле собрался до дна вычистить это гноище, но когда в ходе операции обеспечения подвесил над тем миром орбитальную сканирующую сеть, понял, что с наскока эту задачу правильно не решить. Одних только взрослых остроухих всех специализаций там не меньше трехсот миллионов, и примерно вдвое больше молодняка — детей и подростков. Принимать такую массу можно только по частям и только на подготовленную инфраструктуру, включая казарменный фонд, инструкторско-преподавательский состав и вождей-харизматиков, которые сделают этих женщин своими Верными. Остроухие устроены таким образом, что только Патрон способен задать им правильные жизненные ориентиры. Некогда могущественные маги древних гоморритянских династий, не чета нынешней пузатой мелочи, создавали их как идеальных солдат, платонически влюбленных в своего повелителя. Потом они проиграли свою главную войну и вымерли как мамонты, а их победители содомитяне, не желая возиться с запечатлением и платоническими чувствами, перешли к применению грубого насилия, то есть заклинания принуждения.

Немного помолчав, я добавил:

— И еще: одним из участников того проекта был персонаж, известный в верхних мирах под именем Ареса-Марса. Этому детинушке хотелось повоевать в самых верхних мирах, поэтому остроухие оказались заточены под потребности галактических войн. Бойцовые — это готовая штурмовая пехота, рабочие — технический состав, служанки — потенциальные пилоты и операторы систем вооружения, а мясные — будущие командиры. В преддверии столкновения с цивилизацией кланов эйджел мне и всем моим союзникам и друзьям это то, что доктор прописал. Потом у грубого натурала Ареса случились идеологические расхождения с магами-содомитянами, и те поперли его из своего проекта не солоно хлебавши, из-за чего главные способности остроухих до последнего времени оставались втуне. Также надо сказать, что ни в войнах магов, ни галактической затее Ареса не было ни малейшего намека на борьбу за справедливость и стремление к лучшей жизни. Намерения у них были самые захватнические и грабительские, а методы такие, что даже германские фашисты до такого не дошли.

— Ладно, — сказал самый старший из товарищей Сталиных, — есть мнение, что в этом деле мы вам поможем чем сможем. Нужно только все тщательно обдумать и спланировать.

— Сначала вам требуется сформировать и сцементировать собственное Единство, чтобы к вам после остроухих пошли истинные большевики, борцы за светлое будущее человечества и счастье всех народов, — пояснил я. — И только потом, имея под ногами уже работающую структуру, можно замахиваться на действительно массовую репатриацию остроухих. Лес поджигают первой спичкой, партия начинается с первого рабочего кружка, а армия — с первого организованного батальона. Однако должен предупредить, что остроухие, только что освобожденные от заклинания принуждения, чрезвычайно чувствительны к малейшим проявлениям несправедливости, пренебрежительного отношения или барско-начальственной спеси. А эти явления у вас до конца еще не изжиты, и среди партийных товарищей еще попадаются деятели, считающие всех нижестоящих своими законными холопами, а остроухие для таких и вовсе будут нелюдями, которых незачем жалеть. Особенно к такому поведению склонны закоренелые интеллигенты, только себя мнящие настоящими людьми, а остальных считающих пылью под ногами. У меня, например, за такое без всякой пощады списывают в пеоны, а при проявлении рецидивов после самой короткой судебной процедуры сажают на кол.

— Мы знаем о таком явлении и боремся с ним со всей пролетарской решительностью, — жестко кивнул советский вождь. — А если кто-то попробует обидеть наших Верных, то узнает, каков товарищ Сталин в гневе. Насколько я знаю, ничего из того, что происходит в Единстве, не остается тайным для Патрона, поэтому наша реакция на любые негативные события будет молниеносной и самой суровой. А теперь, наконец, скажите, с каким вопросом вы к нам шли на самом деле, и если это будет в наших силах, мы окажем вам всю возможную помощь.

Тогда я рассказал товарищу Сталину о ситуации на Украине девяносто четвертого года, как она видится с моей колокольни, и объяснил, для чего мне нужен товарищ Буденный (конечно, при его собственном желании, потому что даже на временной основе в строю у меня стоят только добровольцы).

Товарищ Сталин подумал и ответил, что, если так, то он лично поговорит с Семеном Михайловичем и даст мне знать о его положительном или отрицательном ответе. Он сам тоже уже задумывался о кардинальной переделке внутреннего устройства Советского Союза, поскольку ничего, кроме головной боли от развивающегося местечкового национализма, эта конструкция у него не вызывает. А в этом деле ничей опыт не будет лишним.

Мир Мизогинистов, 1 июля 2021 года, вечер, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Спрингдейле (22 км к северо-востоку от Питтсбурга), бывший дом управляющего, а ныне штаб 2-й пехотной дивизии генерала Неверовского и особняк ее командира

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

В гости к генералу Неверовскому я отправился сразу после визита к товарищу Сталину. Время было вечернее, но солнце еще стояло высоко, поэтому на окружавших лагерь овощных и картофельных полях с сапками и корзинами копошились бывшие няньки и прочий чернокожий обслуживающий персонал. Ротные полевые пункты дислокации, ныне уже превратившиеся в села, расположены на некотором удалении от дислокации штаба дивизии и ее первой бригады, только там огороды служат лишь для личного семейного употребления, — а на полях колосится пшеница, рожь, овес, и произрастает экзотическая для русских солдат кукуруза.

Поскольку я заранее предупредил о своем визите по каналам Воинского Единства, Дмитрий Петрович встречал своего командующего, то есть меня, на крыльце собственного дома, в окружении настоящего женского цветника. И главной розой в нем была, разумеется, старшая жена генерала еще с родного мира Елизавета Алексеевна (в девичестве Мусина-Пушкина), статная красавица, причем в блеске ее великолепия не было ни малейшей толики усилий мисс Зул, все сама-сама-сама. Впрочем, и младшие жены соответствовали самым высоким стандартам женской красоты, ведь в бывшем Царстве Света дурнушки бывают только в афроамериканской популяции, не подвергшейся селекции. Впрочем, Истинный Взгляд говорит, что, помимо бывших наложниц, генерал Неверовский взял в семью одну «мамочку», причем уже побывавшую в употреблении и омоложенную, а статная афроамериканка, что держит на руках годовалого бутуза — это не нянька-кормилица, а тоже законная младшая жена. Очевидно, генерал принял введенные мной аквилонские брачные законы как руководство к действию, а старшая жена не возражала. Техногенный генератор магии Жизни, накрывающий репродукционный лагерь и его окрестности, особенно способствует таким настроениям.

— Добрый вечер, Дмитрий Петрович, — сказал я, пожимая руку хозяину дома. — Как я вижу, вы тут процветаете…

— Вашими молитвами, Сергей Сергеевич, — ответил тот. — С таким государем, как вы, не процветать было бы постыдно. Наши солдатики тако же на вас молиться готовы: есть среди них и такие, что прошли через аракчеевские военные поселения, только тут условия по сравнению с теми как небо и земля. Разве это мужицкий труд, когда поля им трактором вспахали, проборонили и засеяли — осталось лишь ходить и смотреть хозяйским глазом, нет ли какого непорядка. И земли у каждого столько, сколько там, дома, было не у каждого помещика.

— Хозяйский глаз — это главное, остальное со временем приложится, — пояснил я. — Однако дело у меня к вам весьма далекое от разговоров на хозяйственные темы, и обсуждать его на ногах попросту невместно.

Генерал Неверовский сразу стал предельно собран и серьезен, из хлебосольного хозяина превратившись в вышколенного подчиненного.

— Тогда, Сергей Сергеевич, давайте пройдем в дом, — сказал он. — О делах следует говорить исключительно у меня в кабинете.

— Да, — кивнул я, — идемте, Дмитрий Петрович, и поскорее, потому что вопрос у меня к вам ну очень интересный.

В кабинете генерала обстановка полностью соответствовала вкусам начала девятнадцатого века: помпезно и немного сумрачно, и только вместо свечей в шандалах и канделябрах находились их точные техногенные имитации. Но тут, как говорится, о вкусах не спорят.

— Значит, так, Дмитрий Петрович, — приступил я к делу, — должность комдива вы переросли уже на две головы, но корпус я вам сейчас предложить не могу по причине отсутствия соответствующих свободных штатных единиц. Вместо того у меня к вам имеется немного неожиданное предложение. Как насчет того, чтобы некоторое время послужить на стезе регионального администратора?

— Я не понимаю, что вы имеете ввиду, — пожал плечами генерал.

— Вы период своего временного киевского губернаторства в восемнадцатом году помните? — спросил я.

— Да, Сергей Сергеевич, — кивнул мой собеседник. — Незабываемый был опыт.

— Так вот, — вздохнул я, — сейчас, в мире девяносто пятого года, мне нужен генерал-губернатор Малороссии, можно сказать, всесильный Наместник. Развившуюся после развала единой страны вороватую и продажную мазепщину необходимо в корне пресечь, а местным людям дать возможность понять, что над ними теперь есть твердая и честная власть. Последнее главное, ибо все их руководители, за редким исключением, были и будут самой отъявленной сволочью.

— А почему так? — с интересом спросил генерал Неверовский. — Не может же быть такого, чтобы все сразу — и сволочи.

— Может, еще как может, — заверил я. — Суть этой территории кроется в ее названии. Украина — это окраина: с одной стороны Российской империи, с другой Речи Посполитой или Австро-Венгрии. Лучшие люди с окраин всегда стремятся в центр, где можно делать карьеру или ворочать миллионами. И если в Варшаве или Вене православных малороссов не принимали, то в Москве и Санкт-Петербурге они неизменно находили себе место, после чего никогда не возвращались в свои тухлые местечки, а дети их становились русскими. Так же активную часть населения со страшной силой втягивала в себя армия, и господа офицеры погибали в бою или, выходя в отставку, оседали с семьями где угодно, только не в родных краях. А потом началось такое явление, как освоение Сибири и Дальнего Востока, которое требовало людей, людей и еще раз людей, так как огромные пустующие территории перед обустройством требовалось заселять. И люди это должны были быть не абы какие, а такие, чтобы могли идти по дикой тайге с ружьем в одной руке и топором в другой, а потом ставить на пустом месте села и города, поэтому из Малороссии опять утекли лучшие и просто активные. Что представлял собой в начале двадцатого века вроде бы столичный Киев, вы уже видели. Что ни образованец (хоть дворянин, хоть разночинец), то щирый украинский националист, жить которому мешают исключительно жиды и москали, а не его собственная лень, глупость и жадность. И других там не было, или было очень мало, так как они все рассеялись по великим русским просторам. И окружающее их селянство и городские обыватели средней руки мало чем отличались от своих господ, ибо подверглись тому же разрушительному процессу. А дальше в Основном Потоке ситуация только ухудшалась, потому что господа большевики сделали ставку на так называемые национальные кадры. Результат такого эксперимента был предсказуем, ведь исходный материал для создания тех самых национальных кадров без малейших признаков русского влияния находился в нижних слоях местного населения, откуда все лучшие и талантливые уже утекли в центральные губернии и далее на восток. Впрочем, и в советское время этот процесс продолжался, и с еще большей силой, поскольку наиболее перспективные кандидаты на руководящие должности всеми правдами и неправдами старались устроить свою жизнь так, чтобы никогда больше не видеть родимых вишневых садочков и сельских хат. Вот так и оказывались на самых высоких постах в Киеве люди, которым в управление нельзя доверить даже небольшой вещевой склад. Такое явление по науке называется исчерпанием человеческого потенциала, и руководство на всех уровнях в подобном случае следует назначать со стороны. Главная задача — привести менталитет местного населения к общероссийскому уровню, а иначе эта территория так и останется внутренним нарывом и источником всяческих смут.

— Совершенно с вами согласен, — кивнул мой собеседник, — мазепщина — это такая штука, бороться с которой следует не покладая сил. Матушка Екатерина, ликвидировав гетманство, эту работу начала, а вот заканчивать ее никто не стал.

— Чтобы закончить эту работу, надо было начисто вывести с этой территории окраинский дух, — пояснил я. — Вот только необходимости этого тогда никто не понимал, да и не было в ваши времена возможностей браться за задачи такого масштаба. Мол, не бунтуют хохлы подобно пшекам, и то хорошо. Большевики в силу своего темперамента могли бы взяться за это дело, но они были осеменены прямо противоположной идеей, в результате чего только усугубили положение. Но и их тоже можно понять. Чтобы увидеть пагубность такой политики, надо было дожить до две тысячи четырнадцатого года и широко открытым ртом куснуть ее ядовитые плоды. В результате получилось то, что получилось, и разгребать последствия придется уже нам.

— Понятно, Сергей Сергеевич, — произнес генерал Неверовский. — Ну что же, если будет на то ваша воля, я возьмусь за это неблагодарное дело. Только как быть с тем, что я пока еще ничего в том мире не знаю и не понимаю?

— На «Неумолимом» все требуемые знания вложат вам прямо в голову, — сообщил я. — Там, на самых верхних уровнях цивилизации, это самое обычное дело, потому что все необходимое хорошему специалисту привычным нам путем не выучить и за три жизни. Еще я придам вам для помощи соционженера светлую эйджел из числа недавно новообращенных. Эти особы не способны создать что-нибудь новое, зато прекрасно умеют разлагать враждебное общество на составные элементы. Также за вами и вашей семьей навечно останется этот дом, а вы получите специальный амулет, который позволит вам приходить сюда и уходить способом, когда одна нога здесь, а другая уже там. Но эта штука будет работать только в ваших руках, а если ею попробует воспользоваться посторонний человек, то окажется не в этом доме, а в корабельной тюрьме «Неумолимого», где ему придется иметь дело с подчиненными госпожи Бергман. А это далеко не самые приятные партнеры для общения. А еще вы, Дмитрий Петрович, сможете рассчитывать на мою помощь и поддержку в любой момент, как только она вам потребуется. И помните, что со временем люди почти не меняются, поэтому главное о своем будущем контингенте вы уже знаете. Без Истинного Взгляда ни шагу. Верить там кому-то на слово — это значит напрашиваться на большие неприятности.

— Хорошо, Сергей Сергеевич, я вас понял, — сказал мой собеседник. — Вы тоже можете на меня рассчитывать. Не подведу.

— Самое главное, вы умеете работать с людьми, а остальное приложится, — подбодрил я генерала и тут же процитировал сообщение энергооболочки: — «Что касается генерала Неверовского, то прежде всего поражает общее, единогласное уважение, общая любовь к нему всех знавших его и почти восторженная привязанность его подчинённых, которые по прошествии тридцати лет со времени его кончины любят его, как живого, говорят о нём, как о присутствующем».

— Не знал, однако, — генерал смущенно потер подбородок, — и должен сказать, что весьма польщен вашими словами.

— А разве вы не замечали, что ваша дивизия пошла за вами вся, до последнего человека, и составила как бы Единство в Единстве? — спросил я. — Это свойство характеризует вас как харизматика неимператорского типа. Такими же качествами у нас обладают генерал Багратион, генерал Бережной и маршал Покрышкин. Еще можно вспомнить генерала Рокоссовского, адмирала Нахимова, а также иных прочих командиров и начальников, чья власть держится не на страхе наказания и привычке к субординации, а на искренней любви и преданности подчиненных. На этом у меня все. Дела сдавайте своему начальнику штаба или любому другому старшему офицеру по вашему выбору, и будьте готовы отбыть на переподготовку. А сейчас желаю всего наилучшего и прощаюсь до следующей встречи, которая наступит очень скоро.

10 января 1995 года, 1 0: 1 5 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Пока мы занимались дипломатией и консолидировали управленческие кадры для окончательного решения украинского вопроса, в Крыму посчитали результаты референдума и разразились декларацией о выходе из состава Украины. Сразу после этого последовали законы о государственном языка, флаге, гимне и гражданстве, которое предполагалось автоматически давать всем местным уроженцам по первому требованию. При этом двойное крымско-российское гражданство допускалось, а вот крымско-украинское — нет. Не для того крымчане убегали из Украины, чтобы терпеть рядом с собой ее поклонников и апологетов. Нежелательные иностранцы должны будут покинуть Крым в течение трех месяцев, или их выдворят силой с тем, что они смогут унести на руках или увезти в собственной машине. И все эти решения принимались более чем квалифицированным большинством в восемьдесят процентов депутатских голосов.

И одновременно правительство Крыма обратилось к Галактической Империи и Российской Федерации с просьбой о признании и установлении дипломатических отношений. Товарищ Антонова ответила согласием сразу, а Сергей Лавров — через некоторое время после нее. Гарантией того, что эта независимость навсегда, а точнее, до того момента, когда Крым войдет в состав Российской Федерации, является зависший над данным миром «Неумолимый». В Киеве это поняли, так что даже не протестовали. Впрочем, заявить официальный протест было бы затруднительно, ибо предыдущий украинский посол в Москве оставил пост еще в сентябре, а новый был только что назначен и еще не прибыл к месту службы. Да и не нужен там совсем этот человек, поскольку самой Украине существовать осталось очень недолго. После так называемых стран Балтии ее очередь следующая. Легко и приятно прибираться в замусоренном доме, когда из него уже вывели всех заокеанских слонов. Как мне кажется, Кучма понял и это, а потому, подобно черепахе, в ожидании неизбежного втянул голову в плечи.

Еще в Симферополе подготовили договор о бессрочном базировании российского Черноморского флота на Севастополь, ведь соответствующее соглашение с Украиной утратило свою силу, а скоро исчезнет и само это государство. Пройдет совсем немного времени, и никто о том не пожалеет, за исключением непосредственных бенефициаров этого несуразного образования. Поэтому даже речи не идет ни о постройке Крымского моста (по крайней мере, прямо сейчас), ни о прокладке энергокабелей на «материк». Если в Киеве попробуют отключить Крым от энергоснабжения или перекрыть Северо-Крымский канал (который зимой не очень-то и нужен), тогда визит Каменного Гостя настигнет тамошних деятелей в форсированном порядке. И ветеранские, и резервные бригады штурмовой пехоты на данный момент полностью валентны, и могут быть задействованы на любом из возможных направлений. Война в эпоху абсолютной мобильности становится совсем не похожей на себя прежнюю, даже из эпохи подвижных механизированных соединений.

В Европе пока думают, что они «в домике», и разная журналистская публика заходится истошным лаем по поводу «имперской агрессии против молодых демократических стран». Не столь интересно, что эти люди понимают под словом «демократия», важнее то, что эти статьи и не только пишут, но и печатают, причем не в одних лишь желтых листках, но и в самых респектабельных изданиях. То ли это такой способ выпустить пар в свисток, то ли тамошние деятели всерьез рассчитывают хоть сколь-нибудь успешно воевать против Империи. Это даже не фантастика, а полный бред. А быть может, тамошние политиканы надеются на реванш после того, как я перейду в следующий мир, а тут пущу все дела на самотек. В таком случае следует поведать этому миру о судьбе кагана Угэдея, который тоже думал, что, раз Артанского князя Серегина не видно, значит, его и нет, через что нажил себе, своей родне и ближайшему окружению летальные неприятности в виде анальной колотерапии. За мной не заржавеет пустить на мясо всю насквозь «демократическую» оборзевшую элиту Европы, не разделяя ее на «правых» и «левых», демократов и консерваторов, американских подхалимов и национальных патриотов. За редким исключением, вся эта биомасса, вне зависимости от прочих убеждений и устремлений, активно и люто ненавидит Россию просто за то, что та есть.

И тем же поветрием охвачен весь так называемый образованный класс: всем этим людям русские мешают жить просто по факту своего существования. Это как раз эти моськи сейчас лают на Империю со страниц газет и журналов, а также с голубых экранов телевизоров, ибо, по их мнению, нарушен естественный порядок вещей, из-за чего в маленьких костяных кастрюльках закипает то, что заменяет этим людям мозг. И нет ведь уже непримиримого противостояния двух антагонистичных систем, распущены советские танковые армии, которые должны были шинковать Европу во всех направлениях, а в Кремле уселся послушный всем западным указаниям всепьянейший царь Борис, однако в американо-европейской филармонии ничего не поменялось. Разница только в том, что теперь вместо захватнической войны планировалось освоение ничейного пространства, которое должно было образоваться после распада Российской Федерации.

Для меня, выходца из две тысячи шестнадцатого года, это не новость. Такой немотивированной враждебности удивляются обычно местные уроженцы, особенно если читают ее с помощью психосканера или Истинным Взглядом: вот, вроде бы цивилизованный и обаятельный господин, обещающий содействовать углублению и улучшению отношений — а внутри у него все буквально кипит от лютой злобы. И не имеет значения, выходец это из «коренной» Европы западнее Эльбы или наш недавний союзник из бывших стран «народной демократии». Впрочем, среди восточных европейцев попадаются и такие, кто ненавидит нас за то, что мы поманили их дорогой в светлое будущее, завели в дебри, а потом бросили на произвол судьбы и американского господина. Предательство доверившихся — грех страшный и не искупаемый, но лежит он только на руководящих деятелях от Хрущева до Горбачева, а не на всем советском народе.

Однако чувства европейцев для меня сейчас отнюдь не предмет первоочередного интереса. Главные задачи у меня — на постсоветском пространстве. В связи с тем, что события на Украине развиваются своим чередом, у моей ипостаси Божьего Бича возникло желание осмотреться по сторонам и понять, чего бы еще такого можно сломать плохого или, наоборот, поддержать хорошего. И предмет для слома и одновременно поддержки нашелся сразу. В Приднестровско-Молдавском конфликте правая и неправая стороны четко идентифицированы и поляризованы до крайности, тем более что Молдавскую Республику я не воспринимаю как настоящее государство. Не было никогда такого — и точка, а стремление румын налезть на эту территорию со своей идеей «Великой Румынии» вызывает желание переловить всех причастных к этой затее и устроить им сеанс форсированного потрошения. Не зря же мои коллеги Старшие Братья во всех мирах, где им довелось орудовать, закрывали эту лавочку на вечный переучет. Только сейчас у меня румыны остаются за кадром операции, и только в случае их вмешательства в молдавско-приднестровские дела я обращу внимание на государство самозваных потомков римлян.

И начинать тут следует не с Кишинева, а с Тирасполя. Товарищ Смирнов — очень интересный кадр, в Основном Потоке правивший маленькой непризнанной республикой двадцать лет — с девяносто первого по две тысячи одиннадцатый год. В прошлом мире девяносто первого — девяносто второго годов я сделал этого человека генерал-губернатором Бессарабии, и тут его не минует доля сия. Однако энергооболочка подсказывает, что в конце своего правления, в канун выборов две тысячи одиннадцатого года, Игорь Смирнов высказался за вхождение Приднестровья в состав Украины, после чего его политическая карьера рухнула как подстреленная. Больше о таком политике никто ничего не слышал, потому что приднестровцы вовсе не хотели кидаться из молдавского огня да в украинское полымя.

Впрочем, все это могло быть от отчаяния: существование изолированного эксклава, зависшего между небом и землей, было не из легких. О возращении в состав Молдовы не было и речи, потому что как раз от националистического диктата самодельных кишиневских элит приднестровцы и бежали. Присоединение к России тоже никто всерьез не рассматривал: находилась она за двумя границами, да и готовности расширяться сверх пределов РСФСР российское высшее руководство в те времена не демонстрировало. А тут еще в две тысячи восьмом президентом стал, не к ночи будь помянут, «Дима, скажи чиз», любитель всего западного и прогрессивного, и на четыре года в стране воцарились девяностые-лайт, отчего ее будущее виделось мрачным и туманным. И даже скоротечная и победоносная Пятидневная Война не изменила положения, ибо либеральнейший президент, не желая расстраивать коллективный Запад, остановил армию на самом пороге стратегической победы. Такая простота, как говорят, хуже воровства.

Поэтому откладываем сведения энергооболочки в сторону и отправляемся с визитом к президенту ПМР.

10 января 1995 года, 11:35 мск. Приднестровская Молдавская Республика, Тирасполь, улица 25 октября, дом 45, Здание Правительства и Парламента ПМР

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Представительский челнок с эскортом из четырех «Стилетов» сработал не хуже любых верительных грамот, так как подделать такое было невозможно. Он бесшумно опустился на площадку между парадным входим и памятником Ленину, а истребители остались висеть в воздухе, демонстрируя принадлежность к высокотехнологичной цивилизации галактического уровня всем желающим это увидеть. Переговорная команда состояла из меня, Кобры и товарища Антоновой, больше никто там не был нужен. Мы, самовластные монархи (неважно, средневековые или галактические), не любим долгих разговоров ни о чем, и все свои дела стараемся вершить при минимальном количестве помощников. Но немного церемониала в данном случае было не вредно, поэтому мой герольд монсеньор Антон де Серпенти перед нашим выходом наружу на чистейшем русском языке с латинским акцентом (для солидности) огласил имена и титулы высоких особ, требующих встречи с президентом Приднестровской Молдавской Республики Игорем Смирновым. Акустическая система на челноке хорошая, так что слова моего герольда были слышны не только в здании Приднестровского правительства, но и на пару кварталов вокруг.

И там, внутри цитадели приднестровской власти, сразу началась беготня и суета, как при внезапном вражеском нападении. Честное слово, не стоило им так волноваться. И наконец из дверей выскочил один из тех мельчайших секретарей, которых вечно посылают прямо к черту в зубы, и, стараясь соблюдать солидность, быстрым шагом направился к челноку, чтобы сообщить, что президент Смирнов прямо сейчас готов встретиться с императором Галактики и сопровождающими его лицами. Ну, раз готов, значит, мы идем к нему.

При личной встрече товарищ Смирнов показался мне человеком без особых талантов, который справляется с обязанностями вождя осажденного со всех сторон народа только за счет упрямства и здоровой злости. Впрочем, другой бы здесь не выжил: когда ты заперт в четырех стенах и нет ни друзей, ни даже союзников, не помогут никакие таланты, и только упрямство и злость были способны сделать цену уничтожения Приднестровья неприемлемой для врага.

— Добрый день, Игорь Николаевич, — сказал я. — Закончив с другими делами, мы наконец-то пришли к вам, чтобы навести на этой территории настоящий имперский порядок.

— Добрый день, господин Серегин, — ответил президент Приднестровья. — Для несведущего человека ваше заявление звучало бы угрожающе, но от своих друзей в Москве и Баня-Луке мы уже знаем, что вы считаете настоящим порядком, и такое понимание этого термина нас полностью устраивает. Пугаться вас следует господам в Кишиневе.

— Да, — подтвердил я, — это так. Самодельная молдавская государственность должна быть ликвидирована под корень, а вместо нее на основе вашего Приднестровья следует учредить Бессарабскую Народную Республику.

— А наша государственность, значит, не самодельная? — прищурился на меня товарищ Смирнов, став похожим на прирожденного монгола.

Глядя президенту прямо в глаза, я ответил:

— Ваша государственность в своей основе имеет волю народа, который бился за нее с оружием в руках, а кишиневская власть началась с того, что господа депутаты, сославшись на пакт Молотова-Риббентропа, объявили о незаконности создания Молдавской ССР, что де-юре аннулировало их собственные полномочия. Однако вместо самороспуска и созыва Учредительного Собрания, как положено в таких случаях, политические приспособленцы-перевертыши под одобрительное улюлюканье с Запада принялись со всей дури прессовать своих политических оппонентов. В прошлом для меня мире девяносто первого года все эти деятели были списаны по первой категории на скорую руку путем отделения дурных голов от бренных тел, но тут они так легко не отделаются. В связи с уже наступившими тяжкими последствиями, как самовластный монах, тиран и самодур, а также Бич Божий, я приговариваю молдавских либерально-националистических политиканов к высылке в приледниковые тудростепи Каменного века с одним ножом на пятерых. Dixi! Да будет так!

Едва я это произнес, как за окнами президентского кабинета громыхнул раскат грома, скрепляя мое решение печатью небесной канцелярии.

Президент Смирнов непроизвольно втянул голову в плечи и ошарашенно спросил:

— Господин Серегин, что это было?

— Этот гром означал утверждение моего решения в самой высочайшей инстанции, — пояснил я. — Творец Всего Сущего согласился с моим планом и поставил на него свою печать. Все, приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Вы что, думали, я пришел к вам сам по себе? Нет! Моя главная должность называется «Специальный Исполнительный Агент Творца всего Сущего по вопросам, решаемым путем меча». Всевышний открывает мне дорогу во все новые и новые миры, а вот то, что там следует делать, мне подсказывает собственная совесть. И еще. В счастливые миры меня не посылают — мое место там, где горит земля, льется кровь, плачут вдовы и сироты, с хохотом скачут дикие степные всадники и на восток ползут танки с крестами или белыми звездами на броне. Вот тогда я обнажаю свой меч и, закрывая собой обиженных и оскорбленных, встаю перед злобным врагом и задаю только один вопрос: «Допрыгался, козел?». Кстати, Игорь Николаевич, эта моя ипостась как раз про ваш случай. Вы у меня числитесь людьми, которых вменяется защищать и наставлять на путь истинный, а ваших врагов, наоборот, следует вытряхнуть в мусорное ведро и прикрыть крышкой, чтоб не воняло. Лишние они на этом празднике жизни. Впрочем, об этом я вам уже говорил.

— И… что мы вам будем должны за такое удовольствие? — с подозрением спросил приднестровский президент.

— Вы, Игорь Николаевич, можете удивляться, но ничего, — ответил я. — Все счета уже оплачены и закрыты, а потому сейчас я делаю только то, что должен, не более, но и не менее. Я даже не потребую никаких изменений в политике, потому что, на мой взгляд, вы все делаете правильно, и ваше Приднестровье можно считать образчиком того, как должно быть устроено небольшое многонациональное государство. Кстати, мой визит к вам для кишиневских деятелей должен послужить первым звонком. Посмотрим, как они отреагируют. Упрутся рогом и попытаются активизировать конфликт — это одно, а если прибегут сюда, к вам, и попытаются договориться — это другое. Во втором случае вместе приледниковых тундростепей я сошлю их на тропический необитаемый остров. А там жить уже можно, и даже достаточно долго.

— Это понятно, — кивнул товарищ Смирнов. — А теперь скажите, что делать нам?

— А вам, — сказал я, — следует ждать с прикладом у ноги. Кишиневскую клоаку мы вычистим сами, а дальше будьте готовы принимать под контроль территорию. А если вдруг на запах паленого припрутся румыны, то мы заставим их пожалеть о такой глупости, только присоединять их государство к Бессарабии не станем. Нет у вас сейчас ресурсов ни для того, чтобы накормить толпу голодных попрошаек, ни для их перевоспитания. На этом у меня все, поэтому позвольте откланяться. Вот вам прибор для связи: если возникнут вопросы или проблемы, сразу звоните. До новой встречи.

С этими словами я положил на президентский стол имперский коммуникатор, затем мы все трое круто развернулись и вышли прочь. Посредственность, даже с положительным бэкграундом, она и есть посредственность, и долго разговаривать с этим человеком нам не о чем — чай, не император Мацухито, не одна из инкарнаций Владимира Владимировича и не Фидель Кастро.

1 2 января 1995 года, 1 2 : 4 5 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Ликвидация молдавской псевдогосударственности прошла без малейшего сопротивления кишиневских властей. Это с почти безоружными приднестровскими ополченцами они были храбрецами, а тут даже против резервных бригад корпуса генерала Белецкого вся их отвага куда-то испарилась. Некоторые взяли ноги в руки и рванули в близкую им (во всех смыслах) Румынию — мол, там они будут «в домике». Другие, кому бежать было некуда, притаились на местности, в надежде, что о них не вспомнят. С самого начала вся эта система держалась больше на попустительстве и безразличии сначала Горбачева, а потом Ельцина, чем на собственной силе и западной поддержке. Самому Западу кишиневские национал-либеральные деятели были нужны не для какого-то большого бизнеса по контролю за стратегическими ресурсами, которых в Молдавии просто нет, а только для того, чтобы вырвать эту территорию из российской орбиты — неважно, советская она, ельцинская или путинская.

По тому же принципу в середине девятнадцатого века «из того, что было» слепили румынское государство, лишь бы эта территория не попала под влияние Российской империи. Ограничение этого самого влияния через создание недружественного санитарного кордона вдоль границ — идея далеко не новая, возникшая еще в те времена, когда при Екатерине Великой русский медведь только пробудился и вылез из берлоги. При этом проблемы местного населения совершенно не волнуют европейских шерифов, а потому править такими территориями на внешнем управлении они поручают законченным придуркам и клептократам, лишь бы те слушались их начальственных указаний.

Одна и та же картина — и в Прибалтике, и на Украине, и в Молдавии, и в Грузии (и даже в Финляндии, Польше и Румынии, хотя те не принадлежат к постсоветскому пространству и по умолчанию считаются «Европой»). Более того, как докладывает энергооболочка, в будущем это поветрие коснется Германии, Франции и Великобритании, где тоже постепенно, почти незаметно, но неуклонно, наступят развал, разруха и нищета. А это, как учит история, говорит о том, что настоящий шериф сидит (точнее, сидел) не в Берлине, Париже или даже Лондоне, а по другую сторону Атлантического океана…

«Одно из правил тотальной войны перед отступлением — выжигать и разрушать на оставляемой территории все, что возможно, — буркнула энергооболочка. — Победителю должны доставаться только руины и толпы голодных обездоленных людей, и более ничего. Имей это в виду, Серегин».

Замечание, как говорится, не в бровь, а в глаз, даже спорить не хочется. Впрочем, дело может быть не в вашингтонских политиканах, стремящихся ограбить весь мир, чтобы накормить ненасытную Америку, а в постгуманистах, которые желают этот мир разрушить, чтобы на его обломках построить маленький уютный рай для себя, любимых, при этом всех остальных окунуть в кромешный ад. Содомитянство же в чистом виде как оно есть. И американцы в такой системе получаются не бенефициарами, а всего лишь жертвами последней очереди, послушно бегущими за подвешенной морковкой. А они тоже живые люди, которые хотят счастья и процветания на свой американский манер, а не бесконечного ужаса и зубовного скрежета.

И вообще, в обществе патологических одиночек, не признающих коллективизма, с человеком можно сделать все, что угодно, и никто о нем не вспомнит и не будет искать, особенно в крупных городах. В группе риска «лишние» наследники богатых бездетных дядюшек, конкуренты, а также претенденты на руку и сердце богатой невесты (разумеется, если у их недоброжелателей имеется возможность оплатить услуги специалистов по устранению неудобных людей).

Помнится, мистер Желязны в своем романе о злоключениях и приключениях принцев Эмбера писал, что главного героя после подстроенной автокатастрофы безо всякого суда и вердикта независимой врачебной комиссии заключили в частную психиатрическую клинику. Его держали бы там вечно, если бы он не сбежал при помощи хитрости, железного прута, выломанного из кровати, и пистолета, конфискованного у «лечащего» врача. На самом деле у обычного американца никакой возможности спастись в подобных обстоятельствах не имеется, ибо на нем будет стоять клеймо сбежавшего из сумасшедшего дома. И даже если побег удастся, с помощью полиции и разных доброхотов поймают и вернут обратно, не слушая никаких оправданий. Охота на человека — это такая американская национальная забава, прекрасно совмещающаяся с высокодуховными рассуждениями о правах этого самого человека.

И даже Франклин Рузвельт тут не особо что-то может сделать. Он либо не знает об этом явлении, либо считает его неизбежным злом, неотъемлемой частью американского образа жизни. Поэтому вскрывшиеся сами собой вопиющие истории расследоваться будут, а массовая практика останется в неприкосновенности. А это не есть гут, потому что среди таких людей, запертых в психушки, возможно, имеются неинициализированные маги и люди с высокой чувствительностью, которые, как Агния и Гретхен, сами заклинаний не творят, однако прекрасно чувствуют и фон, и чужие манипуляции. Для таких должна быть особенно удушительна атмосфера тотального лицемерия, когда под тонкой коркой христианского ханжества скрывается кондовый сатанизм. И вообще, на моей должности добро следует делать не только тогда, когда хочется, но и всегда.

А раз так, то эту работу надо ставить на системную основу, выделять под нее людей и ресурсы, а также решать некоторые технические вопросы, вроде организации локального психосканирования высокой точности. Адреса всех лечебных или условно воспитательных заведений, где могут происходить сомнительные случаи, известны наперечет, так что нет необходимости с высокой точностью насквозь сканировать всю американскую, да и европейскую территорию. Тайные тюрьмы ЦРУ тут тоже как лыко в строку. Иногда там содержится такая мерзость, что об нее даже руки пачкать не хочется, а иногда — люди ценные, важные или безвинно страдающие за свои убеждения. Для решения этой задачи мне понадобятся инженер-полковник Чена Фемо, Кобра и генерал Гордеев, ибо бывают места, в которые даже мне желательно входить только в сопровождении вооруженных до зубов бойцов спецназа. Кроме того, что-то мне говорит, что еще не раз может повториться история девочки со спичками по имени Тильда, только не всегда получится так просто прийти, увидеть и забрать. Иногда, чтобы отстоять найденное, повоевать придется на полном серьезе, и эта задача тоже для людей товарища Гордеева. Каждый эпизод следует отрабатывать с максимально возможной скоростью, чтобы сразу переключиться на следующие задачи…

Примерно час спустя, там же

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

— Значит, так, товарищи, — сказал я, — перед нами стоит задача создать службу экстренного спасения разных несчастных личностей, безвинно заточенных в психиатрических клиниках, тайных тюрьмах ЦРУ и других злосчастных местах. Для этого требуется сначала методами дистанционного сканирования обнаружить и точно локализовать жертву, а потом совершить стремительный набег без сантиментов и изъять ее вне зависимости от количества присутствующего на месте событий персонала и охраны. Такие группы захвата должны действовать точно, стремительно, безжалостно, и в то же время аккуратно, чтобы не повредить тому, кого необходимо спасти. Если страдающим от произвола лицом окажется женщина, я пошлю на дело Кобру, чтобы та могла немного выгулять Дочь Хаоса среди нехороших людей, возомнивших о своей безнаказанности.

— Здесь такие, — чуть хриплым голосом откликнулась Гроза Драконов.

— Ну и зачем, Сергей Сергеевич, нам это надо, за исключением чувства глубокого морального удовлетворения? — скептически хмыкнул генерал Гордеев.

— А надо это, Александр Александрович, потому, — ответил я, — что чувство глубокого морального удовлетворения спасением хороших людей — тоже фактор немаловажный. Кроме того, подобные случаи могут нам быть по прямому назначению — например, когда потребуется разыскивать и освобождать из зинданов и тюрем российских военнопленных. Или, наоборот, точечными микроспецоперациями переловить или ликвидировать вражеский командный состав, чтобы превратившиеся в стадо солдаты сами побросали оружие. Однако тренироваться в выполнении таких задач лучше все же на объектах попроще, чем хорошо охраняемые вражеские штабы, командные центры и тюрьмы для важных заключенных. Ну и вообще, среди тех, кто проходит по статье «Прочее», тоже могут найтись интересные и нужные люди с особыми талантами. Надеюсь это понятно?

— Понятно, Сергей Сергеевич, — подтвердил генерал Гордеев. — Вы смотрите вширь и вглубь, а у меня обзор только со своей колокольни.

— Ну, вот и замечательно, — сказал я, — теперь необходимо обсудить технический вопрос по обнаружению и точечной локализации нужных нам людей. В психиатрической клинике или тюрьме общий фон страданий должен зашкаливать, а нам требуется выявить и точно определить местоположение отдельных личностей со строго заданными характеристиками.

— С орбиты с требуемой точностью этого сделать невозможно, — ответила Чена Фемо. — Для уточнения координат предлагаю посылать в непосредственные окрестности объекта прикрытые маскировочным полем роботизированные летательные аппараты со сканерами высокого разрешения. Тогда все будет работать. Во всем остальном никаких технических проблем нет. Если вы дадите команду, мы немедленно приступим к воплощению этой программы.

— Считайте, что эту команду вы уже получили, — кивнул я. — Это надо было делать еще вчера. А теперь госпожа Фемо и Александр Александрович могут быть свободными, а вот Кобру я попрошу задержаться. Надо кое-что обсудить с глазу на глаз.

Пять минут спустя, там же

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

— Значит, так, Кобра, — сказал я, — есть мнение, что командовать создаваемым подразделением экстренного спасения должна именно ты.

— Ты смеешься, Батя? — воскликнула Гроза Драконов. — Ну какой из меня командир?

— Командир из тебя должен получиться не хуже чем из иных прочих, — ответил я. — Наберешь к себе бывших диких амазонок, а те слушают тебя, как родную мать-Кибелу. Ну кому еще я могу поручить спасение всех униженных и оскорбленных в тех случаях, когда попытки добиться того же добром просто бессмысленны? При этом надо учесть, что изначально беззащитные женщины среди таких невинно страдающих будут попадаться кратно чаще, чем мужчины. И издеваться над ними разным садистам гораздо интереснее, и отпор они способны дать реже. Недаром же разные Чикатилы промышляют в основном по молоденьким девушкам, а не по битым жизнью здоровым мужикам.

— Вот тут ты прав, Батя, — вздохнула Кобра, — о тебе и твоих Верных говорить не будем, но всякие моральные уроды над нашим слабым полом издеваются с особым наслаждением. И амазонки в этом деле будут как раз к месту — кому, как не им, наводить справедливость в таких случаях. Впрочем, если в роли жертвы окажется мужчина, мы тоже сделаем все как следует: страдальца спасем, а его мучителей накажем по всей строгости. Ты мне лучше скажи — что будет дальше? Каждый следующий мир на нашем пути ужаснее предыдущего, а ведь сама я в эти времена даже не подозревала, что все вокруг на самом деле так плохо.

— На самом деле все не так плохо, как кажется, — возразил я. — Худшего из всех возможных исходов все-таки не произошло. Ну, ты понимаешь, о чем я. А так, полночь человечества, она и есть полночь. Одно солнце уже закатилось, а другое еще не взошло. В таких обстоятельствах даже восход полной луны можно счесть за рассвет.

— Это ты так о Владимире Владимировиче? — усмехнулась Кобра.

— О нем, родимом, — вздохнул я. — Светит этот человек отраженным светом, а потому способен только без устали грести на галере из прошлого в будущее, заботясь лишь о том, чтобы корабль не выбросило на скалы и не посадило на мель. Будущее в его видении является продолжением настоящего, и оно настолько туманно и неопределенно, что его, считай, вообще нет. Имперский проект провалился в семнадцатом году, коммунистический — в девяносто первом, либеральный — в девяносто девятом, а изобрести что-то свое тяму не хватает. Это тоже примерка деталей по месту, но не ради развития, а лишь для приспособления к усложняющейся международной и внутренней обстановке. А барометр падает, указывая на приближающуюся бурю, ветер в снастях воет все сильнее, волны одеваются пенными барашками, грохочет гром — а он, неутомимый труженик, все гребет и гребет, в надежде увидеть впереди проблесковый огонь маяка. При этом в советниках у него зачастую всякая дрянь, вроде рыжего Толика, и шепчут ему эти люди в уши разные дурацкие советы, отчего государственный корабль рыскает на курсе, регулярно отклоняясь в либеральную сторону и возвращаясь к прежнему направлению, когда губительность такой политики становится очевидной. Отсюда — братание с такими людьми, как Солженицын и Гайдар, и такие либеральные соратники, как Кудрин, Касьянов, Чубайс и другие, имя которым легион.

— И что же, и в самом деле все плохо? — приподняла бровь Гроза Драконов.

— Отнюдь, — возразил я. — Вовсе все не плохо: генеральный курс у Темнейшего правильный, ибо по нему его толкает желание не навредить своей стране и сама жизнь — неправильно то, что движение осуществляется зигзагами с круговыми поворотами через тоц-первертоц, в то время как правильной будет стратегия опережающего развития.

— Ладно, — мотнула головой Кобра. — Не буду спрашивать, кто во всем этом виноват, понятно и так — хотелось бы знать, что тут следует делать.

— А то, что мы уже делаем каждый день и час, — ответил я. — Нужны Владимиру Владимировичу жизненные ориентиры — вот ему миры, обустроенные Старшими Братьями, вот моя Метрополия, где развитие идет полным ходом, вот команды «Полярного Лиса» и «Нового Тобола», а там, глядишь, мы выйдем и на Первую Русскую Галактическую империю. Смотри, учись, перенимай то, что здесь и сейчас подойдет наилучшим образом.

— Батя, а почему ты не назвал Аквилонию? — с интересом спросила Кобра.

— Чтобы брать Аквилонию в качестве ориентира, планку стандарта следует задирать так высоко, что шапка с головы свалится, — хмыкнул я. — И вообще, в верхних мирах для повторения того эксперимента нет ни почвы, ни прямой необходимости. Я, собственно, хотел поговорить с тобой о другом. Появилось у меня ощущение какой-то чересчур гладкой рутины, будто едем мы в трамвае от остановки до остановки, зеваем от скуки и машем ручкой знакомым прохожим. А это тревожит, потому что в таких условиях нужно ждать либо какой-то неожиданной каверзы, либо усложнения задачи со стороны Патрона. И в то же время дверь в следующий мир пока не открывается, а значит, тут еще требуется сделать что-то нужное и важное.

— Я тоже это чувствую, — кивнула Кобра, — и думаю, что возможность открывать боковые карманы вроде того, с Тильдой, не случайно появилась у нас именно сейчас. Могу также предположить, что прежде, чем перейти в следующий мир, мы получим еще одну посылку инженеру Сайрусу Смиту от капитана Немо. Поскольку ловцами пеонов нас не удивить, да и боевые эскадры воинствующих кланов в Основном Потоке на Землю не нападали, считаю, что заброс будет связан с Неоримской империей периода провала «Неумолимого» или позже, когда единая галактическая структура распалась на множество варварских королевств, вступивших между собой в непримиримую борьбу.

— Такое вполне возможно, и по части заброса, и по чести дезинтеграции Неоримской империи, — согласился я. — Признаки распада вопиюще были заметны уже во времена «Неумолимого», а дольше все должно было стать только хуже. Впрочем, это не предмет нашей с тобой заботы. Если такая посылка поступит, то мы примем всех, кого пришлют, и приспособим к делу по способностям, вне зависимости от расы, пола и типа генетической модернизации. Все прочее не в наших силах, а потому беспокоиться не стоит, а следует ожидать неожиданного с прикладом у ноги и при этом внимательно смотреть по сторонам. На этом, собственно, умные мысли у меня заканчиваются.

— Я думаю точно так же, — кивнула Кобра. — А теперь, Батя, если у тебя все, позволь покинуть твое общество. Меня ждет Тильда, и вообще я с ней вдруг стала такая счастливая, как будто и не Адепт Хаоса… — Она как-то непривычно, мечтательно улыбнулась.

— Конечно, иди, чадолюбивая ты наша, — сказал я. — Но в следующий раз одна поперек батьки головой вперед в пекло не суйся, ибо излишний риск чреват даже для тебя. Ну, ты знаешь, как это бывает с теми, кто возомнил себя неуязвимым.

— Знаю, Батя, — подтвердила наша Гроза Драконов и, круто развернувшись, ушла в Тридесятое царство через свой персональный портал.

Тысяча двести шестьдесят девятый день в мире Содома, утро, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Тильда Нильсен, девочка со спичками

В тот вечер отец с мачехой скандалили. Как всегда, из-за денег. Вообще-то они ругались часто; иногда и до драки доходило, и тогда отец ходил с расцарапанным лицом, а мачеха с заплывшим глазом. Два моих младших братца давно привыкли к таким сценам — в своем углу, на старом матраце, они продолжали увлеченно играть с чурочками и камушками.

«Мне надоело кормить твою дармоедку! — шипела фру Фискер. — Из сил выбиваюсь, а денег не хватает! Она слишком много ест, а отдачи никакой! Тупая, неуклюжая! Я ей даже на час торговлю не могу доверить!»

Фру Фискер занималась тем, что продавала зелень и овощи на базаре, а также разную мелочевку. Иногда мне приходилось заменять ее за прилавком. У меня и вправду получалось плохо. Я не была такая горластая, не умела торговаться. Оставаясь торговать, я старалась, чтобы меня не было видно за кучей овощей. Покупатели частенько обманывали меня, а я не смела возразить. И потом получала от мачехи тумаков. «Негодная, дрянная девчонка, ты нас разоришь! — орала она. — Да чтоб ты сгинула, проклятая!». И другие торговцы равнодушно смотрели — и, конечно, сочувствовали не мне, а ей. Я вечно была перед ней виновата.

Отец мой был сапожником. Всегда хмурый, с темным лицом, мутными глазами, он меня и вовсе не замечал. Почти весь свой заработок он пропивал, давая мачехе бесконечные поводы для скандала. Тем не менее любая их ссора неизменно сводилась к тому, что причина нашей нищеты — это я: лишний рот, от которого никакой пользы.

Фрау Фискер орала, срываясь на визг, а отец молчал. Он был пьян, но еще не до такой степени, чтобы хоть что-то ответить ей. Перед ним стояла кружка пива, из которой он с мрачным видом прихлебывал. Его молчание бесило мачеху, и я знала, что вскоре она переключится на меня. Хотелось стать маленькой, незаметной, и забиться в такой уголок, где меня никто бы не увидел и не нашел… Вон туда, за печку, в ту темную щель, где живут тараканы. Там, должно быть, тепло… Там не задувают сквозняки. Там лежит мягкая пыль, и туда не дотянется никакой веник…

«Эй ты, мерзавка! — окликнула меня фру Фискер, которой хотелось все же излить свою злость. — Что сидишь, бестолочь? Завтра Рождество! А у нас в доме шаром покати! Не желаешь ли добыть немного денег? Не желаешь, конечно — только жрать горазда, никчёма!»

Она подошла ко мне и подперла бока руками. Плечистая, рослая, с огромным бюстом. Из-под застиранного чепца выбивались пегие пряди. Она смотрела на меня с ненавистью. Я уже давно не сомневалась, что она со спокойной совестью убила бы меня, если бы не боялась сесть в тюрьму. Я была лишняя в своей семье… Меня попрекали каждым куском хлеба. Немного любви доставалось только братьям, хотя основная забота о них прежде лежала на мне. Но сейчас они подросли, и нянька им стала уже не нужна.

«До чего же мне надоело кормить тебя! Знаешь что… — взгляд мачехи метнулся к входной двери, где стояла большая корзина со спичками. — а пойди-ка заработай! Нечего на шее сидеть! Ишь, пристроилась у печки! Давай, одевайся! Ну, вставай, бездельница! А то, гляди-ка на нее, пригрелась!»

Я послушно встала с табуретки.

«Бери спички, и постарайся их продать! — кивнула фру Фискер на корзину. — Да смотри, пока все не продашь, домой даже носа не суй!»

Едва я отошла от печки, как гулявшие по дому сквозняки обдали меня ознобом. Дом наш был плохонький, и дуло отовсюду. Из-за экономии дров печка топилась слабо, да и это тепло сразу уходило в заткнутые чем попало щели. К тому же вечер был промозглый, ветер носил мокрые хлопья снега — это была та погода, когда даже хорошо укутавшись, на улице все равно будет холодно.

Но мне не во что было укутываться. Для зимы у меня имелась лишь старая шерстяная шаль, оставшаяся от матери. И ее же башмаки — деревянные, тяжелые, ходить в которых было очень трудно: они постоянно норовили упасть с ног. Тем не менее я их берегла, и радовалась, что есть хоть такая обувь.

Отец поверх своей кружки равнодушно смотрел на то, как я одеваюсь. А в глазах мачехи отчетливо читалось желание, чтобы я не возвращалась. Но разве могла я ее ослушаться? Воспротивившись, я бы только навлекла на себя лишний гнев, и все равно была бы отправлена торговать, но уже побитой.

Я подняла корзину и вышла в сырую метельную ночь.

Никого не было на улицах в рождественский сочельник. Я направилась в сторону богатых кварталов — только там можно было рассчитывать на то, что у меня купят спички. Впрочем, это я лишь себя уговаривала, что купят. Было совершенно ясно, что ни одной живой души мне не встретится, а если и встретится, то уж точно не затем, чтобы купить спички… У богатых всегда есть чем разжечь огонь. У них всегда есть еда, и вещи, и игрушки. Кто из них захочет покинуть в такую холодную ночь свой уютный дом, даже если бы была на то сильная нужда?

Ветер бросал в лицо мокрые хлопья, то и дело норовя сорвать шаль, краем которой я постаралась прикрыть голову. Но голова постоянно открывалась, и хлопья таяли в моих волосах, делая их тяжелыми и мокрыми. Я шла через хлюпающую снежную кашу, то и дело застревая в ней своими огромными башмаками, до ужаса боясь потерять свою единственную обувь.

Вот уже и окна богатых домов — светятся сказочным светом, таким мучительно притягательным, обещающим радость, сытость, тепло… Там беззаботные дети, нарядив елку, готовятся ко сну. Счастливые! Их не выгонят в ночь торговать спичками. Им расскажут на ночь добрую сказку, а утром под елкой они найдут подарки. И будет гореть огонь в камине, и придут гости, и все станут веселиться и праздновать светлый праздник Рождества…

Ветер как будто усиливался — с какой-то злобой он хлестал меня по лицу, и я давно уже оставила попытки защитить голову от мокрого снега. Холод забирался под одежду, и у меня начали стучать зубы. С отчаянной надеждой я всматривалась вглубь улицы, надеясь увидеть хоть какого-то случайного прохожего, который мог бы купить спички. Может быть, если я продам хотя бы пару коробок, мачеха позволит вернуться? Ах, как хорошо было сидеть у печки, глядя, как пляшет в топке огонек… Я должна, должна хоть что-то продать!

Но улица была безлюдна. И я подумала: а что если постучаться в один из этих богатых домов? А вдруг меня пустят внутрь? Дадут хотя бы постоять в прихожей, погреться? И… купят спички. Ведь наступает Рождество! Я слышала, что в эту пору случаются разные чудеса… Наверняка в такой светлый праздник люди становятся добрыми. Почему бы им не стать добрыми — когда в теплом доме стоит наряженная елка, пахнет жареной курицей и пирогами, и предпраздничные хлопоты наполняют предвкушением большой радости? Ах, сердца людей наверняка открыты милосердию в эту пору! Наверняка в их душах загорается огонек, когда хочется делать что-то хорошее. Если бы я жила в таком доме, то сегодня непременно пустила бы погреться замерзающую девочку…

Я поднялась на какое-то крыльцо и робко постучала. Наверное, стук не услышали. Прошло очень много времени, пока я решилась постучать снова. И вот — звук шагов за дверью, и голос, слегка встревоженный: «Кто там?»

Я молчала. Что я могла сказать? Ничего не приходило в голову.

И тут прозвучал другой голос, теперь уже мужской:

— Кто там?

— Не хотите ли купить спички? — прошептала я, теряясь под его сурово-презрительным взглядом.

Конечно же, меня за дверью не услышали. Там переговаривались двое, очевидно, решая, открыть или нет.

Наконец дверь открыли — на меня пахнуло дурманящим теплом и вкусными запахами. На пороге стоял полный мужчина, а из-за его плеча боязливо выглядывала женщина.

— Чего тебе, девочка? — спросил он, недовольно морщась.

— К-купите спички… — пробормотала я.

— Нам не нужны спички, девочка! — сказал он.

— Иди домой, малышка, уже поздно! — добавила его супруга.

Я кивнула и развернулась, чтобы уйти. Дверь захлопнулась… Пять ступенек — и я вновь на улице, освещаемой тусклым светом редких фонарей. Ледяной ветер, торжествуя, бросил мне в лицо охапку снега.

«Может быть, постучаться в другую дверь?» — подумала я: не хотелось расставаться с надеждой хоть немного погреться.

Перейдя на другую сторону дороги, поднялась на очередное крыльцо. Постучала. И опять пришлось делать это дважды…

Мне не открыли. Лишь прикрикнули из-за двери: «Кто тут шляется в эту пору, а ну пошел прочь! Мы никого не ждем!»

На третий раз я достучалась сразу. На пороге возник мальчик лет пятнадцати. И когда я, запинаясь, предложила купить спички, он сначала долго смотрел на меня круглыми глазами, а потом крикнул вглубь дома: «Эй, только посмотрите на эту жалкую нищенку! Она решила подзаработать в сочельник!». И на его призыв на порог высыпали дети: две девочки и еще один мальчик. Все они с интересом разглядывали меня — так, как разглядывают покалеченную собаку на обочине. Тут их окликнули взрослые: «А ну закройте дверь, дом выстудите! И вообще не открывайте никому по ночам!».

Дверь захлопнулась. И я поняла, что не больше не буду стучаться ни какие дома. Меня не пустят и не дадут погреться, никто не купит мои спички…

Я бесцельно брела по улице, и мыслей в голове не было — все их съел холод. Одежда моя промокла насквозь, корзина со спичками казалась ужасно тяжелой.

А в окнах горели огоньки… Там мелькали силуэты людей. Иногда я улавливала вкусные запахи… Для всех людей наступал праздник. Но не для меня. В глазах моих плыл туман. Спотыкаясь, я медленно брела куда глаза глядят, равнодушно осознавая, что домой мне уже вернуться не суждено. Мне грезилось тепло очага, мерцание огня — такое завораживающее, почти волшебное… Огонь! Как я любила смотреть на него! В это время странные мысли посещали меня. Вот, думала я, огонь такой могучий, он может освещать, спасать от холода… но и разрушать. И в наивных детских мечтах я воображала себя не феей, а повелительницей огня: он повиновался мне как послушный пес. Обладая властью над огнем, я могла осветить тьму, прогнать холод, защититься… Странные фантазии…

В какой-то момент я поняла, что ноги уже не слушаются меня — они совершенно окоченели. Казалось, что я сама вся превратилась в лед, и только сердце еще слабо бьется. Увидев, что нахожусь возле какого-то крыльца, я присела ступеньку и… приготовилась умирать.

То, что я умру от холода, не было никаких сомнений. Но умирать не хотелось… Не так быстро, по крайней мере. Еще хоть чуточку продлить жизнь, вспомнить все, что было хорошего… Да, его было мало, но оно было. Надо вспомнить… Ах, вот бы оказаться у огня! Хоть чуточку тепла…

И тут я вспомнила о том, что у меня с собой целая корзина спичек. Они на продажу — но ведь теперь это неважно! Никто меня уже не прибьет за них. Целая корзина — ах, как замечательно! Их короткое горение продлит мою жизнь ровно настолько, чтобы оживить все хорошие воспоминания, прежде чем я окажусь с Богом на небесах и встречу там свою матушку…

Пальцы плохо повиновались, но все же мне удалось достать спичку из коробки и чиркнуть ею. Вспыхнувший огонек произвел настоящее чудо: вокруг него не было ни мокрых хлопьев, ни промозглой ночи — я видела склонившееся ко мне лицо покойной матушки. Она прижимала меня к груди, и пахло от нее чем-то родным и близким, уютным и сладостным, и было тепло и спокойно… Матушка тихо пела колыбельную, и меня стала наполнять счастливая сонная нега…

Но тут спичка догорела, и я вновь оказалась сидящей на чужом крыльце, на ветру, засыпаемой снегом. Холод вновь сжал меня в объятиях, и я торопливо чиркнула следующей спичкой. Теперь я лежала в высокой траве, и надо мной порхали разноцветные бабочки. По небу ползли курчавые облачка, и солнце ярко светило, заставляя жмуриться. Где-то неподалеку мекали козы, тявкали собаки. По травинке полз ярко раскрашенный жук… Вот он добрался до кончика и, расправив крылья, с жужжанием улетел — в небо, к солнцу…

И тут спичка погасла. И вновь передо мной — чужая ночная улица, слякоть и ветер. Холод, точно обрадовавшись наступившей тьме, мгновенно заполз под одежду. Я чиркнула третьей спичкой…

И всякий раз, зажигая очередной маленький огонек, я обращалась к нему с отчаянной мольбой — мольба эта вырывалась непроизвольно из самой души — о том, чтобы не дать мне погибнуть вот так, на зимней улице, не прожив на свете и двенадцати лет. Душа моя взывала о чуде. Мольба эта, точно стрела, летела куда-то, в неведомое, в непознаваемое — наугад ища цели, которой не могло существовать. Зажигая очередную спичку, я хотела верить, что кто-то слышит меня. Но когда спичка гасла, эта вера гасла вместе с ней, и я чиркала очередной, чтобы поверить снова — хоть на краткое мгновение, ибо это мгновение давало мне короткое чувство счастливой надежды. Подумалось: может быть, огонек слишком слабый, чтобы меня услышали? И тогда я достала целую охапку спичек и чиркнула всеми ими сразу… Ах, какая это была великолепная вспышка! И в ней мне отчетливо увиделось лицо незнакомой женщины — о, это была необычная женщина, истинная Повелительница Огня! Глаза ее пылали — но то была не злоба и не ярость, нет, то была суровая решимость; и вместе с тем доброта и милосердие были запечатлены в этом чудном образе. Доброта и милосердие — обращенные ко мне… Завороженно я смотрела я это лицо, но спички догорели… И мне почудился торжествующий гулкий хохот в ночи — то холод праздновал свою победу надо мной. Я хотела взять еще спичек, но холод сковал руки… Нет! Еще хоть раз увидеть огонь!

Тут я услышала шаги. И совсем рядом увидела две фигуры, взявшиеся неизвестно откуда: только что улица была пуста. У меня уже не оставалось сил пугаться или удивляться, я лишь отметила, что одна из этих двоих — женщина, точнее, дама… Второй же был очень похож на какого-нибудь генерала; красная подкладка его распахнутого плаща ярко выделялась на фоне серой уличной мглы. Оба они двигались уверенно, будто точно знали цель своего нахождения здесь. Уже запоздало я поняла, что этой целью была я: Генерал бережно подхватил меня на руки и куда-то понес, а Дама шла рядом. Больше я ничего не помню, потому что, сомлев от тепла человеческого тела, просто провалилась в счастливое забытье, напоследок лишь успев подумать: «Меня услышали…».

Когда я проснулась, то первое, что увидела, это склоненное надо мной лицо Дамы. Показалось, что это лицо я уже где-то видела, но тогда я не успела додумать эту мысль до конца. Дама смотрела на меня с теплотой и любовью, но при этом ничуть не напоминала небесного ангела. Про ангелов мне пришло в голову потому, что слишком мягкой и белой была постель, слишком хорошо пахло, так что невольно возникло предположение, что я, замерзнув насмерть на той улице, умерла и попала на Небеса.

Но нет — это явно не были Небесные Чертоги. А Дама была вполне земной женщиной, правда, чудно подстриженной, и вообще… необычной. Куда же я попала? И что меня тут ждет? Тревоги не было — почему-то впервые мне было очень спокойно и радостно.

— Ну, привет! — улыбнулась мне Дама; в ее голосе звучал легкий акцент. — Как спалось?

— Привет… — я ответила ей улыбкой. — Спасибо, хорошо спалось…

Конечно же, в голове моей теснилось множество вопросов, но я решила проявить терпение и не задавать их все сразу.

— Как тебя зовут? — спросила Дама.

— Тильда Нильсен, — ответила я.

— Очень приятно, Тильда. А я — Ника, — приветственно кивнула Дама.

Очень странно она представилась. Не «фру такая-то», а просто Ника… А ведь она мне вполне, пожалуй, в матери годится. Странно все это, но… приятно почему-то.

Мы помолчали.

— Ты, наверное, хочешь знать, где ты находишься и как сюда попала? — наконец спросила Дама.

— Да, фру Ника… — кивнула я.

— Давай без «фру»… — поморщилась она. — Просто Ника. У нас тут так принято.

Я лишь кивнула, хотя понимала, что трудно будет обращаться к ней так.

— Ты вот что, Тильда… — сказала Дама, — не вставай пока, полежи в постели, хорошо? Ты перенесла значительное переохлаждение; кое-что мы уже предприняли, пока ты спала, но все же организму еще нужно восстановиться, а делать это лучше лежа. Я принесу тебе завтрак прямо в постель. И мы немного поговорим…

Она удалилась, а через короткое время явилась с подносом, который поставила на тумбочку около кровати. Ох, такого угощения я никогда даже не видела! От вида еды, так аппетитно пахнущей, у меня закружилась голова. Что и как называется, я даже не стала спрашивать, а, сев на кровати, принялась с жадностью поглощать принесенное.

Фру Ника с удовольствием наблюдала за мной, приговаривая: «Ешь, моя хорошая, ешь… Тебе надо, ты растешь… Умничка моя!». И так это было по-матерински, так ласково, что я вдруг расплакалась, прямо с набитым ртом. Я уже любила фру Нику… Я чувствовала с ней удивительную связь, точно она была моей матерью или сестрой. Она принесла мне много вкусной еды прямо в постель!

Ничто не могло поколебать уверенности, что я оказалась среди хороших людей, кем бы они ни были.

— Сколько тебе лет, Тильда? — спросила фру Ника, тактично переждав, когда мои слезы перестанут капать.

— Одиннадцать…

— Мда… Выглядишь ты примерно на девять… Ну ничего! Были бы кости, мясо нарастет! Она задорно подмигнула мне. — Откормим, вырастим, воспитаем! Даже не сомневаюсь, что ты настоящее сокровище! Девочка со спичками!

Что-то кольнуло меня при упоминании о спичках. Да я же их все почти сожгла! Но ведь… но ведь меня не отправят обратно к мачехе?

Фру Ника чутко уловила мою тревогу, и сказала с некоторой торжественностью:

— В общем так, Тильда. Ты остаешься у нас. Отныне ты — гражданка Русской Галактической империи, и тебе гарантированы забота, безопасность и защита. Забудь свою прошлую жизнь как страшный сон. Мне не нужно знать подробности, чтобы понимать, каково тебе было в твоем мире. Теперь ты — моя сестра, и я сделаю все, чтобы твои таланты оказались раскрыты и востребованы, и твое будущее было счастливым. А спички…

Она вдруг замолчала и вытянула перед собой руку. И вдруг я увидела, как на кончике ее указательного пальца загорелся огонек! Это не было похоже на горение свечи или спички — нет, это напоминало какой-то искрящийся клубок… Маленький и яркий. Зрелище это настолько потрясло меня, что я даже престала жевать.

А огонек через несколько мгновений исчез… просто исчез! Это было чудо. Как такое возможно⁈

И тут меня осенила догадка… Я вспомнила свое видение, когда чиркнула несколькими спичками сразу… Это была она! Это ее лицо я видела сквозь горящий огонек! Это именно она меня услышала — она и никто иной…

— Повелительница Огня… — прошептала я.

Фру Ника лишь улыбнулась.

— Я неспроста услышала твой зов среди миров, — сказала она. — Пока не знаю, почему… почему Высший Промысел вывел меня на тебя, но, поверь, это неспроста. Это значит, что ты — очень нужный нам человек. Когда-нибудь ты сможешь в этом убедиться.

Она говорила все эти удивительные вещи, а я слушала, изумляясь и радуясь. Как хорошо было доверять и чувствовать себя спокойно и защищенно! И вправду, все, что было раньше, уже стало забываться… Восхитительно было осознавать, что меня ждет много чудесных открытий! Я была готова к ним. Я была готова учиться и узнавать новое, чтобы стать похожей на фру Нику… Нет, не фру. Просто Нику. Ведь она назвала меня своей сестрой! Да могла ли я помыслить о чем-то подобном? Сестрица Ника…

От сытости и тепла меня снова начало клонить в сон. Ника укрыла меня одеялом и… поцеловала в щеку. Затем она вышла из комнаты, а я сладко уснула — так, как не спала никогда.

Не знаю, сколько длился мой сон. Но когда я проснулась, то Ника была рядом.

— Вставай, Тильда! — весело сказала она. — Надо сказать, у тебя на редкость крепкий организм, несмотря на недоедание. Впрочем, если хочешь, я принесу поесть… чего-нибудь легкого, да?

Я кивнула. Да, я снова была голодна.

Потом Ника снова с удовольствием наблюдала, как я поглощаю булочку с творогом, запивая ее молоком (о таком роскошестве мне прежде и мечтать не приходилось).

Когда с едой было покончено, сестрица Ника сказала:

— А теперь я тебя искупаю…

Что это было за купание! Что за удовольствие! Подумать только — я принимала ванну, как очень знатная и богатая госпожа. Но, думаю, даже богатые не могли себе позволить подобного… Я села в просторную белую лохань, и из трубочки на ее краю потекла вода, причем чудная такая, с приятно щекочущими искорками. Теплая, почти горячая! При этом нигде не наблюдалось ничего, похожего на печку. Ника что-то налила в лохань, и вся вода покрылась пышной приятно пахнущей пеной, и в ней тоже вспыхивали и гасли разноцветные искорки… Затем сестрица взяла белую штуку, которую назвала «мочалкой», и принялась меня тереть. После этого она помыла мне голову какой-то густой жидкостью, пахнущей медом и цветами. Я чувствовала себя настоящей принцессой…

Каким блаженным было ощущение чистоты! Ника завернула меня в большое белое полотенце, невероятно мягкое и пушистое.

— Ах, какая же ты красавица! — сказала она, расчесывая меня, сидящую на обитом атласом пуфике, перед большим зеркалом в серебряной раме. — Какие прекрасные платиновые локоны!

Я в это время разглядывала себя. Зеркала у нас там, дома, были роскошью. Собственно, я плохо представляла, как выгляжу. Но, увидев впервые свое отражение, я будто бы знакомилась сама с собой. Неужели эта румяная девочка, похожая на дорогую куклу — я⁈

— Подожди, сейчас мы тебя еще приоденем! — сказала Ника и направилась к шкафу. — Я уже заранее об этом позаботилась… ну, посоветовалась кое с кем…

Когда я увидела одежду, что была для меня приготовлена, то просто потеряла дар речи. Это не был наряд принцессы, с пышной юбкой и каскадами кружев. Это не было платье богатой девочки, с рюшами и бантами. Я увидела довольно короткую клетчатую юбку, довольно яркую, в синих тонах, с отчетливыми складками, и светло-голубую… я бы назвала это рубахой, но Ника сказала, что это блузка. Все это было сшито непонятным способом из какого-то чудного легкого материала и казалось простеньким, но в то же время дорогим. В моем мире такое, конечно, не носили, но я без сомнений принялась одеваться, понимая, что тут должна выглядеть так, как и другие обитатели этого места. Надо сказать, что к комплекту прилагалось то, что Ника назвала словом «трусики» — я сразу сообразила, как их надеть.

Удивительно, но все оказалось мне впору, словно хороший портной заранее снял все мерки. Впрочем, этому я уже не удивлялась, постепенно привыкая к здешним чудесам.

— Ах да! — подняла палец моя приобретенная сестра. — Еще обувь… Думаю, тебе понравятся туфельки! У нас тут тепло, так что теплая обувь и вовсе ни к чему, но если вдруг понадобится, то без проблем…

Она нова нырнула в шкаф и достала туфельки… Что за прелесть это была! Наверняка ни у одной богатой девочки не было ничего даже приблизительно похожего! Светлые, с мягкими ремешками, сделанные из такой мягкой кожи, что они даже не ощущались на ноге! Каждая туфелька была украшена маленьким бантиком.

— Ну красотка! — Ника показала большой палец, очевидно, означавший одобрение. — Ну что, пойдем изучать новый мир?

— Пойдем! — весело согласилась я и, не выдержав нахлынувших чувств, бросилась ей на шею, чтобы благодарно расцеловать. Ах, как это, оказывается, хорошо, когда есть кого любить!

1 5 января 1995 года, 1 4 : 0 5 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сижу, понимаешь, никому не мешаю, зевая, починяю примус, то есть занимаюсь текущими рутинными делами, одним глазом поглядывая на Киев. А там, как свинья в своем загончике, когда хозяин уже точит нож, волнами ужаса исходит месье Кучма, пока еще президент всея Украины. Обложил я его со всех сторон, так что только бежать или сдаваться, но этот персонаж не может решиться ни на то, ни на другое. Еще через два дня по времени Основного Потока должно случиться катастрофическое землетрясение в японском городе Кобе, но там пока тихо. То есть, по данным орбитального геофизического сканирования, концентрация напряжения в земной коре уже назрела, но никаких признаков того, что в ближайшее время состоится разрядка выстрелом, пока не видно, а значит, масштаб бедствия только увеличится.

И в этот, прямо сказать, непатетический момент от адмирала Гая Юлия поступили сообщение, что совсем рядом, примерно в миллионе километров от нас, из подпространства вывалилось нечто громадно-несуразное, массой даже побольше, чем у «Неумолимого». И первое, и второе говорило о том, что это кто угодно, но только не эйджел. При этом никаких промежуточных внутрисистемных прыжков неожиданный гость не совершал, а его позывные читаются как абракадабра, в которой понятны только название компании-владельца и совпадающий с ней код государственной принадлежности — реликт тех времен, когда в Галактике было две римских империи, Старая и Новая.

Немного помолчав, Гай Юлий добавил, что, судя по всему, этот корабль выбросило с таких поздних времен, когда Неоримская империя окончательно распалась и стала историей, а маленькая собственная государственность проросла в каждом секторе и даже на каждой планете, в каждом углу, как в дикие времена. Например, для него название «Торговый дом Гиллонов и Калидов» на позиции кода государственной принадлежности выглядит дико и неприемлемо.

В ответ я заметил, что этот самый торговый дом, собственно, может владеть целым сектором и быть для его жителей хозяином жизни и смерти. Были в англосаксонской фантастической литературе такие страхи и даже мечтания об отдаленном весьма несветлом будущем. А неоримская цивилизация с англосаксонской если не родные сестры, то как минимум кузины, так что лично для меня в предполагаемой картине того мира нет ничего неожиданного. Наглядный пример подобного взбрыка — Американский Корпоративный Директорат в мире императрицы Ольги Владимировны. И вообще, прежде чем разговаривать разговоры на общеполитические темы, необходимо выяснить назначение данной посудины, а пока привести в полную боеготовность и «Неумолимый», и «Длинные мечи» сопровождающей эскадры. Крупный даже для «Неумолимого» корабль неизвестного назначения прямо за орбитой Луны — это слишком близко для беспечного поведения.

Тогда же, открытое космическое пространство в шестистах тысячах милях от планеты Земля, борт одноразового колонизационного транспорта SSPNCD - TR 6 A −511*

Примечание авторов: SSPNCD — аббревиатура латинского обозначения типа корабля: sub spatum promptu navis coloniam deductam, то есть подпространственный одноразовый колонизационный корабль. TR6A — кодовое обозначение проекта. 511 — порядковый номер корабля.

И адмирал Гай Юлий, и капитан Серегин оказались правы до…надцатого знака после запятой. Корабль, выпавший из двести первого века христианской эры (пять тысяч лет после «Неумолимого»), принадлежал транспланетарной коммерческой структуре, уже много сотен лет назад присвоившей себе государственные прерогативы. Для жителей подчиненных территорий, не являющихся его акционерами, этот некогда торговый дом был не просто властью, единственным работодателем и монопольным поставщиком товаров и услуг, а непосредственным хозяином-владельцем. И даже крайне небольшая для такого размера живая команда колонизационного транспорта числится собственностью компании, а не вольнонаемным персоналом. Капитализм, сросшийся с рабовладением до состояния сиамских близнецов, на местности выглядит жутко и отвратительно.

Конкретно этот корабль был построен для реализации проекта по реколонизации Старой Земли. Еще за сотню лет до этого торговый дом Гиллонов и Калидов по всем правилам приобрел у Конфедерации миноритарную долю в лицензии на эту планету, после чего зафрахтованный на стороне флот кораблей-мусорщиков «съел» ее кольцо и очистил ближние и дальние окрестности от космической пыли и прочего мусора. Еще несколько десятков лет потребовалось для того, чтобы успокоились атмосферные процессы и началось таяние ледников. Когда Старая Земля стала минимально пригодной для обитания хотя бы в тропических широтах, к ней направили большие колонизационные транспорты, одним из которых и был злосчастный SSPNCD-TR6A-511. Каждый транспорт был рассчитан на путешествие в один конец. Каждый, помимо специального оборудования, нес на борту миллион специально выращенных гипнопедически обученных и кондиционированных молодых женщин-колонисток в сохраняющем сне, а также генетический банк для их последующего осеменения.

Сохраняющий сон — это не так технически сложно и громоздко, как криогенная заморозка, и в то же время в нем перевозимый контингент можно паковать даже с большей плотностью, чем в холодильные камеры. Оборудование для индивидуальной подачи кислорода в маски и внутривенного кормления куда компактнее криогенных установок и помещений для заморозки и разморозки тел. А на колонизационном транспорте учтен каждый кубометр герметизированного пространства и каждый килограмм перевозимой массы. При этом особенно не приветствуется все то, что после разборки корабля нельзя будет использовать при колонизации планеты. Поэтому энергетические преобразователи на одноразовых колонизационных транспортах многочисленные и малогабаритные, а также качественные, рассчитанные на длительную эксплуатацию, но вот гипердвигатели — короткоресурсные, способные выполнить не более сотни прыжков. И так со всем прочим оборудованием.

Что касается самих колонисток, то они тоже были предназначены для длительной эксплуатации в самых тяжелых условиях. Когда-то на закате Империи из семей патрициев начали отнимать лишних девочек и отдавать их в специальные учебные заведения закрытого типа для дальнейшего применения по военному назначению. Никого свободного выбора, лишь голое принуждение с кондиционированием. Потом в Галактике случилась своя великая буржуазная революция, и всех патрициев на воле просто перебили*, а подневольных девиц-патрицианок объявили государственной собственностью и начали разводить для разных надобностей правящего класса. Имея примесь крови светлых эйджел, патрицианки жили в два раза дольше, почти не болели и легко поддавались гипнопедическому обучению. Поэтому в качестве регулярно заменяемого квалифицированного трудового ресурса они были предпочтительней представителей простонародья, быстро перешедшего на положение охлоса, ничего не производящего, но исправно потребляющего хлеб и зрелища**. Потом охлос выродился и вымер, а потомки патрицианок заняли при буржуа-акционерах ту же нишу, что горхи и сибхи в цивилизации Кланов Эйджел. И разводили их так же, на специальных фермах, и так же, без малейшей моральной судороги, утилизировали по достижении полного износа.

Примечания авторов:

* Как такое бывает, показала Великая Французская Революция, утонувшая в отрубленных головах дворян и прочих подозрительных.

** А вот тут надо посмотреть на Североамериканские Соединенные Штаты, где потомственные безработные поколениями сидят на пособиях и продовольственных талонах.

Управление колонизационным транспортом по большей части осуществляли псевдоличности, для которых это был полет в один конец, как и для их корабля. На верфи их в главный компьютер проинсталлировали, после прибытия к месту назначения перед выключением компьютера их сотрут, чтобы, уже на поверхности, проинсталлировать туда псевдоличности других специалистов. Если к живым людям у владельцев корпорации отношение утилитарно-потребительское, лишь с малой толикой остатков христианской морали, то псевдоличности — это всего лишь сверхсложные программы, с которыми и вовсе незачем церемониться.

Живая команда ограничивалась всего десятью штатными единицами: командиром, старшим помощником, тремя вахтенными офицерами, главным инженером, связистом, казначеем и врачом. Судьба этих людей (тоже, кстати, постпатрицианского происхождения, только мужского пола) была гораздо более благоприятной, чем у псевдоличностей: как раз из них планировалось сформировать руководящий состав колонии. Ну а в полете в их обязанности входило скорее присутствие на своих постах, чем какая-либо активная деятельность по управлению кораблем, потому что всю работу за них делали псевдоличности. Принимать управление на себя живая часть команды должна была только в критической ситуации, и каждый из них молился, чтобы такой момент никогда не наступил.

И вот после выхода из финишного прыжка навигатор из псевдоличностей заявил о полной утрате ориентировки и любезно (то есть ехидно) предоставил возможность живому коллеге разбираться с ситуацией. А тот тоже в полном ступоре. Вот она — Старая Земля, окутанная кислородно-азотной атмосферой в завитках облаков и вполне узнаваемая по очертаниям материков, а вот все остальное не лезет ни в какие ворота. Во-первых, положение планет в солнечной системе никак не соответствует имеющейся лоции. Во-вторых, той же лоции не соответствует положение ключевых звезд-сверхгигантов, использующихся для межзвездной ориентации. В-третьих, цель их путешествия не безжизненно-пустынна, а весьма густо населена, а электромагнитный эфир вокруг нее не безмолвен, а заполнен множеством сигналов на всех частотах. И, наконец, в-четвертых, самое главное — на средневысотной орбите над планетой ужасной тенью завис громоздкий древний имперский линкор планетарного подавления типа «Разрушитель», а рядом с ним, будто так и надо, парят три дальних крейсера темных злодеек.

Последние «Разрушители» остались только в базах данных пять тысяч лет назад, темные злодейки сгинули с лика Вселенной еще раньше — но вот же их корабли прямо по курсу, и вместе с имперским линкором нагло смеются над здравым смыслом. Такого не может быть, потому что не может быть никогда — но оно есть, и это сводит живых членов команды колонизационного транспорта с ума. Псевдоличности оказались покрепче, так как на их мышление не влияли внезапные выбросы адреналина и прочая химия организмов, но тоже пребывали в недоумении.

И как раз в этот момент псевдоличность-связист сообщил, что с линкора имперским военным кодом передают приказ лечь в дрейф и приготовиться к приему досмотровой партии.

Героев среди рабов, применяемых по гражданской части, не бывает в принципе, поскольку их не кондиционируют на сопротивление до последней капли крови. Военные — это совсем другое дело, но на колонизационных транспортах такие не присутствуют. Пираты, едва завидев эту огроменную колымагу, сразу машут рукой: мол, проходите мимо, одноразовые, мы вас не тронем, добычи с вас самый мизер, а вот хлопот не оберешься. Поэтому командир транспорта, среди людей носивший имя Гней Кальпурний, а в компьютерах числившийся под длинным заковыристым номером, махнул рукой и сказал:

— Передай, что мы сдаемся, подчиняемся превосходящей силе и не будем оказывать сопротивления. Все, что угодно, лишь бы нам объяснили, что происходит.

Два часа спустя, там же

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Безымянный одноразовый колонизационный транспорт Галактической Конфедерации Свободных Систем произвел на меня самое гнетущее впечатление. Это тоже полночь человечества, только ночь полярная или даже вечная, потому что общество людей, низведенных до положения биороботов, не способно изменить себя даже путем вооруженного восстания. Нужно тащить сюда Маркса с Энгельсом, а также обоих Ильичей, и тыкать, тыкать, тыкать носом в разновидность химически чистого капитализма, из которой уже не будет выхода — ни хорошего, ни даже плохого.

И команда этой лохани, включая командира, тоже состоит из кондиционированных рабов, а потому при виде лица, облеченного властью, трясется подобно осиновому листу. У каждого на шее справа, прямо под челюстью, вытатуированы личный номер и имя, данное при рождении в репродукционном центре. Однако никаких маточных репликаторов, как в некоторых фантастических романах, при этом не используется. Живые репликаторы, как в Царстве Света и мире Содома обходятся дешевле и проще в обслуживании. Прямо-таки напрашивается обобщающее заключение, что такие явления не случайны и имеют причиной алчную природу человеческой натуры, если ее порывы не сдерживаются моралью и суровым законом.

Кстати, когда членам команды на хорошей латыни объяснили, что с ними произошло, кто приложил к этому свою Волю и какие у этого события будут последствия, то узнав, что связь с прошлым миром разорвана окончательно, все они выдохнули с каким-то даже неприличным облегчением. Специалисты они все достаточно компетентные, каждый отлетал на кораблях компании по двадцать стандартных лет и напоследок, в связи с неполным износом организма, получил назначение в этот последний колонизационный полет. Но вот полноценными людьми им стать только предстоит: ограничения кондиционирования в процессе перевоспитания в коллективе себе подобных следует снимать поэтапно, а иначе вместо человека получится дикий зверь, которого внезапно выпустили из клетки.

Девицы-колонистки — это совершенно другое. Посмотрел я на них, мирно спящих в своих ящиках, и пробила меня какая-то щемящая жалость, как во время оно в репродукционных лагерях Царства Света. В питомниках мира Содома это ощущение было не таким острым, хотя уже обращенных остроухих я сразу же принял как часть свой сущности бога священной оборонительной войны. А тут не воительницы, а труженицы, предназначенные для долгой беспросветной жизни, по истечении которой их подвергли бы утилизации, как и любое изношенное оборудование. Вот только куда их применить, я ума не приложу.

«Ну ты даешь, Серегин, — вздохнула энергооболочка. — Тебе Метрополию поднимать надо, строить школы, больницы, заводы и целые города, прокладывать дороги там, где были только направления, и все это сразу, чтобы завтра было лучше и краше, чем вчера. Тут тебе в одном экономичном флаконе прислали обученный для таких дел контингент при полном комплекте техники цивилизации пятого уровня, а ты еще спрашиваешь, куда их применить? Если тебе под руку положили топор, то воспользуйся им наконец, а не задавай дурацких вопросов».

«В первую очередь, — подумал я, — мне следует отогреть их несчастные души, чтобы эти девочки почувствовали себя полноценными людьми, а не разумными придатками к машинам. Все остальное у меня сделается само собой в силу установленного порядка вещей».

«Человеколюбивый ты наш душеотогреватель… — съехидничала энергооболочка и тут же серьезным тоном добавила: — Хотя, должна признаться, получается у тебя это довольно неплохо. Верные твои, вне зависимости от расы, пола и вероисповедания преданы тебе душой и телом, а если хоть кто-то скажет что-нибудь против — кинутся и разорвут как Тузик грелку. Вот только неоримлян к твоему новому контингенту нельзя подпускать и на пушечный выстрел. По работе и вне ее эти девочки должны контактировать только с твоими Верными русско-советского происхождения и ни с кем больше, иначе никакого возрождения душ у тебя не получится».

«Ну, это не бином Ньютона», — подумал я в ответ и уже вслух на хорошей латыни сказал:

— Господин мой Гней Кальпурний, в этом мире ваш корабль вместе с его грузом мне совершенно не нужен, поэтому вам предстоит еще один прыжок, на этот раз поперек плоскостей событий до мира моей Метрополии, после чего вы окажетесь там, где любому из вас найдется самое лучшее применение.

Навигатор-человек, в силу привычки раба «не высовываться», промолчал, зато навигатор-псевдоличность вставил свои пять сестерциев:

— Но, господин Сергий, мы не умеем совершать прыжки поперек плоскостей событий, только вдоль! Наша наука считает, что управлять кораблем за пределами единственного доступного нам слоя попросту невозможно.

— Мнение вашей науки для меня неважно, — ответил я. — Через некоторое время сюда доставят приставку к навигационному оборудованию, которая сама совершит прыжок, в это время вы должны только держать руки за спиной и ничему не мешать. И еще, господа мои из машины, должен сказать, что я не планирую ни выключать ваш компьютер, ни подвергать вас процедуре деинсталляции. Если вы будете вести себя правильно, то обретете все права свободных людей из плоти и крови. Чтобы вы поняли, что это значит, я уже распорядился открыть вам прямой канал связи с такими же, как вы, псевдоличностями моего флагманского линкора, чтобы те рассказали вам свою историю. На этом у меня все. Счастливо оставаться, надеюсь, что мы скоро увидимся в другом, более приятном месте.

Сразу после этого разговора я отстранил живой экипаж от исполнения обязанностей, оставив на месте только врача, которому уже в мире моей Метрополии предстояло выводить из сохраняющего сна колонисток-медиков, после чего покинул борт этого летающего Ноева Ковчега в полной уверенности, что с ним теперь все будет хорошо. Не успеет команда серых закончить монтаж приставки, как местные псевдоличности, разагитированные Гаем Юлием и его товарищами, обратятся в моих Верных, и в имперском флоте на одну единицу станет больше. Когда мы выйдем в Галактику, то после радикальной модернизации транспорт такой грузоподъемности будет нам очень кстати.