Хоронили маму на следующий день. Гроб вынесли во двор и поставили на стулья. Лицо покойницы предупредительно скрыли белой вуалью. Мы подошли по очереди к гробу и, положив руки на саван, на мамины ноги в туфлях, прощались. Ленка тихонько подвывала, Светка гладила сестру по плечу. Тетя Тоня подошла к гробу и, гладя рукой саван, приговаривала ласковым голосом, словно успокаивая покойницу: «Бедненькая моя-то… Ну ничего, рядом с отцом тебя положим и с сыночком моим… Не одна там будешь лежать». Подходили сельчане. Со скорбными лицами они прикасались к ступням мамы и отходили. Отец стоял у изголовья и весь дрожал, силясь удержать слезы.

После прощания, гроб закрыли крышкой и погрузили в кузов ЗИЛа. Мы расселись вокруг него и всю дорогу держались за красную крышку. Ехали вкруг деревни, так как после дождей наша улица была затоплена, и мы опасались застрять в какой-нибудь луже. Но так лучше: я думала о том, что мама последний раз может «посмотреть» на деревню, где прожила всю жизнь.

Мы медленно двигались по неровной дороге, а я смотрела на поля за деревней, за застывшие вдалеке леса, на жмущиеся друг ко другу волнистые горы. Я почти физически ощущала, что душа мамы стояла за моим плечом и смотрела на все это вместе со мной. И ее печальная любовь к этому унылому пейзажу, к этим низеньким соснам и лиственницам, к вековым тополям за Витимом и маленьким березкам на горе Цыганке, теплом ложилась на мои плечи, проходила через сердце и омывала душу. Я чувствовала, как она прощается со своей землей…

***

На следующий день мы пошли на кладбище, навестить ее. Тихий кладбищенский лес бережно охраняет сон навсегда усопших, смотрит на пришедших живых и иногда в ветвях его деревьев, зашумит ветер, словно это сам лес предупреждает: «Тише тут…». Солнце падает на черные плиты, на деревянные кресты, на фотографии, лица на которых навсегда застыли в счастливой улыбке.

Мы шли по узкой дорожке деревенского кладбища. Я и мой отец Дмитрий впереди. Позади мои младшие сестра Света и Лена, еще дальше дядя Толя, тетя Тоня и их дочь Наташа.

Мамина могила в конце кладбища. Мне кажется, что это удачное место – никто ее там не потревожит. Тихо и спокойно ей там лежать. Еще издалека я приметила зеленые венки с черными лентами поперек, искусственные цветочки, прикрывающие черную, еще свежую землю. И вот что – то там алеет на середине холма, горит ярко и насыщенно, словно костер, выделяясь среди неживых цветов. Мы с отцом первые подошли к могиле. У отца тут же начали слезиться глаза, седая всклокоченная голова мелко задрожала. Я взяла его под руку.

– Ты погляди – ка!.. – Тихо воскликнул он. Подошли Света и Лена и тоже ахнули.

– Ничего себе!

– Какая красота!

Я смотрела на могилку матери и улыбалась. На холме могилы за ночь расцвели двенадцать роз. На похоронах, я бережно высадила их во влажную почву, бутоны были продолговатыми, тесно сплетенными у сердцевин и, мне казалось, что без воды они погибнут. Но спустя сутки бутоны раскрыли свои лепестки богато и щедро, и закрыли своей темно-алой беззастенчивой красотой могильную землю. Я подошла ближе к памятнику и, сев на корточки, прикоснулась рукой к влажным лепесточкам. Невероятно, не единой червоточинки, не единого пятнышка на этих цветах.

– Понра – а – вились ей цветочки, понра – а – вились, – печально и радостно протянула тетя Тоня. Глаза ее были красными от слез, а на лице лежала светлая тень примирения. Наташа обняла ее за плечи. Света и Лена встали рядом с отцом, а дядя Толя прислонился плечом к дереву и задумчиво смотрел на могилку.

И всем нам, я это чувствовала, стало утешением это маленькое событие, эти двенадцать прекрасных роз, расцветших на земле, принадлежащей мертвым. Они словно говорили, что все течет и все меняется, все имеет начало и все имеет свой конец, и только одно важно сейчас – мир жив несмотря ни на что и жизнь несмотря ни на что идет дальше.