13 августа. 11:30

О том, что мамы не стало мы узнали 12 августа, спустя пять суток после ее исчезновения. Дело было так: из отдела полиции мы поехали в местный супермаркет, чтобы закупиться необходимыми вещами и продуктами. Ленка, сразу убежавшая на второй этаж за фонарями, задержалась там, а я, набрав в корзину все необходимое, стояла на кассе и разговаривала с Антоном. Краем уха я услышала, что у Бойко зазвонил телефон. Он взял трубку и отошел на некоторое расстояние. Через полминуты, когда кассирша отсканировала мои продукты и на дисплее банковского терминала высветилась сумма, которую я должна была оплатить, он вернулся и позвал меня по имени:

– Татьяна! Мне передали, что нашли вашу маму. Она умерла. Примите мои соболезнования…

Коротко, быстро и четко проговорил он. Так четко, что все слова можно было видеть по слогам и буквам. Ни одна буква не спряталась, не смялась, ни одно слово не сбежало – ничего не осталось скомканным для слуха. Ни к чему не придерешься и не попросишь – «Повторите, что вы сказали? Я не расслышала».

Я стояла на кассе и, отупев, смотрела на командира Бойко. Он отвел взгляд и подозвал своих парней. Я отвернулась и посмотрела на молоденькую кассиршу.

– Три тысячи семьсот два рубля, – тихо напомнила она.

Я молча рассчиталась, собрала в пакет продукты и увидела, как со второго этажа по широкой лестнице спускается младшая сестра. В руках она несла электрический фонарик. Перехватив мой взгляд, она громко крикнула мне:

– Такой подойдет? Только один был.

Я кивнула: «подойдет» и пошла ей навстречу. Ленка остановилась на середине лестницы и внимательно посмотрела на меня. Видимо, что-то в моем лице выдавало услышанную от Бойко новость.

– Ты че?.. – спросила она.

– Маму нашли… – выдохнула я. Ее брови удивленно взлетели вверх.

– Ура–а! Наконец–то!

– Подожди…Дело в том, что… Она умерла.

– Как?!

Ленка села на лестницу и зарыдала. Я схватила ее за плечи и начала успокаивать.

– Тихо, тихо… – говорила я. Заметив, что на нас глазеют люди, я потянула ее за плечи: – вставай, давай на улицу выйдем.

Рыдая, сестра встала. Когда мы выходили из магазина, краем глаза я увидела, как Антон взял на кассе, забытый мной, пакет с продуктами.

Дальше все было как во сне. Спасатели тянули нас в машину.

– Девчонки, садитесь в машину. Мы довезем вас до дома… – кажется несколько раз повторил Бойко. Мы сообразили и сели в «таблетку». По дороге Антон просил меня записать номера телефонов.

– Телефон Хандарова запишите, на всякий случай, – быстро говорил он. – Ну это тот майор. У меня еще есть телефон командира экипажа, ему завтра позвоните, чтоб узнать во сколько самолет…

Я машинально достала телефон и записала продиктованные номера. Внезапно я кое-что вспомнила и, перебив Антона, спросила:

– А что случилось? Где ее нашли? – обратилась я к Бойко. На этот раз он сел в салон, а водительское место занял Илларионов.

– Сказали, что утонула, – дежурно, не мешкая сказал он. Ленка, услышав это, снова заголосила. Я погладила ее по руке, успокаивая.

«Помолитесь богу воды. Хурал надо заказать – Усан Лопсон» – вспомнились вдруг слова шамана Солбона. Я горько усмехнулась: «Помог бог воды найти маму, помог». Посмотрела на Бойко.

– А вы уже не едете с нами?

– Нет, необходимость отпала… – ответил он.

Машина остановилась, я посмотрела в окно и увидела дом наших друзей Полинки и Виталика. Приехали. Спасатели попрощались с нами. Антон с сочувствием взглянул мне в глаза:

– Все будет хорошо!

Я кивнула. Он легонько пожал мою руку.

Мы зашли с Ленкой во двор. На входной двери висел замок. Я вспомнила, что утром Полина и Виталик говорили, то собираются на медосмотр. Значит, ушли и ключи оставили под крыльцом. Я нащупала ключ под деревянной доской и открыла дверь. Вошли в дом. Не разбирая пакет, я опустила его возле порога и прошла на кухню. Там мы с сестрой сели друг против друга.

Так тихо и сумрачно внутри дома. В хорошее время это уютная, располагающая к отдыху обстановка. В плохое – это умело подобранные декорации. Тишина для того, чтобы слышать собственные мысли.

Я у стены, Ленка напротив. Ее веки припухли от слез. На ее бледном лице резко выделялись покрасневшие, словно воспаленные губы. Она бездумно смотрела в окно, за которым щедро светило солнце, ворковали голуби, собирающие во дворе крохи. Белый оконный тюль пропускал солнечные лучи и те лежали на оцарапанной, затертой столовой клеенке, на которой угадывались бледные надписи – «Paris», «London». Париж, Лондон… «Лондон – Париж, голуби вверх, блики крыш…» – Совсем не кстати заиграла в моей голове старая песня. Тут же память выудила откуда-то серый кассетный магнитофон, стоявший на журнальном столике у старого платяного шкафа. Кусок выкрашенных половиц, в которых местами обнажено дерево. Стена, выбеленная разведенной с синькой известью. Белые крошки на ней – не растворенная известь. Прикасаешься к этой стене – прохладная.

Утро. Мы сайгаками бегаем по дому: я с веником и совком, Светка гремит посудой в тазу, Ленка, еще совсем маленькая, просто бегает и смеется, попадается по веник, хватает пухлыми ручками мои ноги и висит на них. Отец на очередной работе, а мама ушла в магазин и велела к ее приходу прибрать дома. «Ло–ондон – Па–ариж!..» – орет из динамиков магнитофона…

…Ленка снова начинает плакать. А я не могу плакать. Уже час прошел, как мы узнали, что мама умерла, но я не могу заплакать. Слезы застыли в груди и не двигались. Я словно окаменела.

«Хоть нашлась и на том спасибо. Спаси–и–и–бо!». – Ползает змеей в черепной коробке идиотская мысль. Кого благодарить? За что?

«Уж лучше так, чем неведение!». – Взбунтовалась мысль.

Как? Вот так?! Можно ли так о матери?!

«Хоть нашлась… Людей порой годами не могут найти! Годами! Так и свихнуться можно!».

Но ведь пока ищут, есть еще надежда…

«Не надежда это вовсе, а сплошное мучение!».

Надежда!

«Мучение! Желание отодвинуть истину!».

Бред!

«Не зря голубь-то на балконе умер!» – проорало в голове Женькиным голосом. Да, вероятно. Был же знак, был. Почему не обратила внимания на него? Почему не поехала к маме в деревню? Может быть, ничего бы и не произошло.

«Значит, так было предначертано!»

Я встала со стула и начала ходить из угла в угол, чтобы разогнать дурные мысли. Ленка из–под опухших век бросила на меня вопросительный взгляд.

Резко зазвонил телефон. Ленка вздрогнула, подняла телефон со стола.

– Света звонит.

– Дай… Алло?

Светка рассказала о том, кто нашел маму и о том, что завтра ее тело заберут на вскрытие в Багдарин. Я не сразу поняла, что именно она имела ввиду, поскольку никогда не сталкивалась с вопросом «посмертных процедур».

– В каком смысле, заберут? Зачем?! Ты же сказала, что мама утонула. А что, при утоплении вскрытие делают?

– Ну вообще да. Если человек умирает не от естественных причин, то вскрытие обязательно.

Ленка, уловив обрывки диалога, вскочила со стула и подбежала ко мне.

– Что случилось? – встревоженно зашептала она. «Погоди!». – Махнула я ей.

– Ну заберут… Но они же потом обратно ее привезут, правильно? – неуверенно предположила я.

– Ни фига! – обрубила Светка. – Таня, обратно ее самим надо будет забирать! Понимаешь?! Они заберут, а нам надо будет ее как-то вывозить оттуда!

У меня вдруг закружилась голова и я опустилась на палас. Ленка приземлилась рядом и прислонилась головой к трубке телефона, чтобы слушать. Я возразила:

– Да нет, не должно быть так. Как они так сделают? Раз они заберут ее, то и обратно, наверное, привезут.

– Ты что? Вспомни, как я бабку Дашу забирала? А? – крикнула в трубку Светка.

Лет восемь назад, когда я училась в институте, умерла бабка Дарья, тоже отцова сестра. Было ей около семидесяти лет. Дарья Семеновна страдала повышенным давлением и однажды, болея, она вышла из дома на улицу и там упала. Упала на лицо и перед смертью расшибла в кровь нос. Нашли ее на улице, спустя пару часов, а тогда зима была, поэтому полицейские приехали уже через пять часов после ее смерти и увезли труп на вскрытие в Багдарин. Светка тогда жила со своим первым мужем Батохой в Багдарине. Отец позвонил ей и сказал: «Вот, Света, Дарью увезли на вскрытие, придется тебе ее привезти в деревню». «Как я повезу?»– Удивилась Светка. «Ну вот так… Ничего не поделать, из родственников только ты в Багдарине». Батоха и Света наняли водителя с машиной, забрали тело Дарьи Семеновны и повезли в деревню. Хорошо, что была зима и добрались они тогда за семь или восемь часов. Но Светка до сих пор с ужасом вспоминает ту поездку. И это понятно: каким должен быть человек, на которого такое событие не произвело бы впечатление.

– Тогда была зима, а сейчас лето. Как мы повезем ее?! – сказала я. – Да бред это! Все же прекрасно понимают, какая дорога. Точнее, что сейчас вообще нет дороги!..

Светка зло выругалась:

– Да всем пофиг на наши дороги! Как ты не понимаешь?! Им надо забрать – они и заберут! В общем, смотри… Попробуй ментам позвонить и попросить, чтоб патологоанатом сам прилетел в деревню. Так намного проще будет.

Надежда затеплилась в груди.

– Ну да, отличная идея. Сейчас тогда сразу и позвоню. Жди!

Я пересказала Ленке суть разговора, хотя по большей части она уже услышала. «Что за ужас!». – Воскликнула сестра и снова начала всхлипывать. Я набрала номер отдела полиции. Когда трубку взяли, попросила к телефону майора Хандарова, мне ответили, что он отлучился по делам. Я вспомнила, что его личный номер мне дал спасатель Антон и начала искать его в телефоне. Предвидел что ли!

– Але! – раздался в телефоне знакомый голос. Глубоко вздохнув, я решительно заговорила:

– Добрый день, это Татьяна! Мы сегодня говорили насчет моей матери…

– Откуда у вас мой номер? – перебив, сухо поинтересовался он.

– Дежурный дал! – соврала я и заторопилась. – Вы же уже знаете, что маму нашли? Так вот, нам сказали, что будет вскрытие…

– Ну, все правильно сказали. – грубо бросил он.

– А вы ее с собой завтра заберете?

– Конечно.

– А это обязательно? Ну… это вскрытие?

– Конечно. В обязательном порядке изымаем тело и транспортируем в морг. Потом заберете…

– А как мы заберем? – растерялась я.

– Ну как, как?.. – Хандаров стал заикаться. – Как обычно забирают… Послушайте! Ну взрослые люди же?! Что за дурацкие вопросы вы задаете?! – вскричал он. На заднем фоне были слышны шумы, видимо, майор куда-то ехал. Я разозлилась:

– Да нормальные вопросы! Как мы ее домой-то повезем?! Вы же прекрасно знаете про наши дороги! Живые люди неделями не могут туда добраться! Неделями! А как мы мертвого человека повезем по такой жаре?! – проорала я в трубку. – Вы понимаете?! Я себе, например, этого даже представить не могу!

– Не кричите! Успокойтесь! – стальным голосом приказал Хандаров. – Я что могу сделать? Такой порядок!

– Хорошо, порядок!.. Скажите тогда, а, может быть, вы сами привезете завтра патологоанатома, чтобы он на месте?..

Хандаров оборвал меня:

– Это невозможно.

– Почему?! – воскликнула я, снова закипая и готовя гневную речь.

– Потому что у нас нет своего патологоанатома, – буднично ответил он.

– Как это нет? Во всем районе нет своего патологоанатома?

– Нету.

– Ну подождите… А как тогда?..

–Завтра привезем тело в Багдарин, отсюда на машине отправляем в Сосново–Озерск. Там единственный патологоанатом на два района, – с расстановкой проговорил Хандаров. Шумы на фоне утихли, видимо, майор остановился, так что каждое его слово громко и четко, словно пули, всаживались в мою голову. Телефон соскользнул с руки и упал на пол. Ленка схватила его и подала мне.

– Подождите… Ведь до Сосновки триста километров… Вы шутите что ли? – забормотала я.

– О господи, – шумно вздохнул в трубку майор и насмешливо бросил: – Да какие тут шуточки, девушка! Честное слово, вы как будто вчера родились! Всегда так было, умершего увозят на обязательное вскрытие, потом родственники забирают!

– Это я поняла! Мне другое непонятно – как мы повезем тело обратно, если у нас нет дорог?!

– Я что могу сделать?! – гаркнул в трубку майор. – Мы только выполняем свою работу! – сменив тон, он отчеканил: – Все, извините, мне пора. И попрошу больше не звонить на личный номер. Звоните на работу! Всего доброго! – рявкнул напоследок Хандаров и бросил трубку.

Все вокруг заходило, задвигалось. Сервант качнулся и хотел уже завалиться боком. Я бросила телефон и с силой потерла виски. Ленка начала раскачиваться на полу.

– Как мы ее с Сосновки повезем? – жалобно заныла она: – Они что там, все с ума сошли что ли? Это что за порядок?! Как мы повезем нашу маму домой?! Никто не согласится везти!.. О–о–о!

– Тихо, тихо, тихо! – разозлилась я. Ленка затихла и сидела с перекошенным от горя лицом. Как ни странно, но ее рев заставил меня успокоится и взять себя в руки.

– Надо в деревню позвонить.

Я взяла телефон и набрала номер тетки Марии. Трубку подняла Света. Как можно спокойнее я пересказала ей разговор с Хандаровым. Тогда Светка сказала, что позвонит в поселковую больницу, вспомнив, что этот патологоанатом несколько раз приезжал на вскрытия умерших и возможно в больнице остался его телефон. Она намеревалась дозвониться лично до него и попробовать договориться с ним, чтобы завтрашним рейсом он прилетел в Усть-Джилинду. Мы с Ленкой стали ждать. Светка позвонила спустя полчаса. Ее известие было неутешительным.

– Нет, не хочет он ехать. Ни в какую не соглашается. Сказал, что у него много работы. Сказал, что теперь не выезжает в деревни, везите, тело, мол, сами. И никак его не заставишь, – убитым голосом поведала она.

– А ты ему сказала, что мы потом не сможем маму обратно увезти?

– Так он знает, что у нас самолет – годом да родом, вот и боится ехать. Чтоб не застрять тут…В этой дыре, в которой, ни в коем случае, нельзя умирать летом, – зло бросила она.

«В этой дыре, в которой нельзя умирать летом».

– М–да! – вырвалось у меня. Света горько заплакала в трубку.

– Ну что происходит–то? За что нам все это?! – зачастила она: – Я уже думала, ну все, нашли, слава богу… Ну дайте теперь похоронить-то по–человечески! Зачем мучить-то ее? Возить куда-то? Дайте спокойно похоронить!..

Слушая Светку, я физически ощутила, как над нами сгустилась темная злая энергия. Словно все эти дни злой рок витал над нами – сгущал напряжение, затем, играя, давал надежду. Потом снова висел над головой черной тучей, мучая долгим ожиданием новостей, потом снова давал призрачную надежду. Невидимый и злой, он натягивал струны нервов так, что, казалось, они вот-вот порвутся. И как только он это видел, снова отпускал, снова давал надежду. Потом ему надоело играть со всеми нами, и он отдал тело нашей мамы. И теперь снова он затеял злую игру.

– Придумаем что-нибудь… – произнесла я, совершенно не веря в то, что говорю.

– Что придумаем-то?.. – горько воскликнула Света.

– Ну все, все, – тихо сказала я, призывая ее успокоится. Внезапно мне пришла идея: – Может в прокуратуру сходить?

Светка зашмыгала носом.

– Может и вправду сходите?.. Я домой пока пойду… Отец там совсем бледный, как бы сам не помер от горя… Попозже приду еще, позвоню.

– Хорошо.

Я встала, подошла к холодильнику и, открыв дверцу, нашла воду. Попила. Ленка, не переставая всхлипывать, взяла свой телефон и черную сумочку. Мы вышли на улицу. Ленка шла как сомнамбула, тогда я схватила ее за руку и быстрым шагом мы двинулись в центр поселка в прокуратуру. Однако в здании кроме секретаря никого не оказалось, и где все работники и когда они будут, она естественно не знала. Пришлось возвращаться домой ни с чем.

Я не стала заходить в дом. Села на крыльцо, закурила. Сестра открыла дверь ключом, но тоже не стала заходить и села рядом. Она смирно сидела и молчала, даже не отмахиваясь рукой от табачного дыма. И я знала ее мысли. Обе мы понимали: что, если завтра мы вместе с полицией прилетим в деревню, как бы мы не сопротивлялись, они заберут маму с собой.

Кому-то из нас, скорее всего, мне, нужно будет лететь обратно в Багдарин. В аэропорту районного центра тело мамы переложат в машину, и мы поедем до Сосново–Озерска. Это пять–шесть часов по грунтовой дороге, по которой едешь и все косточки трясутся. Страшно подумать, что станет с маминым телом после такой дороги.

В Сосново–Озерске маму заберут в морг на вскрытие, которое делается два часа, как сказала, Света. Затем мне надо будет нанять машину, чтобы забрать тело мамы из морга и везти домой. Предположим, что машину я найду. Но что дальше? С Романовки я не смогу ее повезти в деревню, так как вездеход сейчас не пройдет реку Бутуй. Надо ждать, когда спадет река. Где ждать? Есть ли в Романовке морг? А если нет? Значит, нужно будет ждать в Сосновке. А, если потом, когда спадет река, я повезу ее на вездеходе, вдруг вездеход сломается по дороге, и мы застрянем в тайге на несколько дней? Что я буду делать в глухой тайге с мертвой мамой? Что от нее вообще останется, когда я, наконец, довезу ее до дома?

Если повезу маму в Багдарин, чтобы транспортировать в деревню самолетом, то все зависит от погоды. Вдруг начнутся дожди? Как тогда? Сколько придется ждать? Сколько, вообще, будет стоить перевозка самолетом? Да и вообще, возьмут ли в самолет такой груз? Что, если откажут, мотивируя тем, что самолетом транспортируют продукты в деревню? Голова гудела от вопросов.

Мозг лихорадочно работал, подсовывая не пойми откуда вынырнувшие воспоминания о давнем разговоре с кем-то о похожей истории. В какой-то затерянной деревне, как наша, умер человек и как требует закон, его повезли на вскрытие в районный центр. А обратно из-за отсутствия дороги несколько недель не могли вывезти и полуразложившееся тело несчастного пришлось хоронить в чужом для него поселке.

Нет, похоронить маму где-то на чужбине, этого никак допустить нельзя. А, если везти ее на вскрытие в Сосново-Озерск, то этот риск многократно возрастает. Никто – ни полиция, ни прокуратура, ни этот патологоанатом не обязаны помогать нам и вряд ли кто захочет…

Мысли мои прервала Ленка.

– Знаешь, что я подумала?

–Что?

Она замешкалась. Затем неуверенно произнесла:

– Может быть, мы снова позвоним в городскую администрацию?

И совершенно по–детски добавила:

– Путь они заставят этого вредного патологоанатома поехать в деревню.

Я невольно улыбнулась. «Заставят вредного патологоанатома». Точно, вредный. Я взглянула на Ленку, на ее еще детское лицо. Бедный ты мой ребенок! За что тебе такое? В девятнадцать лет думать о таких вопросах.

– Не знаю, – призналась я. – Это единственный патологоанатом на два района и вряд ли его могут, вот так просто, заставить куда–то ехать.

– Может, все–таки попробуем?

Ленка с мольбой смотрела на меня и я согласилась:

– Ладно.

Я повертела в руках телефон. Ленка, видя мои сомнения, хотела забрать его и сама позвонить.

– Да все, все, – звоню.

Я набрала номер и со страхом отсчитывала гудки. Наконец, трубку взяла секретарь и попросила объяснить суть вопроса. После моего сбивчивого рассказа, девушка сказала: «Подождите, я сейчас соединю вас со специалистом». В трубке зазвучала приятная мелодия. Через несколько минут мелодия прервалась и мне ответил взрослый женский голос.

– Алло!

– Здравствуйте, меня зовут Татьяна. Мы звонили вам пару дней назад и просили, чтобы вы посодействовали нам в поисках нашей матери.

– А, да, да. Помню такое. Ваша мама нашлась? – отреагировала женщина.

– Нашлась. К сожалению, она мертва.

– Примите мои соболезнования.

– Благодарю. Я сейчас звоню вам… Чтобы снова попросить у вас помощи…

– Я вас слушаю, какая именно помощь вам нужна? – с готовностью ответила женщина.

– Дело в том, что по закону обязательно нужно проводить экспертизу тела…

– Та–ак… – протянула она.

– У нас в районе нет патологоанатома. Только в Сосново–Озерске есть. И нам в полиции сказали, что маму заберут в Сосново–Озерск…

– Так, – снова повторила женщина, явно не понимая, в чем суть моей просьбы.

– Вся проблема заключается в том, что после вскрытия мы боимся не довезти ее до дома. Понимаете? – заторопилась я, вдруг испугавшись, что женщина не поймет меня.

– В каком смысле – не довезти? – спросила она.

– У нас нету дороги сейчас в деревню. Река из–за дождей стала большая и вездеход не пройдет по ней. Понимаете? А на самолете у нас нет регулярных рейсов в деревню.

– Та–ак, – уже озадаченно протянула женщина.

– Так вот, мы хотели попросить, чтобы вы… Помогли…, попросили патологоанатома поехать в деревню, чтобы там он сделал вскрытие. То есть, провел… Нас он, понятное дело, не слушает. Может быть, вас послушает…

– Так, еще раз, – перебила женщина. – Вы не хотите везти вашу маму на вскрытие… Куда там?..

– В Сосновку, – вставила я.

– В Сосновку, – повторила она. – Потому что боитесь, что обратно вы ее не сможете увезти?

– Да. Потому что нет дороги.

– Какой район у вас, напомните? – попросила она.

– Баунтовский.

– … Непростая, конечно, ситуация, – констатировала после недолгого молчания женщина и пообещала: – Ну хорошо, попробуем что-нибудь сделать.

– Спасибо! Спасибо вам большое! – горячо поблагодарила я ее.

– Ну пока еще не за что, – сказала женщина. – Но постараемся как-то помочь вам…

Женщина попрощалась и положила трубку. Снова появилась надежда. Снова злой рок отпустил наши нервы и дал небольшую передышку.

Слава богу, ситуация с патологоанатомом разрешилась. Я не знаю, что ему сказали: пообещали ли выплатить командировочные в двойном размере или повысить оклад, или предложили еще что-то такое, отчего он не смог отказаться, – так или иначе, но на следующий день он был в аэропорту.

После звонка в городскую администрацию мы с Ленкой пошли в центр поселка. Нужно было купить все необходимое для похорон. Венки и искусственные цветы мы выбирали довольно придирчиво. Ленка рассматривала разноцветные горы пластиковых цветов, отбирала из них наиболее пушистые и яркие. «Вот эти тюльпаны маме понравятся. И вот лилии тоже. Мама же любила лилии. Ромашки тоже надо. А вот этот венок какой красивый. Таня, посмотри, маме точно понравится…» – Горестно приговаривала она, разрывая мне сердце.

Проходя мимо цветочного магазина, я попросила Ленку подождать, и зашла внутрь. Там приметила розы и попросила продавщицу завернуть мне двенадцать роз. Продавщица сказала, что лучше взять одиннадцать, но я настояла на двенадцати. Мама любила цветы, но в деревне никогда не было роз.

Следующим днем, мы, наконец, вылетели в груженном под завязку самолете. Хандаров, Дыбенко, еще один в форме, фамилия которого мне неизвестна, патологоанатом – все мужчины стояли, держась за ящики с продуктами. Я, Лена, наша двоюродная сестра Наташа, которая накануне утром приехала из Читы, и медсестра жались друг другу на трех свободных сидениях в хвосте самолета.

Через сорок пять минут в маленькое окно иллюминатора я увидела деревню. Замелькали домики, прямоугольные дворы, извилистый Витим. В аэропорту на взлетной полосе гуляли две коровы. Самолет сделал еще круг, пока кто-то внизу прогонял коров за территорию. Наконец, приземлились.

Вышли из самолета. Местные мужики шустро разгрузили самолет и также вытащили наши с Ленкой сумки, ящик, венки. К нам подошел деревенский парень Миша Доржиев. По очереди обнял нас с Ленкой, выразил соболезнования и сказал, что отвезет нас домой.

Когда мы вошли во двор родительского дома у меня сработал рефлекс, выработанный за десятки лет. В голове пронеслась мысль: «Мама, наверное, что – то вкусненькое приготовила». И потом, в течение всего дня, готовясь к похоронам и решая самые разные вопросы, люди спрашивали: – «Хватит ли картошки на пюре или начистить еще? Сколько столов расставить в зале на поминки? А где у вас тут сито? Хватит ли водки на столы? Что там с могилой, готова ли?» И всякий раз стремительный ответ рвался наружу: «Почему у меня спрашиваете? Откуда я знаю! Спросите у мамы – она хозяйка этого дома!». Но вовремя осекалась. И каждый раз словно выныривала в реальность – мамы больше нет! И каждый раз волна боли накрывала грудь. Я чувствовала себя в этот момент, словно раздетой, не защищенной, маленькой и бессильной. Это был мучительный квест, который устроила для меня моя психика.

По приезду домой, увидев Светку на крыльце, я ужаснулась. Ее лицо стало, словно безжизненная серая маска. Она бросилась к нам и, обнимая, зашептала так, чтобы никто не слышал:

«Слава богу, что вы приехали! Наконец – то! Я чуть с ума не сошла…» На крыльце показались отец, тетя Тоня, дядя Толя. Отец подошел к нам, обнял нас по очереди. В глазах застыли слезы, седая голова дрожала. Худой и согбенный он казался ребенком. Тетя Тоня упала на руки дочери Наташке и тихонько заплакала. Глаза дяди Толи бессмысленно лупились на нас – выпил, причем изрядно. Да и отец, по-моему, тоже не трезв.

И вдруг я настолько четко ощутила, что мамы больше нет. Словно все эти дни мы играли в какую-то игру, проходили какое-то странное испытание, после которого обязательно нам должны были сказать: «Молодцы! Вот ваша мама – живая и здоровая! Вот ваш приз!». И мама бы вышла к нам, обняла бы нас. Но никто не сказал, что это была всего лишь игра. Никто не разуверил.

Я вошла в дом, прошла по комнатам и легла на кровать в своей спальне. У меня было ощущение, что мой мозг перетянула невидимая нить, которая могла порваться в любую секунду, и тогда бы я сошла с ума.

Я лежала, накрывшись покрывалом и стараясь не шевелиться, потому что нить настолько сильно перетянула мой мозг, что могла порваться от любого неосторожного движения.

На беленной известью стене я изучала расшитый Светкой кумалан*. Волк на этом кумалане, наполовину из бисера и наполовину из меха, взирал на меня со стены с укором, словно говоря: «Чего лежишь? Иди, чаем пои людей: проголодались, поди, после работы!».

«Не могу, – посылала я мысленные сигналы волку: – у меня в голове нерв натянулся, боюсь, если встану – порвется». Я показала рукой волку как нить перетянула мне мозг.

«Хм, – хмыкнул бездушный волк, – все равно вставай, надо гроб готовить, тело омывать, одевать. А ты разлеглась тут, что люди подумают?»

Я показала ему язык: «Какое мне теперь дело, что люди подумают? Пусть что хотят, то и думают». Волк, не мигая, таращился на меня и я, чтобы не видеть его, закрыла глаза.

Не знаю, сколько я так пролежала, но очнулась только, когда на кровать села тетя Тоня, положила мне на плечо руку и заговорила:

– Ты че, моя-то, совсем белая стала! Ни-че, ни-че. Все закончилось. Все сделали. Сказали, что вроде, как инсульт случился.

– Инсульт?

–Ага, – кивнула тетка, – Ну этот, эксперт сказал, что это предварительно… А экспертиза будет через неделю готова, там точно скажут…

Теткина тяжелая рука лежала на моем плече, а я мысленно повторяла: «Только без резких движений. Только не дерни меня, а то нитка порвется».

– Бедненькая моя-то, ну куда ее черт понес? Зачем она туда пошла? Почему одна-то оказалась? Ни-че не понимаю… Ну что теперь поделать. Главное, что нашли хоть. Теперь похоронить по-человечески можно… – рассуждала вслух тетка.

***

«Главное-нашли».

***

Я скосила на нее глаза. Она смотрела сквозь стену, словно хотела увидеть что-то такое, что могло бы дать ответы на все ее вопросы и быстрым движением руки смахивала навернувшиеся слезы. На ее сером, отливающем желтизной лице лежала печать скорби.

– Тетя Тоня, а можно я потом у вас в бане помоюсь?..

***

Тетя Тоня все же подняла меня с кровати, объяснив, что нужно готовиться к похоронам. Я осторожно встала, с опаской потрогала голову и вышла на кухню. Тетка ушла к остальным, а я взглянула на свое отражение в зеркале стенного шкафа и с трудом узнала себя. Не то, чтобы я сильно изменилась, но что-то было не так, словно из отражения на меня смотрела другая девушка. Глаза мои, хоть и ввалились немного и болезненно блестят. Мой маленький нос, который мама любила резко тронуть пальцем при этом сказать: «Пи-и-п». Сильно заострились скулы, губы запеклись. Вроде бы все это мое, но… Лицо, в целом, чужое. Я подошла к умывальнику и ополоснулась холодной водой. Затем вытерлась и снова взглянула в зеркало. Не-а, все равно не я. Повесив синее полотенце, «не я» вышла в двор и сразу же вернулась в дом. В шоковом состоянии видимо все позабыли о том, что надо занавесить зеркало. Я порылась в бельевом шкафу, не обнаружив ничего черного, я взяла какую-то светлую простыню и накинула на зеркало.

Везде были люди – в избе, в доме, на улице. Постоянно кто-то что-то спрашивал, что-то требовали посмотреть, решить. К концу дня я чувствовала себя механическим роботом, который двигался только потому, что надо двигаться – заведено программой. В какой-то момент я без сил опустилась на крыльцо дома и посмотрела вокруг.

Отец, как призрак, бродил по двору, уронив лохматую седую голову на грудь. У бани сидели соседка – бабка Гэрэлма, тетя Тоня и дядя Толя. Рядом стояли и курили еще две деревенские женщины, помогающие нам с подготовкой к похоронам. Тетя Тоня походила на маленького воробушка рядом с грузной Гэрэлмой. Я смотрела на тетку, дядьку и отца и внутри меня поднималась волна злости на них. Почему они вообще все здесь на этом маленьком клочке земли? Видели ли вообще что-то другое, кроме этой опустевшей деревни, окруженной дремучими лесами? Вот и мама, лежит сейчас там, в гробу, и ничего она в жизни по-настоящему хорошего-то и не видела. Прожила всю жизнь здесь, здесь и умерла. Так темно мне стало от этих мыслей. Грудь обожгло острой жалостью к ней и заодно к этим разнесчастным убеленным сединой людям, походившим своим растерянным видом на детей.

Взгляд отца бесцельно «полз» по редким травинкам, маленьким щепочкам на земле, скользил по ровно уложенной поленнице, забору, грядкам, на которых торчала кудряво ботва моркови, красноватые стебли свеклы, неуклюже развалившаяся капуста. На глаза ему попались клумбы с высаженными мамой ирисами, пионами и лилиями. Отец наклонился к клумбе и потрогал землю. Сухая. Тут же он заприметил жестяную лейку, которой мама поливала грядки. Взял ее и пошел к бочке. Наполнив до краев лейку, он принялся поливать цветы. Светка из избушки увидела его, подошла и хотела забрать лейку:

– Папа, давай я сама полью.

Отец не отдал:

– Нет. Их надо осторожно поливать, чтобы стебли не сломались. Мамуля их аккуратно поливала. Я видел, как она поливает, ты не видела.

Светка предложила нам с Ленкой сходить на Известку за маминой курткой: – «Пойдемте, проветримся хоть немного, не могу уже тут…».

Мы вышли на улицу. Возле бани бабка Гэрэлма что-то рассказывала, тряся седой головой. Тетя Тоня, сгорбившись, поминутно вытирала слезы. Дядя Толя смотрел в землю, сосредоточенно ковыряя в зубах щепочкой.

«…Отец мне рассказывал, – булькающим голосом говорила Гэрэлма: – раньше эвенки всегда обряды проводили. Шаманы ваши сильные были раньше. Сейчас-то все уже, никого из старожилов не осталось. Никто старину не блюдет… Брызгать надо. Духов своих «подкармливать» надо. Тогда помогать будут, беречь… Куда денешься? Раз так заведено… А Настя-то чувствовала поди… Чувствовала смерть свою, вот и потянула ее, поди, к своим… Маленько не дошла… Предки-то ваши в Борто раньше кочевали. Она, поди, к ним и ушла…»

Мы с сестрами переглянулись и двинули на задний двор, чтобы сократить путь и не идти через всю улицу.

– Вы куда? – крикнула вдогонку тетя Тоня. Я махнула рукой в сторону леса:

– На Известку, мамину куртку заберем. Мы не на долго.

Отойдя на приличное расстояние, я повернулась к сестрам:

– Вы согласны с Гэрэлмой? Что «мама к предкам своим пошла»? – процитировала я женщину. Светка хмыкнула.

– Не знаю. Отец мне рассказал, что перед тем, как маму нашли, ему приснился сон, будто ее с собой забрали древние эвенки. Он, поди, и Гэрэлме рассказал.

Я перелезла через жердяной забор и подождала девчонок.

– Знаете, я когда к шаману ходила. Помните, я рассказывала? Ну так вот: он увидел на берегу реки какую-то бабку с трубкой и сказал, что это наша шаманка из прошлого знак подает. И я почему-то сразу подумала, что это берег Витима.

– Ну правильно. Маму же за Витимом нашли…– Светка повернулась ко мне и испытующе посмотрела в глаза: – Может, и правда, есть эти духи предков? Не зря же эта бабка с трубкой явилась, правильно?

Светка помолчала, что-то обдумывая, затем сказала:

–Знаете, когда мы последний раз были на Щеках, мама призналась, что шаман предрек ей, что-то кто-то в нашем семействе должен будет принять дар.

Светка поведала нам о мамином рассказе, и едва дослушав ее, Ленка выдала:

– Если мама умерла, значит, кто-то из нас, получается? Я не могу, я христианка.

Заявление сестры рассмешило меня:

–Как ты быстро открестилась! А вдруг духи именно тебя и выберут?

Светка, перепрыгивая с кочки на кочку и, вдруг поскользнулась на мокрой траве и чуть не завалилась в лужу. Ленка подхватила ее. Светка выпрямилась и заявила, глядя на меня:

–Мама сказала, что я могу стать шаманкой. На Мертвом ауле я видела ребенка. Того… Гроб которого в лесу висит. Помните? Я его увидела и поняла, что… Что могу "их" видеть. Но я не уверена, хочу ли этого.

Я тронула сестру за плечо.

– Когда все закончится, пройдет сорок дней, мы поедем в город и я отведу тебя к тому шаману, к которому я ходила. Спросим у него насчет этого, послушаем, что он скажет. Обычно, они говорят, когда видят, что у человека есть… Предрасположенность.

Светка открыла было рот, чтобы что-то сказать, но осеклась – по Ленкиному лицу текли слезы. Очевидно, вспомнив о нашем положении и для чего, собственно говоря, мы все и собрались, она сказала:

– Я вообще считаю, что нас всех бог наказал.

– В каком это смысле бог наказал? За что? – испугалась Светка.

– Ну… – Ленка замялась, сомневаясь, делиться ли своими мыслями.

– Ну говори, почему ты так решила?

– Мне кажется, бог специально спрятал маму, чтоб мы ее искали. Потому что наказал нас за то, что мы ее бросили.

Я опешила:

– Как бросили-то? Мы ее не бросали!

– Не то, чтобы бросили, – поправилась Ленка и дрожащим голосом сказала: – а то, что она одна осталась и, наверное, почувствовала себя ненужной и… Умерла.

– Нет, ты не права! – горячо возразила Светка. – Почему ты так говоришь? Мы не бросали ее. Ты понимаешь, что тебе учиться надо, Тане работать где-то надо! Нам всем как-то жить надо. Мама все понимала, почему она должна себя чувствовать ненужной? Она, наоборот говорила, что ей хорошо становится от мысли, что мы все чем-то занимаемся, живем самостоятельно!..

Ленка нервно вытерла слезы.

– Ну вот потому и умерла, что все отдельно живут и самостоятельно!

– Да прекрати ты! Это не так! – закричала я.

Я остановилась, почувствовав, как нить в моей голове снова начала натягиваться. Осторожно потрогала голову. Ленка, не осознавая, била в сердце. Заставляла просыпаться ползающее в нем чувство вины. Все эти дни я думала о том, что можно было бы всего избежать того, чтобы мама потерялась, можно было бы предотвратить трагедию, если бы кто-то из нас был бы рядом с мамой. И то, что Ленка озвучивала мои мысли, меня разозлило:

– Мама умерла, потому что… Ну так случилось! Понимаешь? Она страдала давлением и… Ты говоришь – бог нас наказал!

Со злости я пнула засохший комок грязи. Я думала от удара этот комок отлетит на три метра, но он размазался кашей на моем резиновом сапоге. Тьфу, ты! Пришлось лезть в лужу, чтоб ополоснуть обувь. Ленка села на корточки и закрыла лицо руками, а Светка, наблюдавшая, как я полощу сапог, презрительно сказала:

– Бог наказал – ага. Не бог это вовсе, а чинуши, которым насрать на эту деревню и на всех людей, кто тут живет. Если бы дали вертолет, то ее нашли бы на второй день и не было бы всего этого ужаса.

Я вышла на сухое место, осмотрелась. Справа слушала наш диалог Цыганка, тихая в своей предосенней красоте. Слева за перелеском виднелись маленькие, полу-осевшие дома деревни, впереди за лесом журчал водами Витим. До Известки осталось совсем немного.

– Не надо так думать, Лена. И ты себя не должна винить в том, что произошло. Вставай!

Я помогла сестренке подняться и обняла ее. Та по-детски швыркала носом и кивала, немного успокоившись. Мы со Светкой взяли ее под руки с двух сторон и пошли по дороге.

– Правильно Света сказала, что нам всем надо как-то строить свою жизнь. Мы не можем всю жизнь прожить рядом со своими родителями. У мамы с отцом своя жизнь… Была. С отцом теперь, правда, не знаю, что делать…

Еще издалека я приметила сиреневую мамину ветровку, висящую на дереве. Я подошла, сняла ее и надела на себя. Огладила ткань на ней и поглядела на подвернутые рукава – мама подвернула. Она всегда, как надевала куртку, подворачивала рукава, чтобы они не мешали ей в хозяйстве поливать огород, например, или растапливать печку в сенях избушки.

Светка развела руками:

– Так, а что с ним делать? Ничего ты с ним не сделаешь. С собой что ли заберете? Он как жил здесь, так и будет жить. Никуда он теперь из тайги своей любимой не вылезет.

Это правда. Отец уже долгое время не выезжал из деревни, а про город всегда говорил: «Каменные джунгли». Даже, когда вопрос касался его здоровья, он наотрез отказывался ехать на обследование в районный центр.

Завернувшись в куртку, я почувствовала себя словно в защитном коконе и потихоньку успокаивалась. Нить в голове словно ослабла. В сердце хлынула горячая волна боли, точившая сердце с того момента, как я получила известие о смерти мамы. И в этой маминой куртке моя боль стала особенно острой и в то же время, вот странно, теплой и даже родной. Мне хотелось раствориться в ней, настрадаться и ни о чем больше не думать, как о ней.

Некоторое время мы шли молча. Когда дошли до деревни, Светка призналась:

– Я боялась, что мы ее не найдем. Молилась всем богам: «Отдайте нам ее. Если мертвая, отдайте, чтобы похоронить по-человечески», значит, все равно нас слышат и отдали маму.

Ленка кивнула, соглашаясь с сестрой:

– Да, слава богу, что нашли, а то так можно с ума сойти…

Мы задержались возле жердяного двора. Деревню обступал лес и отрезали от всего мира две прибывшие от дождей реки. Казалось, что дальше нее заглянуть невозможно, и даже невозможно представить, что сейчас делается на огромной земле. Нас сомкнуло тут цепью гор, как пленников и узников.

***

Черной безлунной ночью в избе светились оба окна, там деревенские женщины рубили салаты на поминки, болтали, то вспоминая чьи-то похороны, то свадьбы. В сенях возле печки сидели мужики, те, кто копал могилу и участвовал в транспортировке тела. Там же был отец, дядя Толя и Сема. Мужики доставали бутылку из буфета, разливали в рюмки и прятали бутылку обратно; пили, разговаривали. А в доме в гробу лежала мама. Я не пошла к ней. Наотрез отказалась видеть ее мертвое лицо. Зная о своей хорошей зрительной памяти, я не хотела запоминать его мертвым.

Студень из слез сидел в груди и мучил меня. Почему я за все эти дни так и не смогла заплакать? Может быть, если бы поплакала, мне бы тогда стало легче? Я бродила по двору, не зная, куда приткнуться, где найти уголок, где никто бы меня не потревожил, куда бы я отнесла свое горе.

С этой целью я пошла на задний двор и за избой услышала собачий скул. Берта с Каштанкой. Их завязали на заднем дворе, чтобы, не дай бог, не накинулись на людей. Я подошла к ним, слыша в темноте, как они зашевелились, почувствовав меня. Нащупала теплую собачью холку. Крупная. Это Берта. Затем рядом вторую – поуже, Каштанкину. Села между ними на землю и обняла собак. Горячо и шершаво, как скребком, собаки стали вылизывать мои руки и щеки.

Тихонько поскуливая, они жались ко мне. И тут что – то произошло. Студень из невыплаканных слез вздрогнул, как от взрыва, и разлился по всей груди, больно ударил в горло, защипал глаза. И слезы, наконец, потекли. Сначала я поскуливала как собака, затем завыла как волк. Берта и Каштанка начали мне тихонько подвывать, а затем завыли во весь свой собачий голос. Мы сидели втроем в кромешной тьме и выли от горя в безлунное небо. Выли так, что мужики скорбно замолчали в сенях, а женщины в избе, как потом мне рассказали, принялись испуганно перекрещиваться. Выли так, что сначала на соседнем дворе завыла соседская собака, а затем и другие собаки на нашей улице подхватили этот вой, этот древний плач тоски и отчаяния, который понятен и человеку, и животному. Потом на задний двор прибежали отец, Светка и Ленка и от страха принялись тормошить меня и куда – то тянуть…