Сема пришел в восемь утра следующего дня. Протянул руку мужчине, девушку нарочито избегал. Вскоре пришла тетя Тоня. А в десять утра внезапно в дверь громко постучали три раза и в дом зашел Витька Беспалый, который славился мужиком по-бабьи эмоциональным и болтливым. Вид у него был хмурый и потрепанный. Козырек кепки почти закрывал мутные от частых возлияний глаза.

– Ты откуда так рано? – удивился Дмитрий. Он сидел возле печки и курил. Сема и Света сидели за столом. Тетя Тоня стояла, прислонившись к печке.

Беспалый снял кепку и обнажил седую голову.

– Ну, ребята, крепитесь, – вздохнул он, сминая кепку в руках.

– Что такое? – встревожилась Света.

– Нашли… – выдохнул он.

– Как? – вскрикнула Света. Сема вскочил со стула и приблизился к Витьке. Отец замер с сигаретой в руках.

– Утонула! – почему-то громко бухнул Витя, не то от страха перед выросшим перед ним Семой, не то от банального незнания, как правильно сказать. Дмитрий мгновенно побелел и уронил голову на грудь. В замершее мгновение врезался громкий крик Светы. Сема бросился к ней и зажал в руках. Светка уткнулась в его плечо. Тетя Тоня растерянно глядела то на Витьку, то на мужа сестры, то на Сему и Свету, вытирала слезы и повторяла: «Ну Наська, бедная моя-то! Ну учудила так учудила!»

«На покос я утром пошел, – рассказал позже Беспалый, когда прошло первое страшное мгновение и все чуть-чуть успокоились. – На другую сторону на лодке переправился. На той стороне иду, ну там, где озеро в стороне Борто, иду, пить захотел… На Витиме-то че-то не догадался. Спустился к воде. Смотрю, на воде че-то сверху, метров пятнадцать от меня, однако… Че такое? – думаю. Подхожу ближе, смотрю – лежит! Лицом вниз у берега. Вот ты где, горемычная! Кусты–то закрыли ее, с–далека–то и не видно! Ну я сначала испугался… Сел. Смотрю, ой-е-ей, вот ты где, бедная, лежишь, ждешь, когда найдут. Думаю, ну надо обратно в деревню плыть, звать помощь, вытаскивать как-то! Шибко далеко везти!»

Светка сдавленно выла. Тетя Тоня тихо плакала. Она то вскакивала со стула и ходила по кухне, то снова садилась, вытирала рукой слезы и все цокала языком: «Ну, Наська, ну учудила!». Дмитрий, приросший к табуретке, так и сидел возле печки, не поднимая головы.

Сема, дядя Толя и Витька Беспалый вскоре ушли за подмогой – нужен был трактор, чтобы доехать до Витима. Там на лодке переправится через реку, вытащить тело Анастасии из озера и переправить на другой берег.

Дмитрий, тетя Тоня и Света остались дома ждать. Но сидеть и горевать некогда: надо было понять, куда положить умершую, когда ее привезут. В доме было тепло от натопленной вчера печки, а избушку летом и отапливать не нужно – и так постоянно душно. А покойника в теплое помещение никак нельзя. Да и в избушке надо будет принимать людей, поить чаем, готовиться к похоронам, поэтому решили, что покойницу положат пока в бане. В бане всегда было холодно, даже в сильную жару стены внутри нее оставались холодными, а от пола несло прохладой.

Тетя Тоня и Света пошли в баню, чтобы убрать оттуда все лишнее: вещи, стиральную машинку, тазы, ковши. После уборки на деревянный настил постелили чистую простыню. Дмитрий тоже вышел во двор – надо было поймать собак и завязать их на заднем дворе, потом наколоть дрова. Дров много теперь надо: через несколько часов соберутся деревенские бабы, начнут жарить-парить, пойдет подготовка к похоронам и поминкам. В деревне заведено: умер человек, через несколько часов подтягиваются местные женщины, без лишних разговоров, слез и причитаний, они споро делают работу. Жарят котлеты в сковородах, тушат капусту, варят кисель в десятилитровой кастрюле, готовят кутью – в общем, все для поминального стола. Мужики, те кто могилу копают, приходят в дом покойного, их чаем поят, рюмку-другую наливают, а как иначе? А у родственников усопшего главная задача – следить, чтобы провизии хватало.

***

Сразу за перекатом Витима на берегу раскинулась тополиная роща. Пух с деревьев отлетел в июне, но прибитый частыми дождями к земле, он налип на пожухлые прошлогодние листья диковинными узорами. И эти узорчатые пожухлые листья шуршали под ногами пяти мужчин, которые переправились через реку и теперь шли по роще.

Впервые за эти дни установилась ясная погода. Синее небо ласкало глаза, щедрое солнце, выглянувшее ранним утром, словно отдохнув за все эти дождливые дни, грело с удвоенной силой. Трава за утро успела подсушиться и дышала горечью. Тут и там стрекотали обрадовавшиеся долгожданному солнцу кузнечики.

Там, где заканчивается роща и начинается поле, дорога уходит влево. Она ведет к гуртам. Мужчинам нужно было идти прямо, сходя с дороги, туда, где склон широкого поля падает вниз, к озеру, густо заросшему высокой травой и кустами. Озеро это раньше славилось тем, что там обитало бесчисленное количество карасей. Раньше подходишь тихонько к нему и у самых берегов замечаешь, как по всему округлому берегу шевелится растущая в воде трава от кишащих в ней карасей. Со временем популяция рыбы пошла на убыль и теперь иногда рыбакам удавалось в сети поймать по двадцать-тридцать особей, тогда как раньше улов насчитывался сотнями хвостов.

Сема, дядя Толя, Витька Беспалый, Гомбоха, долговязый тракторист Вася Иванов пришли к озеру. Витька указал на место, где он обнаружил женщину. Мужики остановились на берегу, все разом закурили. Переминаясь с ноги на ногу, они то и дело бросали тревожные взгляды на торчащий из воды кусок синей ткани от платья Анастасии, не решаясь зайти в воду и неосознанно оттягивая неприятный момент. На другой стороне озера мягко крякала утка, скользя по гладкой поверхности воды. Она поворачивала головку, следя за выводком, шеренгой плывущим за матерью. Проводив взглядом птиц, Сема бросил окурок на землю и сказал:

– Пора мужики… Где покрывало? – покрывало, которое дал Дмитрий, чтобы в него завернуть тело умершей, было у Гомбохи. – Постели его на землю. Дядь Толя, пошли…

Дядя Толя, остолбенев, секунду смотрел на спину идущего к воде парня, потом очнулся и пошел следом. Щупленький Гомбо развернул покрывало и постелил его на траву. Сема, обутый в высокие болотные сапоги, одной ногой ступил в воду, обнаружив твердое дно, сделал пару шагов. Женщина лежала вниз лицом на водной поверхности в трех метрах от берега. Подол синего платья веером лежал на воде. Сема сделал несколько шагов по направлению к ней, вода едва доходила до бедер, дно чувствовалось ровным и каменистым. Повел плечами, почувствовав, как спина покрылась испариной. «Ну где ты там?», – подумал про дядю Толю, резко обернулся, натолкнулся на напряженный взгляд мужика, идущего следом. Стало спокойнее. Сделал еще два шага, глубина не менялась. Теперь женщина была в полуметре; ее спина качнулась от волны, приведенной в движение шагами мужчин. «А вдруг ее рыбы изъели!», – похолодело в груди Семы. Он остановился, застыл с поднятыми до живота руками, не зная, как подступиться к ней и боясь увидеть изъеденное рыбами лицо.

С берега раздался голос Васи:

– Не поднимай! За плечи подтяни к берегу!

Наклонясь, Сема протянул руку и, ухватив за плечо, осторожно потянул женщину на себя. Тело послушно поплыло к берегу. Парень развернулся. Дядя Толя, стоящий за ним, заметил:

– Перевернуть надо.

Мужчины перевернули мертвую женщину лицом к себе. На удивление Семы, лицо было чистым, без ранок, какие могла оставить рыба. Обнаженные по локоть белые руки тоже были целыми.

Чертыхаясь, они подняли женщину и перетащили ее на землю, где Гомбоха расстелил широкое покрывало. Торопливо, стараясь не глядеть на умершую, связали углы, чтобы сподручнее было нести. Выдохнули – самое страшное позади. Наблюдавший за всем этим Вася, заметил:

– Вообще странно… Как она тут утонуть-то могла? Тут глубина-то не больше метра.

Беспалый пожал плечами, словно вопрос был адресован ему, засунул руки в карманы штанов и с видом знатока выдал:

– Может, искупаться решила… Да может на середине яма какая, не ожидала и… Захлебнулась.

– В одежде искупаться? Че городишь-то? – Грубо сказал Сема. Дядя Толя предложил свою теорию:

– Да не-е, воды попить, наверное, захотела, да, видимо, плохо стало. Да упала в воду. У нее же давление постоянно было… Да что гадать, милиция приедет, разберется.

Дядя Толя так и не привык, что милиция давно переименована в полицию и называл ее по-старому.

Чередуясь, по двое мужчины донесли завернутое в покрывало тело Анастасии до Витима и положили в моторную лодку. Переправив, погрузили на дно телеги и, не спеша, поехали, старательно объезжая кочки, чтобы лишний раз не трясло.

***

Когда к калитке, громко тарахча, медленно подъехал трактор с прицепом, внутри у Дмитрия разом все забеспокоилось, – привезли. Он оставил топор и на непослушных ногах пошел открывать ворота, чтобы трактор заехал во двор.

Тело женщины, завернутое в покрывало, занесли в баню. Тетя Тоня семенила сзади, Светка распахнула пошире дверь, чтоб, не дай бог, ношу в руках мужчин чем-нибудь не зацепило в узком проеме дверей. Пропустив вышедших из бани Сему и Гомбоху, Дмитрий вошел к жене. Шагнул к настилу и развязал туго скрученные углы вымокшего покрывала. Взглянул на белое лицо жены. Бережно снял с покойницы зеленые резиновые сапоги. Светка и тетя Тоня стояли сзади и всхлипывали. Подойдя ближе, тетя Тоня принялась гладить холодную, влажную руку умершей. Светка взяла сапоги матери и, прижав их груди, вышла. «Надо обсушить сапожки», – с болезненной нежностью подумала она про обувь, еще не сообразив, что сапожки эти, как и другие вещи матери, которые были на ней в момент смерти, нужно будет сжечь.

Она прошла на задний двор и в две тонкие жердины, словно нанизывая, сунула сапоги. С них струйками потекла вода, впитываясь черными пятнами в серое дерево.

Дмитрий и тетя Тоня осторожно вытянули из-под умершей покрывало. Тетя Тоня замерла над сестрой, вглядываясь в обескровленное лицо, закрытые глаза. По щекам тети Тони скользнули слезы, упали на руку сестры и скатились по мертвенно-бледной коже.

Дмитрий вынес покрывало и повесил его на заднем дворе рядом с резиновыми сапогами.

Тут же сидела Светка, опираясь спиной в бревенчатую стену бани, и влажными глазами созерцала даль, в которой безмятежное синее небо невесомо лежало на верхушке Цыганки. Дмитрий сел рядом с дочерью, достал сигарету, закурил.

Неслышно подступает осень. Легкой дымкой желтизны по ночам окропляет лес. Не успеешь и оглянуться, как Цыганка загорится багряными пожарами. Зазвенит в лесах ветер. Скрутит сгоревшие в осеннем пожаре листья низкорослых сибирских берез, безжалостно сорвет и понесет их по косогорьям и равнинам. Сбросит Цыганка все свои разноцветные кольца, серьги, ожерелья на землю, вздохнет, и уснет на долгую зиму, скованная холодами.

А по весне очнется, вздрогнет в ветвях лиственниц и сосен, нальется соками в березовых стволах. Зажурчит быстрыми ручьями, пойдет почками по деревьям новая жизнь. Засвистит, «затенькает» выводками птенцов, зацветет нежно-розовым багульником, заблестит шляпками грибов. Понесется по свету дурманный дух смородины, сводя с ума ягодников.

«Все пойдут за смородиной, кроме мамы, – обидой кольнуло в сердце девушки, – больше не услышит и не увидит она, как возвращается по весне жизнь на гору».

А Цыганке что? Цыганке все равно…

От обиды уголки губ у Светы поползли вниз и она уронила голову на плечо отца; плечи затряслись от беззвучных рыданий. Дмитрий неумело погладил густые волосы дочери и проговорил:

– Ну все, доча… Ну все… Что теперь поделаешь…

***

Первыми пришли соседка бабка Гэрэлма и тетя Люда, маленькая щупленькая женщина пятидесяти лет. Ни о чем не расспрашивали, поскольку весть о том, что пропавшая нашлась, разлетелась уже по всей деревне.

Гэрэлма зашла в сени избы, по-хозяйски осмотрелась и деловито распорядилась:

– Так, Света, Дима. Где у вас тут кастрюли, сковородки? Показывайте. Посуду доставайте – тазы, ведра. Проверьте, чтоб вода была. Список продуктов надо составить сразу…

Тетя Тоня непонимающе взглянула на нее. Тетя Люда положила ей руку на плечо и пояснила:

–Надо к похоронам готовиться.

– Как? Уже? – растерялась тетя Тоня, не сумевшая еще до конца осмыслить смерть сестры.

– Ну конечно, Тоня. Хоронить же надо.

Светка, сидевшая на стуле, ни слова ни говоря встала и пошла к трем пузатым бочкам у ворот проверить много ли воды. Наряду с болью, девушка чувствовала внутри себя зародыш темной обиды. А на кого конкретно была обращена обида, она толком не осознавала. Просто чувствовала, как темная пелена застилала глаза и сквозь эту пелену она видела спасателей, которые так и не приехали. Полицейских, которые цинично перевернули дом и уехали, не оказав никакой помощи. Равнодушную бабку Гэрэлму, деловито отдающую приказы, словно не похороны вовсе, а обыденное дело затеяла. Видела Сему и дядю Толю, рассевшихся на крыльце дома и оживленно о чем-то разговаривающих. На мужчин Света взглянула с непониманием и отвращением – как можно сидеть и вот так спокойно разговаривать, зная, что оборвалась чья-то жизнь? Как можно вести себя так обыденно, когда в нескольких метрах от вас лежит покойница? – Не понимала она.

Щебетали пташки, лениво потягивался на траве жирный кот Джокер, вбирая своим дымчатым телом солнечное тепло. Все живое сегодня бесстыже радовалось ясной погоде, – с ненавистью отмечала Света.

Она сняла деревянную круглую крышку с бочки и увидела в воде свое отражение. Окаменевшее лицо, опухшие глаза, плотно сжатые губы. Она тряхнула головой, – конечно, зря это она соседку, мужа и дядьку поставила в один ряд со спасателями и полицейскими. Бабка Гэрэлма молодец, пришла помогать, понимая, что Дмитрий, Света, тетя Тоня – все в шоковом состоянии и вряд ли кто-то из них способен сейчас трезво соображать и принимать решения. Дядя Толя и Сема привезли мать, – зря, зря она на них обижается, понимала она, но все равно темное чувство точило душу.

Тут Светка увидела, как возле двора остановился административный УАЗик и, распахнув калитку, во двор вошла секретарь местной администрации Светлана Дерябкина.

– Света, здравствуй!

– Здравствуйте.

Дерябкина дежурно улыбнулась, спохватилась, что улыбка неуместна и нахмурила лицо:

– Примите мои соболезнования. Дмитрий Семенович дома? А вот вы… Дмитрий Семенович, примите мои соболезнования.

Дмитрий увидел гостью и пошел ей навстречу, за его спиной любопытно выглядывали из распахнутой двери избушки бабка Гэрэлма, тетя Люда и тетя Тоня. Сема и дядя Толя замолчали и смотрели на вошедшую.

Дерябкина подождала, когда подойдет глава семейства и, глубоко вздохнув, проговорила:

– Дмитрий Семенович, Света. В общем, такое дело. Настю, маму вашу, в Багдарин заберут на вскрытие. Будьте готовы. Завтра самолет будет.

Светка растерялась:

– Как? Зачем?!

– Ну вот так… Порядок такой.

Подошла тетя Тоня. Взглянула на ошарашенные лица родственников, вздрогнула. Какие еще страшные вести принесла эта пигалица? Что еще может быть ужаснее, чем последняя новость?

– Что… Что такое? Что случилось?!

– Настю в Багдарин заберут на вскрытие, – бесцветно произнес Дмитрий. Тетя Тоня скривилась как от зубной боли и сокрушенно закачала головой:

– Ой-ей! Ну зач-е-ем ее, бедную, тревожить?

Еще болело у нее старое воспоминание, когда умер ее брат Славик. У брата в 94-ом году, в возрасте двадцати четырех лет прихватило печень и его срочно увезли в город и там, в больнице, он впоследствии умер. Из Улан-Удэ телеграфировали: – «такой-то, такой-то скончался, просим забрать тело». Настя собралась ехать за Славиком, чтобы привезти и похоронить его на родине, но опять или лучше сказать – как всегда, не было дороги, которую размыло весенними паводками. Будь она проклята эта дорога! И выехать в Улан-Удэ удалось только через три недели после получения телеграммы. И Настя не успела. За несколько дней до ее приезда Славика похоронили, как невостребованный труп на городском кладбище. Каком именно, Настя не смогла так и вытребовать – почему-то в журналах регистрации морга значилось только: «Труп номер такой-то выбыл на место захоронения». А где это место? Работники морга ничего вразумительного ответить не могли, кроме как: «На городском кладбище похоронили». Вполне возможно, что уверенные в том, что труп останется невостребованным, как часто это было в девяностые, работники, не особо заморачиваясь, передали тело Славика на захоронение вместе с другими невостребованными телами. И скорее всего, его похоронили в братской могиле вместе с такими же несчастными. А как теперь приехавшей сестре это скажешь? А если эксгумацию захочет провести? А в могиле не одно тело, а несколько? По другой версии, Славика похоронили не под его именем, а под номером, под которым он значился в морге и, может быть, на кладбище номер на табличке записали неправильно, потому и не могли ответить, где именно похоронили. Настя и в милицию пошла, но там только развели руками, извините, мол, ничем помочь не можем, по всей стране бардак. Что еще могла сделать малограмотная деревенская девушка в чужом городе?

Настя вернулась в деревню ни с чем. Смерть Славика сильно ударила по сестрам, которые всю жизнь мучились от боли и стыда за то, что не смогли найти и похоронить младшего брата. Но особенно сильно досталось тете Тоне, потому что, не успев оправиться от потери брата, она похоронила своего пятилетнего сына, внезапно скончавшегося от приступа астмы. Мальчика попросту не сумели спасти.

С годами эти трагические события: смерть матери, отца, сынишки, безвозвратно потерянное в больничной структуре тело брата – все это слилось в одно темное пятно, которое тетя Тоня носила в своем разбитом сердце. И теперь замаячивший из прошлого опыта страх, что тело сестры могут забрать и потерять там в этой бездушной бюрократической системе, накрыл ее. Бедную старую женщину, пережившую столько потерь, и которая десятилетиями не выезжала из деревни и понятия не имела, как изменился мир, охватил ужас:

– Ну куда же ее возить-то? Вы что? – закричала она.

– Ну что поделаешь? – оправдывалась Дерябкина. – Такой закон. Полиция все равно заберет. Будьте готовы.

Дерябкина поспешила уйти, чтобы не смотреть в глаза безутешных родственников.

– Светка, беги, звони куда-нибудь! В полицию, милицию, куда ли… – заголосила тетя Тоня. – Ой-е-ей!.. Они же увезут ее, как обратно-то мы ее потом заберем?! Ой-е-ей, ну по-што так-то все? По-што не по-человечески-и!

Светка бросилась за калитку и побежала прочь от этих надрывных криков, от этой безысходности и отчаяния.