Постучавшись в дверь, Света зашла в дом тети Тони и дяди Толи. Тихо и уютно. Теплый запах супа и кислого хлеба пахнул в лицо. Девушка заглянула в зал, стараясь не наступить кроссовками на полы, устланные мягкими выцветшими паласами, и позвала:

– Тетя Тонь?

Тишина. Девушка вышла из дома и пошла на задний двор. За домом «поздоровался» ленивым лаем большой лохматый пес Джек, стуча по земле облезшим хвостом. Со стороны стаек раздавались равномерные звуки струй молока, ударявшихся о стенку ведра. Тетя Тоня доила свою рыжую Апрельку.

– Доброе утро! – крикнула Света, облокотившись на покосившийся редкий забор, разделяющий стайки и двор. Корова лениво повернула рыжую морду, равнодушно посмотрела на девушку и отвернулась. Тетя Тоня подняла голову:

– Ой, доброе утро, Света! Я сейчас… Маленько осталось.

Света стала ждать, бесцельно разглядывая старые стайки и огород. Тетя Тоня, наконец, встала с табуретки, поднесла алюминиевое ведро, заполненное почти наполовину парным пенистым молоком, к калитке. Света открыла калитку и забрала ведро. Женщина выгнала корову на улицу.

– Ну пойдем в дом… – сказала она и хотела забрать у племянницы ведро. Девушка не отдала:

– Да ничего, я донесу. Тетя Тоня, как думаете, куда еще могла пойти мама?

– Ой, моя-то… – вздохнула тетка. – Я даже не знаю, куда еще… Может пойдем сейчас за фермой походим, поищем? – предложила она.

Ферма – это часть поселка, расположенная в одном километре от центра. В двухтысячных там вовсю кипела жизнь, там проживало несколько десятков людей. Сейчас там остались только заброшенные дома.

– Ну хорошо. Пойдемте тогда там посмотрим, все равно уже некуда идти… – Сказала Света, впрочем, не особо надеясь, что мать могла несколько дней быть так близко от дома. Теоретически, могла быть только в одном случае – если бы решила наложить на себя руки. Но Светка была уверена, мать ни за что бы не решилась на такое, да и причин на это нет никаких. И все же, проверить стоило все заброшенные дома в деревне. А потом… Потом можно перейти на другую сторону Витима и дойти до Борто – возможно мать могла пойти туда "на разведку", как она говорила о мероприятиях, посвященных поиску той или иной ягоды. Светка решила поделиться мыслями с тетей Тоней:

–Может быть, потом в Борто сходим? Вдруг она туда ушла, чтоб смородину посмотреть… Только, наверное, надо сначала девчонкам позвонить. У вас-то телефон так и стоит сломанный?

У тети Тони стоял стационарный телефон. Периодически он переставал работать – то ли связь терялась, то ли в нем были механические повреждения. Последний раз он перестал работать недели три назад. Тетка Тоня и дядя Толя уже смирились и решили, что осенью с пенсии купят новый телефон. Был еще и мобильный, но они им пользовались только, чтоб послушать музыку, сфотографировать пейзажи.

Интернет в деревне платный. Пару лет назад на здании администрации прицепили спутниковую тарелку и интернет начал работать, но с перебоями. В плохую погоду он совсем отключался, а в ясную погоду можно было даже звонить по видеосвязи. Но иногда и в хорошую погоду интернет переставал работать, бог знает – почему. Для того чтобы подключиться к нему нужно было заплатить определенную сумму и купить интернет на неделю или две. Тебе за эти деньги выдавался листочек с паролем на общественный вай–фай сроком на одну или две недели, в зависимости от того, какой тариф ты приобрел. Тетя Тоня и дядя Толя, понятное дело, интернет не покупали. Зачем он им?

– Так и стоит, ага, – подтвердила тетка и, всплеснув руками, воскликнула: – Знала бы я, что так все получится, уже бы давно нормальный телефон купила!

– Ну так откуда вы могли знать, – успокоила ее Света. – Ладно, тогда. Придется к тетке Маше идти – звонить.

Они вместе пошли к тетке Марии. Несколько раз Света пыталась дозвониться до города, но каждый раз раздавалось шуршание в трубке, а затем звучали короткие гудки. После вчерашнего дождя и утренней облачности пропала связь.

Связь появилась только к десяти часам утра. Пока тетя Тоня и тетя Маша сидели и разговаривали на улице, Свете все-таки удалось дозвониться сестре и та рассказала ей о том, что спасатели не приедут в деревню, поскольку для этого их должна вызвать полиция. А полицейские не вызовут их, пока сами не попадут в деревню. Светка расплакалась и тут ей пришла мысль, что нужно позвонить в городскую администрацию и попросить помощи. Этой мыслью она поделилась с сестрой, и та пообещала позвонить.

Тетка Тоня и тетка Маша с улицы услышали, что Светка с кем-то говорит, поняли, что появилась связь и заспешили в дом.

– Что случилось?! – встревожилась тетя Тоня, увидев Светку, сидящую на кресле у телефона и размазывающую по щекам слезы.

– Да вот Тане позвонила. Она сказала, что никакие спасатели сюда не приедут, потому что их должны полицейские вызвать. А те не вызовут их, потому что сами сюда попасть не могут. Дурдом!

Тетки принялись ругать полицейских на чем свет стоит. Так эмоционально они кричали, ходили по комнате, размахивая руками, что Светке стало смешно и вместе с тем по коже пробежал холодок от осознания, что на помощь никто не придет и тревога, точившая девушку, все равно не отпускала – уж слишком все затягивалось с поисками. Слишком тяжело и медленно реагировали органы правопорядка и вместе с ними почти недосягаем стал приезд спасателей. Вместе с тем оставалась крохотная надежда на то, что сестра позвонит в администрацию республики и там, может быть, помогут.

После звонка тетя Тоня и Света отправились в сторону фермы. Путь к ней пролегал через болото, которое раньше устилала длинная дорожка, сколоченная из бревен и досок. Долгие годы вода подмывала дорожку, доски расшатались и прогнили, и теперь остался один только мостик через большую, никогда не пересыхающую лужу, но и он дышал на ладан. Удивительно, кругом пересыхают ручьи и речки, а уровень воды в луже у фермы никогда не меняется.

За фермой в семистах метрах русло реки Витим меняет направление вправо и на этом месте образовывается угол, длинно поросший кустарниками и раскидистыми тополями. Залив. Раньше все фермерские жители там купались.

На ферме женщины осмотрели несколько домов, обследовали сараи, амбары и гаражи. В некоторые дома Света даже заглянула через окна несмотря на то, что висячие замки на дверях красноречиво говорили, мол, нет здесь твоей матери.

На одной из трех улиц женщины, не сговариваясь, вдруг остановились и оглянулись на дома. Странное и жуткое это было зрелище – десятки окон, тускло подсвечивающие мутным стеклом, смотрели им вслед.

Все эти молчаливые дома напоминали стариков, которые смотрят своим детям вслед подслеповатыми глазами и не ропщут, мол, вернитесь, куда же вы? Понимают, что судьба у них такая, надо отпустить своих детей в дальние дали искать свое счастье, а их век почти прожит, склонился к закату, потому смотрят молча, спрятав боли свои человеческие в сердцах. Так и дома эти молчат. Запертые на крепкие замки, бережно окруженные высокими заборами – видно люди думали, что когда-нибудь еще вернутся на родную землю, повернут ключом в проржавевшем замке, откроют скрипящие двери и войдут в прохладные помещения, руками касаясь холодных выбеленных стен; в полумраке, в коем всегда почему-то внутри заброшенных домов, блеснет радостно зеркало на допотопном старинном шкафу – здравствуйте, мол, вы какими к нам судьбами?

Человек – это душа своего дома. Без него чахнет дом, оседает, со временем рушится. Но эти дома еще стояли, быть может, верно и трепетно ожидая своих хозяев.

Тетя Тоня посмотрела налево: с пригорка там открывался вид на основную часть поселка и ужаснулась, возможно, впервые за эти годы. Так удивило ее увиденное зрелище. По всей окраине видимой части поселка стояли такие же заброшенные дома – полуразрушенные, осевшие, одинаково серые и безобразные – было их так много, что жилых домов за ними не было видно. На секунду показалось, что нет в той части Усть-Джилинды, как и здесь – на ферме, уже никого, все уехали, все бежали.

«Почему же я раньше об этом не думала?» – скользнула в голове мысль. И тут же сама себе ответила: – «Потому что все эти двадцать лет сама была свидетелем того, как редел потихоньку и незаметно некогда большой и шумный поселок. Как одни за одним незаметно пустели дома. Была свидетелем каждый день, потому и не думалось».

Посмотрела на серую каменную стену на возвышении – там раньше детский сад был, куда водила своих детей, сейчас от него полуразрушенная стена только осталась да коровы рядом все изгадили. Чуть поодаль дом большой, просторный. Раньше там Гармаевы жили – женщина, мужик, семь их детей – стоит сейчас дом с закрытыми на окнах ставнями – последний сын Гармаевых лет семь назад от спирта сгорел. Еще чуть поодаль ровное поле, раньше дом там стоял – бабка жила с двумя внуками, – померла, один внук вскоре повесился, а другой в город подался, да так и не вернулся. Сравняли с землей их дом. Левее брать, еще дом стоял, вся семья уехала. Снесли вскоре дом и забыли навсегда. Уж лучше так – снесли и забыли – чем стоят эти страшные дома и пугают своей тишиной. А вон там улица, раньше ровненько, как по стрелочке стояли на ней заборы, охраняя добро сельчан и убегая частоколом вдаль, почти до самого кладбищенского леса – попадали и сгнили давно доски заборов, снесена большая часть домов. До самого кладбищенского леса всего четыре дома жилых осталось. Где же эти полторы тысячи людей, которыми двадцать лет назад жила деревня? Как так получилось, что пролетели года и унесли в невозвратное прошлое большую и шумную деревенскую семью? Стала деревня теперь как стоячая вода на Мертвом ауле. Стоит на краю земли, утопая в дебрях тайги и подобно всему живому, медленно оседает в землю. Уходят вниз некогда крепкие срубы домов, детские сады, маслобойня; изогнулись крыши длинных складов магазина. Тянет, тянет все вниз, в землю. Все принимает в себя неизбежно земля. Поглощает, причмокивает. «Что с земли поросло, то и в землю уйдет».

Нет, так и не пришла сюда цивилизация. Не пришла не из жалости, не из человеколюбия, а не пришла из равнодушия к ней и людского смирения. Никем не позванная, не уговоренная забыла повернуть на повороте и прокатилась мимо, дальше.

Теперь жалкая горсточка людей, дворов тридцать от силы, ютятся на огромной территории в огромной тайге. Живут потихоньку, ведут оставшееся хозяйство, растят детишек. По весне дрова в лесу пилят, летом на сенокос собираются, осенью тянутся в леса за грибами и ягодой, а зимой кто от тоски пьет, а кто в сельсовете пьющему кости перемывает; спорят по каждому мелкому вопросу, носят сплетни из дома к дому, каждый считает себя лучше другого и каждый знает, как надо правильно жить, а одного знать никто не хочет: – вон лес кладбищенский, всего-то полукилометре и когда поволокут тебя к нему, ему все равно будет – правый ты или не правый, богатый или бедный, русский ты или эвенк или бурят – ему без разницы, всех он примет, прикопает землей и пахучей хвоей сверху посыплет. Уедут дети с внуками, сгниют последние дома в деревне и не останется от нее ничего, кроме названия и фотографий.

«Ой–е–ей!» – Вырвалось из груди женщины.

Посерело лицо тети Тони от этих дум. Светка тревожно взглянула на нее, изумилась – шутка ли? Одно лицо на двоих. Словно мать стоит напротив со скорбным лицом. Белый платок слегка съехал набок, обнажая седые пряди. Продольные морщины особенно глубоко, разрезали лоб. Старомодная цветастая блузка на маленьких плечах, маленькие, темные от работы, руки. Так вдруг жалко стало ее – эту копию матери! Светка порывисто обняла ее за плечи:

– Вы чего это?!

Тетя Тоня быстрым движением смахнула слезу и дрогнувшим голосом сказала:

– Да тоска накатила какая-то… Как-то тяжело совсем стало, – и уже о другом закричала горестно и возмущенно: – Где маманька твоя? Вот куда черт ее понес?!

– Ну, тетя Тонь! – со слезами в голосе выкрикнула Светка, испугавшись этой горести в голосе тетки.

– Пойдем, пойдем, – заторопила тетя Тоня. – Хоть бы нашлась уже, боженька ты мой! – Взмолилась она и запричитала: – Почто такая-то? Куда ушла-то?

Женщины под руку двинулись по полю к реке.

– Маленькая была мать твоя, – после некоторого молчания поведала тетя Тоня. – Любила убегать куда-нибудь. Отец наш напьется, она в дом зайдет, дернется, наорет на отца, а он костыль свой схватит и замахнется. Бить-то не бил, так, припугнуть чтоб… Она выскочит и убежит. Я за ней бегаю, вернись, говорю! Устану, пойду домой, она вечером приходит… Отец-то нами не занимался. Как мама наша умерла, мы тогда в третьем классе были, он по–черному пить начал…Как сорняки в огороде росли. Но любила она убегать, как что не по ней…

Светке было больно это слушать. Вспоминала она, как раньше мама часто жаловалась на своего отца – Светкиного деда, судьба у которого сложилась такая, что любой бы запил: дед Георгий, тогда Гоша, рос мальчиком смышленым. Когда его забрали в школу, там обнаружилась у него неимоверная тяга к русскому языку. А через два года он начал писать потихоньку – стихи, таежные заметки. И так писал, что, когда читал, то весь класс часами его слушал. Душа у него была тонкой и чувствительной, потому так хорошо он мог чувствовать родную тайгу и писать о ней. Тогда в советском союзе о стихах его узнали в тогдашнем Ленинграде. В школу, где он учился, пришло письмо из Ленинградского педагогического института имени Покровского, мол, приглашаем вас, Георгий Яковлевич, учится к нам, место в общежитие, как иногороднему выдается. Обрадовался сначала Гоша, десятый класс заканчивал как раз, а на весенние каникулы в деревню поехал и там встретил Анну. Влюбился так, что про Ленинград забыл – понятное дело, кровь молодая, бурлящая. Нет чтоб им договорится, что Гоша учиться поедет, а на каникулы приезжать будет, но, видимо, жизни без любимой уже представить не мог, а может и боялся того неизвестного Ленинграда. И к тому же ближе к экзаменам написала Анна ему, что беременна. Подумал Гоша, что новорожденный дороже, а институт подождет. Сдал экзамены, приехал в деревню, на работу устроился в совхоз, а поздней осенью Анна двойню принесла и сильно сдала после родов. Год Гоша вертелся как белка в колесе, разрываясь между тайгой, где неусыпного внимания требовали стада оленей, и деревней, где жила семья. Так умотался, что институт в Ленинграде казался теперь ему как на другой планете, чем-то далеким и недосягаемым. Потом психанул и всю семью перевез в тайгу. Еще через пару лет Анна мальчика принесла, а еще через пять скончалась. Остался Гоша с тремя малолетними детьми на руках и вдруг понял, что прошла молодость, ушла любовь, остались от нее только эти три вечно голодных ребенка, что нет в жизни его ничего больше высокого и романтичного, нет никакого Ленинграда и никогда больше не будет. Иногда поздними вечерами, чтоб никто не видел, топил свои горечи и несбывшиеся мечты в вине.

А потом ногу потерял по глупости своей. По весне валили лес на дрова, Гоша колотил изо всех сил топором по молодому дереву. Ему мужики кричат: «Отходи, сейчас рухнет!». А он слышит, но хочется ему бесконечно вот так со всей дури и злости колотить по этому дереву, боль свою выколачивать, и не послушал мужиков. Хрястнуло резко дерево, рвануло вниз и не успел Гоша отскочить – ногу придавило и раздробило. С тех пор с костылями не расставался.

Сидя дома целыми днями с раздробленной ногой, стал пить больше прежнего. Напившись, ругал вслух покойную Анну, ты, мол, сука, мне всю жизнь сломала! Что покойная ему могла ответить? Только смотрела на него из глаз лохматых, неумытых детишек и плакала в них.

Так и росли Настя, Тоня и младший братик, тихий и кроткий Славик, без матери и почти без отца.

Закончив восьмилетку, Настя и Тоня вернулись в родную деревню и к двадцати годам обе вышли замуж. Тетя Тоня за первого красавца на деревне, характерного Анатолия, да не угадала – муж оказался с ленцой и придурью. Намаялась она с ним, троих детей от него родила. Одного своего мальчика похоронила в 95-м, умер от приступа астмы. Двоих детей вырастила, да и ему, своему мужику, мамкой в придачу стала. Настя вышла за прибайкальского эвенка Дмитрия, приехавшего в деревню в 89-м году работать, да так и оставшегося там. Мужик он оказался хоть и спокойный, медлительный, но абсолютно не охочий до денег. Куда не пойдет Дмитрий работать – нигде не уживался. Два, три месяца поработает и сбегает в лес. Всю жизнь, подчиняясь зову крови, пробегал по тайге за зайцами и косулями. Троих детей родили Настя и Дима.

Младший же брат Насти и Тони – Славик, тихий и славный, еще по молодости скончался от эхинококка, не оставив после себя потомства. А Георгий, отец, спившийся в конец, за год до смерти сына отошел в мир иной. Остались Настя и Тоня одни.

Анастасия, бывало, расплачется и рассказывает, как потеряла свою маму, как брата Славика, как отца, но никогда Светка всерьез это не принимала, потому что не понимала по неопытности души, какая травма, какая дыра была у ее матери в груди. А как поймешь, когда никогда никого не терял? Как прочувствуешь, когда нет еще этого горького опыта в душе? Только сейчас, на секунды представляя страшные картины, как навсегда теряет свою мать, в душе холодело, внутри все сопротивлялось этому; хотелось в прямом смысле развернуть небеса, дотянутся рукой до бога, схватить его за бороденку с криком: «Немедленно отдавай мою мать! Куда ты ее спрятал? Зачем ты так шутишь с нами, старый ты хрыч?! Почему ты так жестоко поступаешь?!». Но развернуть небеса нельзя, да и разворачивать страшно – а вдруг там на самом деле никого и нет?..

Смотрит Света на тетю Тоню, на ее маленькую фигурку, на платочек, аккуратно повязанный, на темные от бесконечной работы руки, и так плакать ей захотелось от нахлынувших чувств. «Бедная ты моя тетка, – думает, – как ты все это пережила? Сначала мать потерять в детстве, потом отца, потом брата, потом сыночка родного! Как с ума-то ты не сошла от таких горестей?»

Обняла тетку за плечи, так и дошли они до Витима. Дошли и ахнули. За сутки пришла с верхов большая вода и вброд теперь перейти реку, чтобы дойти до Борто, уже не представлялось возможным.

Двинулись дальше тетя Тоня и Света по прибрежному лесу от залива до Известки, где вчера Дмитрий повесил куртку Анастасии. Шли, тщательно обследуя каждый квадратный метр леса, разрывая одежду об острые сучья деревьев, проваливаясь ногами в мокрые ямы. Периодически останавливались и начинали звать: «Мама–а!», «Настя–а!». Прислушивались, до боли в глазах оглядывая противоположный берег.

***

К вечеру тетя Тоня и Света так устали, что уже шли, то и дело, запинаясь о корни деревьев. Ноги, уставшие от напряжения за два дня, не хотели слушаться.

Потихоньку начал накрапывать дождь и вскоре разошелся вовсю. Серо, скучно и печально стало вокруг, словно погода говорила: «Нечего вам тут делать, идите домой».

– Надо возвращаться, – сказала тетя Тоня. Света посмотрела вокруг: из–за низких туч быстро темнело.

– Пойдем, – мягко, но настойчиво тетка потянула племянницу, видя, что та, словно парализованная стоит и смотрит вдаль. Как кукла на деревянных ногах Света пошла, влекомая теткой.

Дома их ждали безутешный Дмитрий и Сема. Оба мужика сегодня проделали огромный путь в восточной стороне гор. Все молчали, без слов друг друга понимая. Все устали от долгих поисков, от напряжения и всем хотелось одного – развязки. Сема сидел злой – за эти дни он так наездился по горам, что ныл зад и он уже не понимал – а зачем ему-то все это? Все чаще и чаще его голову посещала мысль, что он вляпался в историю совершенно случайно. И тут же стыдно ему становилось за эти мысли. И когда в дом зашли Света и тетя Тоня, непременно вымокшие до нитки, угрюмые и скорбные лицом, Сема разозлился пуще прежнего и выскочил на улицу. Постояв на крыльце, он вышел за калитку и пошел домой, где последние несколько месяцев жил со Светкой.

Света не пошла за ним следом. Пусть отдохнет, – подумала она о парне.

В родительском доме не было горячей еды – некому было приготовить. Дмитрий нарезал хлеб, достал сливочное масло, консервы. Оглядев стол, Света опечаленно произнесла:

– Ой, мамочка, была б ты дома – все бы уже нагото–о–овила, все бы навари–ила!..

Молча попили чай, кое-как закусывая хлебом. Потом тетя Тоня ушла домой. Света и ее отец долго сидели на кухне, разговаривали о том, где завтра продолжить поиски. Когда вырубилось электричество, они, наконец, разошлись по кроватям.

Девушка проваливалась в тягучий, как болото, сон, вздрагивала, выныривала из него обратно. Смотрела в черный потолок, потом снова закрывала глаза и снова проваливалась. Дмитрий не мог уснуть: накануне утром, когда он пришел с горы Цыганки, где жег костры, он уснул и увидел странный сон, который не давал ему потом покоя целый день.

Снилось ему, что он лежит дома на диване, как вдруг до его ушей донесся слабый звук колокольчика. Он вышел из дома, затем за калитку и осмотрелся. Вдалеке, по левую сторону улицы показалось животное – не то лошадь, не то корова, а верхом на нем человек. Звон колокольчика стал громче и к нему прибавился низкий и плавный звук, напоминающий игру варгана.

Животное приближалось и вскоре Дмитрий понял, что это олень, а за ним вереницей двигались другие олени. На них также верхом ехали люди. Человек на первом олене был стар. Лицо с резкими чертами темное и просмоленное. Глаза под редкими бровями сидели неподвижно, старик неотрывно смотрел вперед. Сомкнутые бледные губы словно окаменели и вообще весь он походил на каменное изваяние. Одет он был в старинную эвенкийскую шапочку, на корпусе кафтан, цвета мокрого песка, обрамленный снизу кусочками меха. Снизу были простые штаны, а на ногах легкие суконные олочи*.

Олень под стариком, довольно крупный, с ветвистыми и широкими рогами, груженый походными сумами двигался грациозно и плавно, едва касаясь копытами земли. Колокольчик на его шее тихо и ненавязчиво позванивал при каждом шаге.

Старик проплыл мимо Дмитрия, не взглянув на него. За стариком ехал смуглый мальчик, лет пятнадцати. В седле он сидел ровной стрелой, не держась за луку. Мальчик бел одет так же, как и старик, только на голове не было шапки. Черные длинные волосы свободно ниспадали на широкие плечи. Одной рукой он прижимал к губам кардавун*, а пальцами второй дергал металлический язычок инструмента, извлекая, таким образом, мягкие, монотонные звуки. Третьим всадником оказалась старая сморщенная бабка, одетая в старинный халат, с расшитым бисером нагрудником. Рукава и подол халата были украшены орнаментами, ноги также были обуты в олочи. Одной рукой бабка держала узду, в другой у нее была длинная трубка. Иногда она подносила трубку к черному маленькому рту, затягивалась и выдыхала густые клубы дыма. Старуха тоже не удостоила взгляда изумленного Дмитрия.

А позади нее на белом олене ехала Настя, жена Дмитрия. Выглядела она, словно чужая. Голову обрамляла богато расшитая бисером подвеска – черептун. Широкий нагрудник кафтана, искусно вышитый узорами из бисера и меха, выделялся на высокой груди. Полы кафтана, как и у других, украшены орнаментом. На ногах кожаная обувь на невысоком каблуке. Лицо ее, сильно помолодевшее, светилось умиротворенностью.

«Настя, мы же тебя ищем, а ты…» – Укорил ее Дмитрий. Настя взглянула на него из-под свисающих с подвески ниток бисера, и виноватая улыбка тронула ее губы. Затем она наклонила немного голову в сторону мужа, смотря на него. Глаза ее светились теплом. Потом она отвела взгляд и распрямилась. Дмитрий попытался схватить за узду оленя, на котором она сидела, чтобы задержать его. Но рука поймала лишь воздух и жена проехала мимо.

«Куда ты?.. Тебя же дети ищут!». – Воскликнул он и хотел броситься за ней. Но ноги почему-то перестали слушаться и ему не удалось сделать и шагу. Он барахтался на одном месте, глядя, как спина жены, гордо восседающей в седле, удаляется. Постепенно Настю скрыли собой ехавшие позади нее другие эвенки. Смолк кардавун. Теньканье колокольчика становилось тише и вскоре олени и люди слились в серое пятно. Сердце Дмитрия зашлось обидой.

Проснулся он с мокрым от слез лицом и долго думал об этом странном сне. И целый день, пока ходил по лесу, он никак не мог отогнать предательскую мысль, поселившуюся в голове: «Все напрасно. Они уже забрали ее…».

Потому и долго не мог уснуть и задремал только перед рассветом.