Выехали мы уже за полночь. Отремонтированный автомобиль бодро прокатился по главной улице Романовки, выехал на трассу и затрясся на мелких камешках. Ехали в полной темноте.

Ленка пересела на переднее сидение рядом с водителем, а я, положив голову на рюкзак, задремала под монотонное дребезжание…

В машине вдруг что-то громко не то щелкнуло, не то хлопнуло; водитель выругался и, остановившись, заглушил мотор.

– Опять сломались? – сонным голосом спросила Ленка

– Видимо, да, – ответил Чингис. Мы все нехотя зашевелились и вышли из машины. Чингис щелкнул фонариком и его слабый свет охватил заляпанные в грязи колеса, бампер. Затем он отодвинул водительское кресло назад и нагнулся к блоку педалей.

Я отошла на пару метров от дороги и встретилась глазами с бездной. Редко когда на моей памяти были вот такие черные ночи, когда не видно абсолютно ничего вокруг. Ты смотришь вверх и не видишь ни звезд, ни луны. Ты смотришь вперед и от черноты кажется, что ты ослепла. Ты смотришь вниз и не знаешь на чем ты стоишь – на траве или на голой земле. Абсолютная чернота. На трассе нет фонарей и путь вперед освещали только две автомобильные фары, но сейчас они погашены. Твой слух долгое время донимал монотонный звук работающего двигателя, но теперь он молчит.

Темно, темно, темно. Беспросветная тьма внутри и снаружи… Черноту и молчание нарушает только неуютный ветер, который касается кожи, треплет волосы на голове.

Сейчас мы в самой ближней точке от Усть-Джилинды, мы проезжаем мимо нее, а значит там такая же черная ночь, как и здесь. И где-то в ста километрах отсюда, в непроглядной черной ночи сейчас моя мама. Возможно, сейчас она сидит, где-то под деревом, уставшая, голодная, напуганная и ждет, когда наступит спасительный рассвет. От этой внезапной картины в груди у меня больно сжалось и я села на корточки, и закрыв лицо руками, с силой надавила пальцами на глаза, чтобы выдавить эту картину, не видеть ее.

В отчаянно молящемся сознании вдруг не пойми откуда блеснуло событие далекого 1997 года. Далекое воспоминание, разбуженное ассоциативной работой мозга, всколыхнулось где-то в глубинах памяти и сейчас выплыло наверх.

Лето в тот год подходило к концу. Теплый август перед уходом вознамерился остаться в памяти людей, как богатый, щедро одаривший деревенских тружеников, бог плодородия. Палисадники ломились от тяжести плодов, картофель пережил второе цветение задолго до первых морозов, а значило это, что урожай картошки будет на славу. Каждое утро ягодники с ведрами за спинами собирались у сельского совета, судачили, смеялись между собой, ожидая, когда приедет подвоза. К 9 утра к сельскому совету, громко тарахча, приползал, как большой жук, трактор с телегой. Женщины и дети весело взбирались в телегу, устраивались на лавках и ехали через реку в ягодные места. Уезжали за Аян–ручей, минуя гору, к «Первому», иногда «Второму» полю. Там трактор разгружался и ехал на сенокос, а женщины и дети разбивали лагерь, жгли костер, варили чай в больших котелках, чаевничали и разбредались по полю собирать голубику. До поля всегда доносился шум тракторов, крики мужиков, поскольку рядом, через лес, располагался сенокос. Кто-то косил в одиночку, некоторые «гуртовались» партиями, но травы хватало всем. А этим летом трава была особенно густой и высокой. За Аяном летом находился чуть ли не весь поселок, а дети бегали через мелководную реку в деревню небольшими группами, что вполне было нормальным явлением – раньше детей не боялись отпускать одних без сопровождения взрослых.

Мои дядька и тетка тоже косили за Аяном, километрах в двух от реки, за которой стоит поселок. Столько раз мы с теткой Тоней ходили пешком на покос, что мне казалось, что я могу найти его с закрытыми глазами, если однажды пойду одна. Вот и в тот день, после организованной детской площадки, где мы с утра до четырех часов вечера находились, питались, играли под присмотром вожатого, мне вдруг до ужаса захотелось бежать на покос к родственникам. С этим намерением я и пришла к маме. Помню, что мама долго не хотела меня отпускать, но я уже с детства была настойчивой и ходила за ней по пятам, гундося: «Ну пожа–алуйста! Ну можно я пойду к тете Тоне, я же знаю где их табор!». «Как ты одна пойдешь?!». – Кричала мама: – Ты же с тетей Тоней всегда ходила!».

«Ну я помню дорогу! Сначала реку перейти, потом идти по дороге до леса, а потом через ручей их покос, правильно?». «Ну и что?!». – Мама никак не хотела соглашаться, хотя дорогу я описывала правильно.

«Пожалуйста!».

«Нет, никуда не пойдешь!».

«Ну пожалуйста! Ну все же ходят!».

«Нет!».

«Пойду!».

В итоге, мама сдалась и я, счастливая, выскочила на солнечную улицу в клетчатых штанах, в футболке и коричневых туфлях, подаренных мне тетей Светой – медсестрой.

– Куртку возьми! – Крикнула мне мама вдогонку и протянула мою легкую ветровку. Я схватила ветровку, натянула ее на себя и бросилась бежать, пока мама вдруг не передумала и не оставила меня дома.

Помню, я бежала практически до самой реки. После того как перебрела ее, предварительно сняв свои туфли, я побежала по чуть тронутому первой желтизной полю. Суслики любопытно вытягивали маленькие головки, глядели на меня и свиристели, куда, мол? Солнце еще высоко висело над западной горой, изгибом похожей на верхнюю человеческую губу. За мной, пытаясь догнать, гудели пауты. Я сняла ветровку и переложила ее в руку, поскольку в спине уже липло. Пошла шагом, что-то напевала. Перешла журчащий студеный ручей. Дальше дорога пошла в гору и я остановилась в замешательстве – показалось, что в прошлый раз, когда шла с тетей Тоней, после ручья должны были показаться верхушки копен, но их не было. Может быть, чуть дальше? Прошла еще метров триста по дороге, но копен не увидела. Впереди показался всадник на коне. Он проехал мимо меня, но ничего не сказал. Проводив глазами всадника, я пошла дальше.

Я все шла и шла, но сколько не смотрела вперед, копны сена так и не показывались. Более того, трава тут была не кошена и вообще не было никаких признаков сенокоса или табора. Потом дорога ушла резко вниз и пропала в ручье, а на противоположном берегу уходила вверх. За бродом начинался лес. Совершенно запутавшись, я пошла вброд по ручью. Вода тут быстро дошла до колен. Я остановилась на середине ручья и посмотрела влево. Тень от деревьев падала на воду и от этого она казалась бездонной. Легкая дрожь пробежала по моей спине и я поспешила на берег. Дорога, между тем, запетляла по лесу и потянулась вверх, и чем дольше я шла по ней, тем больше понимала, что иду в гору. Но какая гора? Возле табора родственников никаких гор не было, насколько я помнила. Тогда мне подумалось, что когда взберусь на гору, то оттуда непременно увижу покос. Однако на горе деревья стали попадаться лысыми и полусгоревшими. За стеной сухостоя нельзя было разглядеть ни покоса, ни ручья, ни реки – ничего, кроме обступивших меня уродливо обожженных деревьев.

Потянуло ветерком, деревья закачались и где-то жалобно простонало–прогудело сухое дерево и до того стало вдруг жутко, что я ни секунды не мешкая, бросилась назад к ручью. Перешла ручей, выскочила на поле и ничего вокруг не узнала. Солнце скрылось под набежавшими тучами, серая тень обняла поля, в потемневший вдруг лес недовольно застонал от побеспокоившего его ветра.

Слезы покатились по моим щекам. Я снова перешла ручей и побежала в гору, думая о том, что дорога все равно приведет меня в деревню. На горе уже я шла и ревела во весь голос.

Начался мелкий дождь. Дорога уходила куда-то вниз в плотную стену леса, куда солнечный свет уже не попадал, из-за чего там было сумеречно и угрюмо. Рыдая, я снова повернула обратно и побежала к ручью. Помню, что потом уже бежала, не разбирая дороги. Когда остановилась, то поняла, что окончательно заблудилась.

«Надо идти на запад, – зазвучали во мне остатки разума, – На западе – Витим, как только дойду до Витима, надо будет просто идти по нему на юг, а там и деревня».

«Надо идти на запад, к заходящему солнцу. Даже если не дойду до Витима, то все равно увижу телеграфные столбы, которые тянутся в деревню». И я пошла на запад по причмокивающему и вздыхающему болоту, сквозь жесткие и хлесткие кусты, боясь упустить из виду заходящее солнце, красное зарево которого освещало толстые задницы серых туч на горизонте. Кусты, недовольные появлением человека, бездушно царапались, цеплялись за штаны и куртку, я рвалась из них, прыгая по мокрым, громадным кочкам. Потом провалилась по колено вниз между двух кочек в хлюпающую болотную жижу и, выдернув ногу из ямы, осталась без правой туфли. Дальше шла в одной туфле. «Мама, мамочка моя, почему же я тебя не послушалась? Почему же не осталась дома с тобой?!».

Дождь нарастал. Однажды остановившись, с тоской провожая взглядом последний след от зашедшего солнца, я невольно прислушалась к окружившей меня молчаливой тайге. Ветер уже утих, сумерки, сговорившись с тучами, плотно обняли меня, капли дождя скучно хлюпали по мокрой земле – и тогда во мне впервые родилось тревожное ощущение, что никого и ничего больше нет, кроме этой скучной картины, кроме этих нескольких сотен деревьев, серого неба, желтых полей, кочек, бесцветных, колючих кустов, дождя и меня. Одинокой, маленькой меня. После, через года, я часто ловила это, родившееся в том, далеком девяносто седьмом году ощущение в своем сердце, и ловлю иногда его до сих пор. Странное, не явное чувство одиночества, граничащее с обреченностью.

От страха и от этого нераспознанного, непонятого еще умом, но понятого сердцем чувства, я снова горько расплакалась и потащилась на запад.

После захода солнца, быстро начало темнеть. Я все шла и шла, продираясь сквозь кусты.

Вдруг я вышла на небольшую поляну и наткнулась на деревянную изгородь, которую обычно строят вокруг зарода сена, чтоб уберечь его от скота. Изгородь была, с одной стороны, порушена, зарода не было, а от него уходила еле заметная на траве дорога. Понятно, что дорога вела в деревню, но вокруг был лес, горы, а сама дорога еле различаема глазом, поэтому после мучительных раздумий, я приняла решение искать место, где можно было бы дождаться рассвета. Дождь уже утих и на радостях вокруг меня громко звенели комары.

Справа темнела гора. Я решительно двинулась к ней и у подножья, под раскидистым деревом я нашла сухое место и села на землю. Резко навалилась усталость, и я легла на землю, накрывшись своей ветровкой с головой от комаров, от чернеющей ночи. Только уснула и тут же рядом появилась мама, села рядом со мной под дерево, вздохнула и ласково погладила меня по голове. «Доченька, ну что же ты не послушалась меня?». «Не знаю, мама!» – Закричала я, радостная, что мама нашла меня и теперь совершенно ничего не страшно. Теперь можно встать и мы вместе с мамой за руку пойдем домой в деревню. Пусть ночь, пусть дорогу еле видно, мама знает, куда идти. Я рывком поднялась на руках и обнаружила себя в полной темноте.

«Надо спать, спать, чтобы быстрее наступило утро». Я снова легла, накрылась курткой и зажмурила глаза. Под неустанный звон комаров почудилось, что где-то высоко в горах кто-то закричал, завыл. Филин. Совсем недавно дядька Толя рассказывал, как жутко могут кричать филины. Как, кстати, вспомнился его рассказ, иначе бы с ума сошла от страха. Снова уснула, снова пришла мама. Она села рядом, закурила сигарету. Я нашарила ее руку и сказала: «Мама, я за руку тебя возьму, чтобы, когда я проснусь, ты не исчезла». Мама кивнула: «Хорошо, я буду рядом». Я крепко сжала ее теплую ладонь и подумала, что нужно немедленно просыпаться. Сейчас! Открыв глаза, я снова поняла, что одна в темном лесу, только в этот раз я крепко сжимала рукав свой куртки. Как только я засыпала, мама снова приходила и садилась рядом и тогда я подумала, что лучше я буду спать, а мама все это время будет рядом. Еще мне снились одноклассники, снилась моя лучшая подруга Женька. И всю ночь я чувствовала, что рядом со мной кто-то был, охранял мой сон от черной, таящей опасности, тайги.

Проснулась я рано. Сквозь плотный белый туман пробивалось выспавшееся, от того улыбчивое солнце, где-то совсем недалеко громко журчал ручей. Я встала и пошла к нему. Спустившись по крутому берегу, я попила холодной воды, умыла лицо и пошла по дороге домой. Где-то через полчаса я увидела чей-то покос, двое людей спросили у меня спички, очевидно, забыли дома самое нужное. Спичек у меня не было, я отрицательно мотнула головой. Дошла до реки, на берегу которой лежали ковры и паласы, постиранные кем-то ранним утром. Перешла реку, кинула в кусты левый туфель, закатала клетчатые грязные штаны по колено, и неимоверно счастливая побежала в деревню.

У моего двора, к забору были привязаны три запряженные лошади. Во дворе стояла мама спиной к калитке и еще несколько людей. Они о чем-то говорили, когда я вошла в калитку с улыбкой от уха до уха. Мама обернулась, бросилась ко мне и порывисто обняла.

Пока я уплетала лепешки и рисовую кашу, мама рассказала, что вечером после того, как она приготовила ужин, она пошла к тете Тоне за мной. Но та удивленно покачала головой и сказала, что я на покос не приходила. Мама рассердилась, подумав, что я ее обманула и убежала к Женьке. Тогда она пошла к родителям Женьки и те сказали, что меня не было. Тогда мама пошла по родственникам, но нигде не нашла меня, затем она пошла на летнюю танцплощадку, расспрашивая у всех, не видел ли кто меня. Поздним вечером, мама поняла, что я действительно ушла на покос, но не дошла до него. Едва дождавшись рассвета, мама пошла в сторону Аяна, долго ходила, кричала меня и с солнцем вернулась в деревню, чтобы собрать людей для поисков. Когда нашли несколько лошадей и собрались уже ехать, я пришла сама. В свою очередь, я рассказала маме как заблудилась, потом о том, как ночевала под деревом и слышала жуткие крики филина и нисколько не испугалась.

Долго еще в деревне меня расспрашивали, каким образом я нашла дорогу домой и помню, всех впечатляло мое: «Я знала, что мне нужно идти на запад, где солнце садится, потому что там Витим, а по Витиму я бы пришла домой!».

***

«Мама, разве ты этого не помнишь? Где бы ты не заблудилась, тебе нужно на запад, к заходящему солнцу. К глубоководному, широкому Витиму, который приведет тебя домой…».

***

Я открыла глаза, слабый свет с дороги выхватил из темноты кусочек пустынной земли. Я обернулась и увидела, что вдалеке мелькают фары – по дороге ехал автомобиль. Через пару минут он остановился возле нас. Я подошла ближе, чтобы получше рассмотреть машину. «Таблетка» сверху была гружена маленькой моторной лодкой. Из машины выпрыгнули трое мужчин и подошли к нам. Один из них был на голову выше двух других.

– Мужик, что случилось? – бодро крикнул высокий.

Чингис, пятясь задом, вытянул свое тело из машины и распрямился.

– Да вот, трос оторвался. В Романовке починили более или менее, сейчас опять…

– Трос, говоришь? Ну–ка, дай, гляну…

Высокий сел на корточки, сунул голову в машину и, подсвечивая фонариком, несколько секунд что-то там рассматривал, что-то подергал.

– У вас нет случайно троса сцепления? – спросил Чингис, повернувшись к двум парням, стоявшим тут же.

– Не–е, нету, – отрицательно мотнул головой один из них.

Высокий выпрямился и деловито обрисовал ситуацию:

– Тебе, мужик, надо трос новый. На первой, конечно, можешь ехать, но не надежно. Поэтому, я тебе предлагаю с нами доехать до Багдарина, там трос возьмешь и обратно на попутке приедешь.

– Нет, – замотал головой Чингис, – я не могу машину бросить. А вы не сможете меня на буксире?

Высокий развел руками:

– Мы груженые под завязку, извини.

– Тогда ладно, поеду на первой потихоньку… – вздохнул Чингис.

– Давай мы тогда пассажиров твоих увезем? – предложил высокий и, не дожидаясь ответа, спросил у нас:

– Девчонки, с нами поедете?

Мужчина не спрашивал – куда именно мы едем, потому что эта дорога вела прямиком в Багдарин.

Я не знала, насколько серьезная была поломка в машине Чингиса, но чувствовала себя вымотанной дорогой и перспектива стоять тут неизвестно еще сколько мне была не по душе, поэтому я обрадовалась тому, что нас предложили подвезти. И вот не было ни капли страха, что вот пустынная трасса, несколько незнакомых парней; высокий человек вызывал доверие своим уверенным тоном, своими четкими движениями. Думала я недолго.

– Да, поедем.

– Багаж есть у вас?

– В машине, – подтвердила я. Высокий коротко кивнул своим молчаливым спутникам:

– Парни, помогите.

Затем сказал Чингису:

– Ты, главное, потихоньку езжай на первой и, желательно, не останавливаться… Тут километров восемьдесят осталось.

– Угу, угу, – кивал Чингис, опустив голову, как провинившийся подросток. Ленка открыла багажник и начала вытаскивать сумки, парни ловко перехватили их и быстро перетащили в «таблетку». Движения их были четки и скоординированы.

Я подошла к Чингису.

– Извините, что оставляем вас. Просто мы очень торопимся…

– Да–да–да, – поспешно ответил он. – Конечно, лучше с ними поезжайте, а то со мной до утра тут будете… – Недоговорив, он замолчал. Растерянный, жалкий подросток–переросток.

Я открыла заднюю дверь и вытащила свой рюкзак. Выудила наощупь из него кошелек и, подсвечивая телефоном, отсчитала несколько купюр и отдала Чингису.

– Спасибо, – произнес он.

– Вам спасибо… Ну ладно, будьте осторожны…

– Да–да…

Когда я садилась в «таблетку» было стойкое ощущение, что я предала этого парня. Ленка уже была внутри, заняв место у окна. Посередине машины лежал, завернутый в брезент, груз и наши сумки. Высокий запрыгнул на водительское место. Я села ближе к Ленке, рядом сел парень, шедший за мной и еще один сел на сидение у окна напротив нас и спиной к дороге. С потолка тускло светила лампочка, но и ее света хватило, чтобы рассмотреть наших спутников. Высокий был светловолос, голубоглаз, прямо, как из романтических книжек. На вид ему было лет сорок. Парень напротив – коренастый, широкоплечий бурят с приятным круглым лицом, а рядом со мной мужчина с бакенбардами. Обоим им было не больше тридцати пяти. Из-под брезента выбивался мотор лодки, непонятное снаряжение из тросов и железяк. Ленка легонько толкнула меня плечом и горячо зашептала в ухо: «Таня, кажется это наши спасатели!». Сначала я не поняла, какие спасатели и тут до меня дошло. Точно! Моторная лодка на крыше машины, снаряжение – похоже, это действительно спасатели из поискового отряда, которые должны были выехать сегодня из Улан-Удэ в Багдарин. Мне тут же захотелось выяснить. Начала я издалека.

– А вы из Улан-Удэ едете? – спросила я, обращаясь к буряту.

– Ага. А вы?

– Мы тоже из Улан-Удэ.

Ленка, видимо, не в силах была больше сдерживать любопытство и выпалила:

– А вы не в Джилинду, случайно?

– В Джилинду! – кивнул парень, – А вы… А–а, это получается вашу маму, значит, едем искать?.. – догадался он.

– Да, нашу маму! – радостно закивала Ленка. Молчавший возле меня парень с бакенбардами удивленно повернулся в нашу с Ленкой сторону.

– Вы дочери?

Я кивнула, мол, так точно – дочери.

А тот, который сидел у окна напротив нас, повернул голову в сторону водителя и крикнул:

– Товарищ командир!

– Оу… – откликнулся командир, взглянув в зеркало заднего вида.

– Девчонки-то тоже в Джилинду едут… Дочки потерявшийся.

– Да ладно!.. Как это мы удачно встретились!

– Точно, – произнесла я.

Мы обменялись с Ленкой удивленными взглядами, действительно, надо же так – в четырёхстах километрах от Улан-Удэ, на пустынной дороге в полной темноте встретились все те, кто едет одним маршрутом с целью найти одного и того же человека. Невероятно!