— Только сразу давай договоримся, — предупредил он. — Разговор честный. По душам. Идет?

— С командиром — только так, — спокойно сказал я.

— Рад, что понимаем друг друга, — здесь он улыбнулся, совсем чуть-чуть. — Помнишь, я говорил, что службу начинал на границе? С собаками доводилось иметь дело.

— Помню, — не соврал я и мысленно просигналил Рексу. Тот, конечно, был неподалеку.

«Хозяин, он про нас что-то понял,» — моментально отреагировал Рекс.

И попал в точку. Одна мысль на двоих.

— Кстати, — с любопытством спросил Пашков, — а где он сейчас? Пес твой. Я уверен — где-то неподалеку.

— Так и есть, — засмеялся я. — Он за мной как хвост. У нас теперь одна жизнь на двоих.

Я сказал это как бы простодушно, не вдумываясь в свои слова. Ляпнул — и сам не понял, что.

На самом деле, конечно, я все просчитал. Слова, интонацию, выражение лица. И тоже попал в самую точку.

— Вот! — так и вскинулся Алексей Васильевич. — Вот. Я об этом и хотел сказать. Вижу, ты поймешь. Ты знаешь, я не говорил никому… Не поверят. Или вовсе слушать не захотят, скажут: чушь какую-то несешь. А это не чушь. Это просто не каждый поймет.

Он заговорил так горячо, что нетрудно понять: говорит от души, от сердца. Немного странно для сотрудника НКВД, который вроде бы должен быть роботом, лишенным всякой лирики. Оказывается, старший лейтенант Пашков был не такой.

Я тут же решил это использовать. Раскрыть его шире.

— Товарищ старший лейтенант, вы любите животных? Тогда я в самом деле вас понимаю.

Пашков усмехнулся:

— Да ведь как сказать? Что я испытывал какие-то теплые чувства к лошадям, коровам? Нет. Хотя встречал людей, которые от коней с ума сходили. На ипподроме играли… Ну ладно, речь не о том. А вот с собаками — да, тут дело другое.

И он постарался высказать мысль, как сумел. Вышло так: он, Алексей Пашков, давно, еще с пограничной службы понял, что между человеком и собакой может установиться особая душевная связь. Такой не бывает между двумя людьми…

«Хозяин, он верно говорит, — восхитился Рекс. — Понимает дело!»

«Вижу».

Старший лейтенант действительно в данной теме знал толк. Но помалкивал, сознавая, что в глазах окружающих может показаться чудаком. А уж чего не мог себе позволить человек его профессии, так именно этого. И старший лейтенант Пашков скрывал в себе то, в чем убедился во время службы на границе с Румынией.

— … не каждой собаке это дано. Да и человеку не каждому. Но вот у нас на заставе был пес Ингвар. Не мой, нет. Я вообще по другой части был. Но я же с ним, черт возьми, это чувствовал! Именно с эти псом. Как будто он рядом со мной, его взгляд на меня… Ну, я много сказать не умею.

— Но я понял.

«Я тоже, хозяин».

«Слушаем дальше,» — мысленно я подмигнул Рексу, и он мысленно же улыбнулся.

Дальше командир рассказал следующее.

Это удивительное взаимопонимание с восточно-европейской овчаркой Ингваром он ощущал так же явственно, как все привычные наши ощущения и чувства. Оно было непривычным, но оно было. Абсолютно.

Однажды летом он, командир отделения Пашков, устроился в пустой курилке для личного состава, писал письмо домой. Редко выпадали случаи остаться одному, вот отделенный и улучил случай. И взялся за письмо.

И вдруг ощутил, что не один.

Резко обернулся — и увидел, что метрах в пяти стоит Ингвар. Смотрит совершенно человеческим взглядом и совершенно по-человечески улыбается. Мудро и немного грустно.

Пограничник от этого слегка оторопел. Но ответное чувство было самым теплым. Позитивным. Как будто он и пес молча признались друг другу в понимании тайны. Они вдвоем — и больше никто. А через пару секунд Ингвар нырнул в заросли — только его и видели.

— В через пару дней часть наших кинологов перевели на другой участок границы. Понимаешь?

«А я помню, что такое кинолог!» — похвастался Рекс.

«Молодец».

А вслух сказал:

— Понимаю.

— Вот. Как будто он попрощаться пришел. Сказал: человек, я все знаю. И ты знаешь. Прощай! И все.

— Да, — я кивнул. — Это бывает.

— Так я к тому и веду. Скажи правду: у тебя с Рексом такое же?

— Да, — не раздумывая, ответил я. — И даже больше того.

«Ты хочешь про кентавра ему рассказать⁈»

«Не все. Не бойся. Расскажу очень аккуратно».

Так я и сделал. Конечно, всех тонкостей и достижений кентавра не раскрыл. При том, что Пашков наверняка бы полностью поверил. Но мне распахивать душу не хотелось.

Поэтому я сказал, что наша связка с Рексом отлично дополняет друг друга. И вообще, и в бою особенно. Мы куда увереннее чувствуем себя вдвоем.

— Чувства обостряются, понимаете? Где позицию выбрать, спрятаться в укрытие, когда вперед рвануть, когда выждать… Вот это все, когда мы вдвоем, просто отлично действует. Я тоже никому не говорил — не поверят. А вам, товарищ старший лейтенант госбезопасности, вижу, сказать можно. Вы поймете.

— Ну, к чему так пышно: старший… госбезопасности… Разговор у нас товарищеский, можно сказать. А по существу, ты прав. Все что сказал — я в это верю полностью! Я ведь и сам это замечал. А теперь убедился. Насчет «не поверят» — думаю, Николай Семеныч поверил бы. Он мужик понимающий. Ну да это не главное. Главное — что я знаю. Подумаю. Быть может, из вас отдельное подразделение сделаю. Тем более…

Он немного осекся. Разумеется, я из деликатности любопытничать не стал. А Пашков, помолчав, сказал:

— Тем более, что нас ожидают большие дела. Могу с тобой поделиться в секретном порядке, но, думаю, это смысла не имеет. На днях должен на общем построении объявить. Пока так, продолжайте в том же духе. А дальше — думать будем.

И верно, послезавтра, то есть четвертого января после завтрака был объявлен общий сбор отряда. Построились, отрапортовали командиру, а он предоставил слово комиссару — такого рода сообщения были по его части.

Денисов заговорил громко и радостно:

— Товарищи! Хочу сообщить вам, что мы, партизанский отряд «Ястреб», выходим на новые рубежи. Вы сами видите, как выросла численность отряда. На базе нам стало тесно. Что это значит? Вы понимаете, что это значит: нам нужно расширяться. Завоевывать территории. До сих пор мы занимались только диверсионной деятельностью. Теперь пора переходить к войсковой. Не мы одни, не думайте. Другие отряды тоже. По замыслу командования мы должны создать тут, на исконно нашей древней земле Псковщины свою территорию! Как когда-то в старину была Псковская республика…

Тут комиссар запнулся, сообразив, что увлекся. Ненароком залез в неполиткорректные вещи. Средневековая Псковская республика была не особо-то лояльна к Москве, мутила нехорошие темы с Ливонским орденом и Речью Посполитой… Однако, он мгновенно выправился:

— Нам надо построить здесь нашу Советскую республику! Такая задача поставлена перед нами командованием. Обязаны выполнить. И выполним! Это задача большая, на несколько месяцев наперед. А ближайшая — взять села Тимошкино и Шарово. Закрепиться там. И больше их врагу не отдавать. Это будут наши укрепленные пункты. Действовать будем не одни. Все действия скоординированы с другими… нашими боевыми товарищами. Действовать надо быстро. В ближайшие дни. Пока стоят морозы. По данным бюро погоды через неделю ожидается оттепель. А немец, сами знаете, на мороз жидкий. Пока они сидят по домам, греются, мы и должны нанести внезапный удар. Сегодня готовимся. Завтра выступаем. Слово командиру отряда.

Тут я отмечу: 16 июля 1941 года в был в который раз введен институт комиссаров — политических руководителей воинских подразделений, по статусу равных командирам подразделений. Комиссарские должности в РККА и прежде несколько раз вводили и упраздняли, и вот с началом войны вновь ввели. А 9 октября 1942 года вновь отменили — но здесь и сейчас до того было далеко. У нас, партизан, правда, с ведомственным подчинением дело обстояло мудрено: до создания Центрального штаба партизанского движения тоже было еще не близко, нами управляли и НКО, и НКВД, и партийные органы… Но дуэт формально равных: командир и комиссар — был и у нас, как в нормальном воинском подразделении.

— Товарищи бойцы, — внушительно молвил Пашков. — Хочу довести до вашего сведения: задача перед нами трудная, ответственная. Нам предстоят не просто вылазки, а наступательные действия. Но выполнить ее мы обязаны. Сегодня день подготовки. Завтра утром выступаем. Сейчас приступайте к проверке оружия, обмундирования, снаряжения. Все необходимо довести до комплекта. Заместителей командира и командиров подразделений прошу ко мне. Остальным — приступить к подготовке. Разойдись!

Подготовка, как зачастую это бывает, выявила ряд текущих проблем, в повседневности не замечаемых. Кто полушубок прожег у печки, у кого валенки износились в хлам, кто, оказалось, уже второй день кашляет, температурит, но не хочет в том признаться… На одного такого доктор Тарасов особенно взъярился:

— Ты дурак, братец! Уразумел? Дурак в квадрате. Если не в кубе. Ты что, геройствовать таким образом думаешь? А о том, что ты микробами своими всех угощаешь, ты не думаешь⁈ У тебя на плечах голова или кастрюля с дыркой?

Фельдшер Толстых вторил врачу:

— Ты пойми: инфекция такая штука, что распространяется как пожар в сухую погоду. Сегодня утром один закашлял, вечером пятеро, а завтра утром — двадцать. Если вовремя не изолировать, эпидемия гарантирована. Так что давай-ка, братец, в лазарет.

— Под наше неусыпное наблюдение, — заключил Тарасов. — Живо!

То Лукерья Тихоновна закатила скандал-не скандал, но ту еще бучу на тему готовки. Наорать она могла на любого, в этом плане чинов-должностей не признавала:

— Ты мне еще людей дай! — блажила она. — Видишь, мы все в мыле, ничего не успеваем!..

Это она высказывала Самсонову. Тот как-то огрызался… Ну, а целом нормальный процесс. Отряд готовился активно. Не на всех хватало оружия. Пополнение в лице вчерашних пленных, естественно, было безоружное. Тем не менее, основной костяк был к бою готов. Я получил боекомплект, вновь было взялся требовать у Масленкина гранат, однако тут наш завхоз встал стеной:

— Ну нет, Крылов. Не могу. Ты у меня и так две штуки израсходовал.

— Так разве я впустую? Эти две лимонки исход боя решили. Можно и так сказать.

— А я разве спорю? Может, и решили. Только их у меня осталось-то меньше десятка. Патронов — изволь, даже полтора боекомплекта могу дать. А гранаты теперь — по личному указанию командира отряда.

Этим личным указанием я одну Ф-1 все же получил. Тем самым экипировался полностью.

Одно обстоятельство изрядно занимало меня. С одной стороны — задача личному составу должна быть объявлена заранее, это верно. С другой стороны — секретность никто не отменял. А вдруг в отряде есть предатель, и помимо… гм, нет. Не помимо.

Все же здесь своя ветка времени, свои события, свои герои. Здесь Егор Крылов понял, что нужно делать, чего избегать. А предательство, конечно, может случиться. С неизвестно чьей стороны. И у меня мелькнула мысль: а не решили, случаем, наши руководители устроить проверку? Не побежит ли кто из отряда с информацией о наступлении?..

Думаю, был я не далек от истины. Пашков и Самсонов сделали это скрытно, но я заметил: усилили посты. Не сомневаюсь, что командирам подразделений было дано секретное указание: наблюдать за своими подчиненными, проверять наличие каждого и всех. И вечером устроили поименную поверку личного состава — это процедура ежедневная, но сегодня она была, пожалуй, тщательнее и придирчивее обычной.

«Хозяин, ты не ошибся,» — прокомментировал Рекс, с которым, естественно, я поделился мыслями.

«Похоже на то».

Поверка, впрочем, дезертирства не выявила. Наличный состав сошелся со списочным точка в точку. И назавтра почти полным составом двинули в Шарово.

Рекс теперь уже не таился, нормально вышагивал рядом со мной. Он вообще постепенно стал любимцем всего отряда, всем поднимал настроение. Но при этом ни у кого даже в мыслях не было как-то фамильярничать с ним. Все знали: Рекс — друг Крылова. Больше никого никогда он своим другом не признает.

Наше минно-взрывное подразделение выдвинулось в полном составе. То есть два человека: Воронов и я. Вообще пошли все, на кого хватило в отряде оружия. На базе остались женщины, медики, больные. Радисты со своей рацией. Ну и караульная служба по минимуму.

Шли давно знакомым мне путем. Со сноской на зимние условия — мороз, снега, сугробы — темп движения был нормальный. Пашков время от времени поглядывал на часы — и я видел, что он в целом доволен. В график укладывались.

Некоторым такую скорость движения выдерживать было трудно. Я это замечал. Но никто не жаловался. Шли через «не могу», стиснув зубы.

Нам с Рексом это не грозило. Наш-то кентавр пер сквозь лес, как ледокол сквозь льды. И мы привычно подзаряжались от природных стихий. И поддерживали друг друга. Изредка перекидывались короткими фразами. Ничего существенного.

И вот, наконец, вышли на опушку леса. Совсем неподалеку от околицы Шарово. Пашков глянул на часы — на лице выразились одновременно удовлетворение и озабоченность.

— Небольшой привал, — скомандовал он. — До дальнейших распоряжений.

К нему подошли Самсонов и Денисов. О чем-то негромко заговорили.

«Хозяин, — подал голос Рекс. — По-моему, наши командиры кого-то ждут».

Мою мысль он, как всегда, перехватил на лету. У наших отцов-командиров здесь, очевидно, была запланирована встреча. Мы вышли на точку рандеву вовремя, а вот встречный, кажется, запаздывал.

Впрочем, через несколько минут с левой стороны послышалось движение. А вскоре показался человек. Увидев наших, он радостно махнул рукой, но ничего не произнес — и бесшумно нырнул обратно в лес. А вскоре показалась и большая группа людей.

Это оказался соседний партизанский отряд «Буденновец». Операцию по началу расширения партизанской зоны было решено проводить совместными силами.

Несмотря на то, что в рядах обоих отрядов было немало знакомых, встреча состоялась спокойно, деловито, без всякого лишнего шума. Фактор внезапности прекрасно сознавали все.

Начальство наше и «Буденновца» кратко посовещалось в сторонке, после чего наличному составу была объявлена боевая задача.

Очень несложная: решительным броском взять под контроль деревню Шарово, где в данный момент располагается отряд местной полиции силой до двадцати штыков. Наши силы много больше, поэтому правильно спланированная атака будет иметь успех. Нужно только все сделать по правилам военной науки.

По агентурным данным, вражеское соединение расположено в здании сельсовета. Расположено — громко сказано, конечно. Ограбили жителей, набились оравой в жарко натопленную избу. Выпивки, жратвы — хоть залейся. Вот и высовываться неохота. По уму бы, конечно, следовало им рассредоточиться, выставить боевое охранение… да куда там! Дисциплина на нуле, зато самогон трескать — с этим все в порядке. От мороза затиснулись в тепло, там и торчат. Нападения не ждут, уверены в своем превосходстве.

Тут было мелькнула у меня мысль: а что такой достаточно крупный отряд делает в небольшой деревне?.. Но задумываться было некогда, поступила команда выдвигаться на рубеж атаки.

Было разумно решено: «Буденновец» атакует сельсовет с левого фланга, «Ястреб» — с правого. Внутри каждого из отрядов боевое слаживание неплохое, а совместная операция первая. В таких масштабах добиваться четкой координации действий только предстоит.

Я подозвал Воронова:

— Василий Михалыч! Нам бы хорошо примкнуть ко второму взводу. У нас с вами боевая единица — два человека. Негусто, прямо скажем. А там ребята — я с ними не раз уже в бою был. Миша Лукашин, Ваня Кондратьев… Вместе сработаем на отлично.

Немного слукавил, не упомянув Рекса. Но Михалычу это знать не обязательно. А мы с Рексом в спарке — конечно, по боевым качествам равны половине отделения. Пяти-шести бойцам.

Тут нет похвальбы и даже преувеличения. И бой вновь подтвердил это.

План наш сработал на все сто. Отряды сумели скрытно сосредоточиться с флангов и внезапно атаковать здание.

Переполошенные нашей внезапностью изменники пытались организовать какое-то сопротивление, но мы его быстро подавили. А мы с Рексом ощутили, как наш кентавр совершенствуется. Я остро чувствовал, насколько быстро, четко мы действуем. Каждое наше действие опережало противодействие противника. Маневр, маскировка, выстрел — все это я совершал так, что ни давал врагу ни единого шанса: ни поразить меня, ни спастись самому. Противник просто не мог зафиксировать мои перемещения, взять меня на мушку. А я сам ловил его в долю секунды — и мой выстрел беспощадно вышибал из него дух.

И все это, разумеется, с поддержкой Рекса. Зрение, слух, скорость движений — это все работа кентавра. А кроме того, весь второй взвод тоже действовал умело. Боевой опыт даром не прошел.

Разгром был полный. Троих полицаев захватили живьем. Точнее, они сами сдались.

Тут же, как из-под земли возникли разъяренные жители — почти все женщины — требуя мщения.

— Гады проклятые! — особенно заходилась в крике одна ветхая бабка. — Ироды! Что творили-то!..

Выяснилось, что изменники не просто грабили и разоряли, но и насиловали женщин, грозя расстрелами. Напившись, могли наброситься на любую, чуть ли не на саму старушку-активистку — но в основном, конечно, кидались на молодых, громили имущество, выискивая по избам юных девчонок, жестоко били тех, кто пытался заступаться за них. А одного древнего старика убили.

— Вот он! Вот этот, — бабушка злорадно тыкала кривым сухоньким пальцам в мордастого здоровяка.

— Да не я это! — в страхе вопил тот. — Бабушка! Вы меня с кем-то перепутали!

— Это я-то перепутала⁈ Да твою харю бесстыжую разве с кем перепутаешь? Он это, товарищи командиры. Видали, рожа какая? Решетом не покроешь! Не один, их трое было. Тех-то, видать, вы на тот свет отправили, ну, туда и дорога! А этот вот он… У-у, морда твоя поганая! Отольются тебе наши слезы. Аленку Короткову они изнасильничали, девке тринадцать лет. Как ей теперь жить на свете? Вешаться хотела, из петли вынули!

— Да не я это, — трясся мордатый, — попутали, говорю же!..

Он, не он — этого наша походная юстиция установить, конечно, не могла. Но всеобщая ненависть — да что там, бешеная, огненная ярость — сработали как обвинительное заключение. А адвоката не нашлось.

— К стенке гадов, — распорядился Пашков. — Предателям прощенья нет.

Мордастый упал на колени, залился горючими слезами. Двое других угрюмо стояли, потупя взгляды. Так и встретили заслуженную смерть.

Трое ребят из расстрельной команды дружно передернули затворы, выбросив стреляные гильзы.

«Хозяин, — напомнил о себе Рекс, — может еще какие по избам прячутся? Надо бы проверить».

«Дельная мысль, — одобрил я. — Сейчас».

Но не успел. Какое-то неясное движение прошло с левого фланга, прояснившись в виде бегущего, запыхавшегося бойца первого взвода.

— Товарищ командир! Товарищ командир! — отчаянно кричал он.

Пашков резко повернулся:

— Ну?

— Наблюдение… докладывает: вражеская автоколонна движется сюда… Ф-фу… С се… северо-западной стороны. Пять грузовиков. Похоже, с живой силой.

Старлей среагировал мгновенно:

— Жители, все по домам. Быстро! Отряд, к бою!