Рвануло не так, как в прошлый раз. Помягче. Наши научные расчеты оказались верными. Прямо точка в точку. Рельс разорвало, паровоз подпрыгнул, но не опрокинулся, даже не совсем сошел с рельсов. Соскочить-то с них соскочил, его затрясло на шпалах, метров через пять он криво замер, продолжая извергать дым — и вдруг неистово загудел, выбрасывая клубы пара. Видно, заклинило как-то свисток.

В этом вое ни хрена не было слышно, но кто-то из наших вроде бы сдуру шмальнул в белый свет. Ну, то есть, лупанул, конечно, по вагону, а в кого, зачем — Бог весть.

— Не стрелять без команды! — взбеленился Пашков. — Какого черта⁈ У кого руки чешутся? Сейчас мозги причешу!

Я успел смекнуть, что три крытых «Столыпинских» вагона в составе — для наших военнопленных, два «классных» пассажирских — охрана, вообще немцы, куда-то командируемые; остальные — платформы с самой разнородной техникой, в разной степени поврежденной, но подлежащей, видимо, восстановлению.

Мелькнула мысль: надо так сделать, чтобы не подлежала… Однако, в данный момент это было не главное.

— Товарищ командир! — заорал я, стараясь перекричать истошный паровозный вой. — Надо по пассажирским бить! Там немцы!

Пашков это понял и без меня, но кивнул:

— Да! Огонь по пассажирским вагонам! — прокричал он изо всех сил. — Из всех стволов бьем!

И тут вдруг свисток заткнулся. Стало ясно, что с противоположной стороны группа Денисова уже стреляет. И нам хватило трех секунд, чтобы открыть стрельбу из всего наличного оружия.

Началась и ответная пальба. Одно из вагонных стекол со звоном вылетело, в нем возник темный силуэт, из которого вдруг запульсировал злой прерывистый огонек.

«Хозяин, в нас бьют!»

Не успела эта мысль Рекса прозвенеть отчаянной струной, как в полуметре над моей головой дзыкнули пули, обрубили несколько ветвей, они упали на меня.

И в этот миг кентавр включился на всю мощь.

Как вскинул карабин, как выстрелил, как перезарядил — я почти не запомнил. То есть, все это было. Точно. Но даже не в секунду. В долю. И злые вспышки заткнулись. Будто не было их.

Второй патрон в стволе. В другом вагонном окне замаячила другая тень. Выстрел! Перезарядка. Тень исчезла.

«Рекс, спасибо! Как мы четко сработали, а⁈»

«Да, хозяин».

«Ты не высовывайся. Только не высовывайся!»

И я третьим выстрелом разнес еще одно окно вагона.

Немцы сумели организовать ответный огонь, но их положение против нашего было невыгодное. Просто аховое. Они были почти мишенями. Стенки вагонов — не укрытие. А мы вели стрельбу с хорошо замаскированных позиций. Имели огромное преимущество. Огонь противника заглох.

Победа?

Что-то мне в это не поверилось. Уж как-то быстро подавили оборону немцев. Даже при нашем превосходстве в позициях.

А по ту сторону дороги загремел многоголосый крик:

— Ур-ра!..

Это группа Денисова бросилась в атаку — с явной целью добить остатки сопротивления и приступить к спасению пленных.

Тут до нас донеслись глухие удары — изнутри вагонов пленные, поняв, что произошло, сами пустились ломать запоры, как могли, стремясь освободиться.

Вот здесь мелькнул и пролетел такой момент боя, когда надо было принимать решение: либо продолжать обстрел вагонов, либо бежать в атаку. С одной стороны — без продвижения вперед пленников не освободить, а с другой — идем вперед, значит, автоматически теряем выгодные позиции…

Подразделение Денисова именно так и сделало. Как видно, решив, что сопротивление подавлено, и потеря позиций больше не страшна. Надо лишь быстро добить деморализованного противника — и освободить наших невольников.

Это стало промахом. Хотя и бесконечно палить из укрытия тоже не будешь — это же ясно. Но немцы оказались не лыком шиты. Пошли на хитрость, прекратили огонь, показав нам, что якобы разбиты, разгромлены, и вообще все пропало. Наш левый фланг в лице группы Денисова и бросился в атаку.

И нам волей-неволей пришлось поддержать этот порыв.

— Вперед! — скомандовал Пашков. — В атаку!

Мы дружно грянули:

— Ура-а!.. — и рванули к дороге.

«Рекс, на месте! — успел скомандовать я. — Не высовываться! Только поддержи меня силой духа!»

«Есть, хозяин!» — беспрекословно повиновался пес.

Мы бежали, увязая в сугробах — и вот тут-то сработала тактическая задумка врага.

Уцелевшие немцы дружно по команде высунулись из окон и открыли огонь. Причем в обе стороны — и по нам, и по «денисовцам».

Кто-то из наших упал. Раздался отчаянный вскрик раненого. Но кентавр мгновенно принял единственно верное решение: бросил меня вперед, к «мертвой зоне» близ самого вагона.

Здесь я очутился вне сектора вражеского обстрела. Конечно, это само по себе не было победой. Это был удачный маневр, требующий не прекращать бой. Я и не прекратил. Я изменил его характер.

Вчера, готовясь к экспедиции, я вымутил у Масленкина две гранаты Ф-1, те самые «лимонки». Яков Иванович очень скупо расставался с арсенальными запасами — и в общем-то, был прав. Но я умел найти подход. И тоже оказался прав. В данной ситуации ручная осколочная граната — это именно то, что нужно.

Все мои действия заняли пару секунд. Вырвал чеку, баскетбольным крюком швырнул гранату в окно. Нырнул под вагон, стремительно прополз по шпалам. Надо мной грохнул взрыв.

Вопли, звуки грузных падений. Кислая угарная вонь от взрыва. Я вынырнул из-под вагона, метнул вторую гранату в другое окно, вновь юркнул под вагонное днище.

Рвануло так же. Что-то полетело, зазвенело. Чей-то пронзительный предсмертный вопль. И все это под аккомпанемент нашего ураганного огня.

Вот после этого оборона противника сломалась по-настоящему. Да, немцы еще огрызались огнем из окон и дверей, и мы еще несли потери, но исход боя был уже решен. Теряя раненых и убитых, матерясь, партизаны свирепо ворвались в вагоны — в ближний бой, переходящий в рукопашный. Конечно, бросился и я.

«Хозяин! Хозяин!» — взывал Рекс.

«Нормально,» — откликнулся я, зная, что кентавр — лучшая защита в схватке.

Но мой тактический прием с гранатами привел к тому, что в вагоны уже ворвались передовые команды наших штурмовиков. И там не обошлось без потерь. Однако напор был такой яростный, что немцы сломались.

Кто-то был убит, кто-то ранен, кто-то поднял руки. Пашков и двое его ребят-москвичей приступили к экспресс-допросу. Видимо, сведения особой ценности не представляли, старший лейтенант махнул рукой:

— Выводи!

Жестокая правда войны. Пятеро ненадолго уцелевших пленных познали ее на себе. Их выстроили возле полуразбитого вагона. Трое хмуро и безнадежно уткнулись взглядами в землю. Один вскинул взгляд в белесое, затянутое легкой облачностью небо. Один закрыл глаза, молитвенно сложил руки перед собой и начал что-то быстро, неразборчиво бормотать — не знаю уж, католик он был или протестант.

— Огонь!

Короткий залп. И все.

Наши ребята уже бежали сшибать замки с дверей товарных вагонов. Мгновенно сделали это, освобожденные красноармейцы посыпались из вагонов: грязные, изможденные, небритые… и переполненные счастьем.

— Ребята… ребята… спасибо! Спасибо! Спасли… Мы уж и не думали. Прощались с родной стороной, думали, навек на чужбину угонят, все, прости-прощай… — наперебой кричали они.

— Рано прощаться, — морщась, отвечал Денисов — пулей зацепило левую руку, — еще немца не прогнали. Еще бить и бить его, сволоча.

Впереди послышались выстрелы — наши уничтожали локомотивную бригаду из немцев и коллаборционистов.

«Хозяин! — напомнил о себе Рекс. — Теперь можно⁈»

«Конечно,» — сказал я, и он рванул по сугробам, как глиссер по волнам.

Пашков мельком глянул на чудный летящий бег пса. Хмыкнул, но ничего не сказал.

Рекс подлетел ко мне, и я ощутил волну тепла, преданности, радости. Все-таки собаки — самые верные, самые преданные существа на свете! А кентавр человек+пес — идеальная охотничье-боевая единица, какая только может сложиться в этом мире.

«Ты как, хозяин?»

«Отлично. Вновь у нас с тобой все сработало».

«Надеюсь, и дальше так будет».

«Надеюсь…»

Мы вели диалог, а я тем временем разглядывал освобожденных, прикидывая, сколько работы предстоит нашему доктору Тарасову, оставшемуся к тому же одному, без помощницы Зои. Кого-то он вроде бы привлек в санчасть на помощь, но лишь в качестве санитаров. Профессионалов у него в штате не было.

— Товарищ комиссар, — окликнул я Денисова, чей левый рукав тулупа намок от крови. — Надо бы спросить, медики среди них есть?

— Да ну, Крылов, пустяки, — отмахнулся Николай Семенович, разумея свою рану. — Пустяк, царапина. По месту разберемся.

— Все равно обработать надо, — не сдавался я. — И речь не только об этом, а вообще. Тарасов без помощника зашивается.

— Так-то оно так…

«Верно, хозяин! — поддакнул умный Рекс. — Обработать надо. Перевязать. Срочная помощь».

Рекс и военно-полевой медицине начал соображать

Короче, в этом деле я взял инициативу в свои руки. В толпе пленных оказались один фельдшер и один санитар: они взялись осмотреть вообще всех наших раненых. Однако нам пора уже было отходить, и даже технику на платформах добивать было некогда, хотя такое стремление у Пашкова было. Но долговато мы провозились с боестолкновением.

Очень быстро просчитали наш приход-расход. Восемь убитых, одиннадцать раненых, из них четверо тяжелых. Сами идти не могли. Освобожденных же было шестьдесят два человека, причем в довольно сносном состоянии. Это понятно: на работу в Германию, вообще в Европу немцы постарались отобрать самых здоровых.

«Где же их всех разместят?..» — недоуменно вопросил Рекс.

Этого я не знал — и сам недоумевал. Но кажется мне, стал подозревать замысел высшего командования — Генштаба, а может, выше. Поделился этой мыслью с Рексом.

«А похоже на правду, хозяин,» — воодушевленно откликнулся Рекс.

«Поживем — увидим».

Подобрав наших убитых, оказав первую помощь раненым, мы поспешили всей огромной группой отойти в лес. Идти, нести скорбную ношу, еще и запутывать следы возможному преследованию было тяжело, но это необходимость.

Я услышал, как фельдшер — фамилия его оказалась Толстых — негромко сказал Пашкову:

— Товарищ командир… Вы кто по званию?

— Старший лейтенант.

Не уточнил, что он старший лейтенант госбезопасности — то есть равен армейскому майору.

— Товарищ старший лейтенант. Мы одного точно не донесем… Я ничего сделать не смогу.

— А вы кто по званию?

— Старшина.

— Так вот, товарищ старшина. Я все вижу. Будем нести, будем спасать, пока это возможно. А дальше жизнь покажет.

Жизнь долго показывать не стала. Наш тяжелораненый — партизан третьего взвода — скончался через несколько минут. И хоронили мы девятерых погибших.

Ну как хоронили? Положили на снег под раскидистыми нижними ветвями елей. Обнажили головы. Денисов, как комиссар сказал короткую речь.

— Товарищи. Мы прощаемся с нашими боевыми друзьями. Они пали смертью храбрых за свободу нашей Родины. Мы никогда их не забудем. Они навсегда останутся в наших сердцах. Вечная память!

И мы двинулись дальше. Шли долго, но пришли без происшествий. И сразу же в лагере жизнь закипела, заветрелась каруселью. Надо отдать должное Масленкину — он успел подготовить базу к такому большому пополнению. Кухня, лазарет были наготове.

В течение нескольких дней обустраивались. Уплотнялись в землянках, углубляли их. Работа эта была адская, но никто не жаловался, не отлынивал. Все сознавали, что это вопрос жизни и смерти. Доктор Тарасов, казалось, эти дни совсем не спал. И несмотря на все его усилия, и включившегося в нашу медслужбу Толстых, еще один наш раненый умер. Прочие в разной степени тяжести оставались на стационарном лечении, врач давал им осторожно-благоприятный прогноз.

А Денисов созвал собрание партийно-комсомольского актива. Объявил:

— Нам надо по-нашему, по-советски встречать Новый год. Много интересных событий случилось за этот месяц. Хороших и… разных. Нужно прочесть политинформацию. Кто у нас лучше всех справится с этой задачей? Что скажете, актив?

Рекс тоже был активист, хотя на собрании, понятно, не присутствовал. Но через меня все узнавал.

«Хозяин! — воскликнул он, — может, ты и выступишь?»

Я в принципе был не против, но сам высовываться не хотел. Однако, и не пришлось. Высунулся Василий Михайлович:

— Да кто! — воскликнул он. — Вот же у нас есть Егор. Крылов. Грамотный парень. Политически подкованный. Кто, если не он!

Так оно и решилось. Отказываться от поручения я не стал, тем более, что априори знал-то больше остальных. Мне надо было только так хитро обработать выступление, чтобы никто не догадался о моем «послезнании», и в то же время влить в слушателей максимум победного настроя.

Пашков и Денисов поделились со мной «информацией для служебного пользования»: тем, что приходило по радио. И с «Большой земли», и от Псковских подпольных групп. Я не преминул спросить — как там Зотова с племянницей, Петров, Акулов… Не про всех наши начальники знали, но в целом можно было понять так, что в основном дела идут неплохо. И в масштабе всей войны тоже.

Как Михаил Суворов, я хорошо знал историю Великой Отечественной и Второй Мировой в целом. Знал, что успехи декабря 1941 года, создание коалиции СССР-Великобритания-США породили в советском руководстве неоправданные упоения, головокружение от успехов — как когда-то выразился нынешний глава ГКО и Правительства. Десять лет назад он сказал это по другому поводу, сурово предостерегая руководителей разных уровней от эйфории… Но в условиях войны сам впал в схожую прелесть. В Ставке Верховного Главнокомандования был спешно разработан амбициозный, однако мало реалистичный план: к лету 1942 массированным наступлением по всему фронту изгнать оккупантов с территории Советского Союза, а может, и вовсе закончить войну. На данное наступление израсходовали очень много сил и средств при малых успехах, что привело к череде тяжелых поражений тем самым летом.

Все это знал Михаил Суворов, а сказать предстояло Егору Крылову. Я стал думать, как справиться с этой задачей. И придумал.

Приход Нового года сильно ободрил наших ребят. Настроение было приподнятое, на общее собрание на полянке собрались все, за исключением лежачих больных и несущих караульную службу.

— Товарищи! — торжественно начал Денисов. — Скоро мы будем встречать новый, 1942 год. Надеемся, что он станет для нас победным! Этот год заканчивается очень хорошо. В самых больших масштабах. Об этом мы подготовили специальный доклад. О международном положении. С ним выступит наш боец минно-взрывной группы Егор Крылов!

И меня встретили искренними аплодисментами.

— Спасибо, товарищи, — я сдержанно улыбнулся, выйдя на «сцену». — Постараюсь оправдать доверие, рассказать интересно.

«Молодец, хозяин, — похвалил Рекс, — хорошо начал».

«Спасибо, Рекс, но не мешай».

«Все, молчу».

Аудитория затаила дыхание.

И я начал. Поведал о разгроме немцев под Москвой. Сказал, что освобождена почти вся Московская область. Что такого поражения германской армии не было за всю войну, начиная с сентября 1939. Что это поражение — первая ласточка наших будущих побед. И перешел к событиям планетарным.

До декабря 1941 года США, словесно поддерживая Антигитлеровскую коалицию, сами уклонялись от участия в боевых действиях. Ну и доуклонялись: японцы нанесли такой страшнейший комбинированный удар по их базе на Гавайских островах, что на Тихом океане американский флот фактически перестал существовать. И японцы пустились захватывать все вплоть до Индонезии и Австралии. Видимо, грезя мечтами создать гигантскую Тихоокеанскую империю.

Нам же это было внезапно на руку. Австралия с Океанией нас не волновали никак, а в схватку с СССР японцы лезть трусили, помня, как им «рога поотшибали» в Монголии в 39-м. Зато США в войну вступили на нашей стороне, и на американскую помощь ГКО и Ставка очень сильно рассчитывали.

Все это моя публика выслушала на одном дыхании. Я, конечно, постарался сделать акцент не на разгроме американского флота в Перл-Харбор, а на том, что к началу 42-го года против Гитлера и его шакалов-союзников объединился весь мир.

— Но, товарищи, — перешел я к заключению, — нам предстоит еще много сражений. Нельзя расслабляться ни в каком случае. Пока не выгнали немца с нашей земли, пока не разбили его вдрызг, война не кончится. Значит — волю в кулак. Про отдых забыли, про всякие радости забыли. Только бой! Я вот для себя давно так решил. И всех к тому призываю.

Руководство осталось моим докладом довольно. Слово взял Пашков:

— Все верно сказал Крылов. Так оно и есть. Это в мировом масштабе. А я скажу про наш масштаб. У нас тут свои большие задачи. Всем надо быть к ним готовыми. И это правда — каждый пусть себя настроит на бой, бой и бой. Никакой слабости! Ни малейшей трусости — это я говорю, как командир — никому не прощу. И себе тоже.

«Это он хорошо сказал,» — не удержался от реплики Рекс.

«Согласен,» — сказал я.

Так мы и встретили новый, 1942 год, в трескучий мороз. Землянки приходилось протапливать круглосуточно, служба Якова Иваныча работала с напряжением и усердием. Со сложной задачей справлялась.

А 2 января меня внезапно вызвал командир.

В землянке у него было не то, что тепло, а попросту жарко.

— Проходи, Крылов, присаживайся.

Я сел. Алексей Васильевич тоже. Странно взглянул на меня. Странно помолчал. Я тоже молчал, но не странно. Мое тут дело солдатское: не болтать, слушать, говорить «есть».

Наконец Пашков сказал серьезно, без улыбки:

— Даже не знаю, как начать. Разговор неожиданный. Будь готов.

— Всегда готов.

— Ну, тогда ладно…