Это был тоже свой, до боли родной голос.

— Мишка, ты, что ли? — я захохотал, и Рекс беззвучно подхватил. — На страже рубежей?

— Я, — ответно засмеялся Михаил. — Да не один.

Теперь я увидел их обоих. Рядом с Мишкой скромно улыбался Ваня.

— Эх, ребята, как я рад вас видеть! Ваши физии — это значит: я дома.

Мишка обидчиво покривился:

— Почему — физии?

— Ну, лица. Так лучше?

— Конечно. Другое дело!

И мы дружески обнялись, похлопали друг друга по плечам, по спинам. Рекс тоже радовался рядом, хвостом махал, как пропеллером.

— Как в отряде? — спросил я.

— Нормально, — охотно доложил Мишка. — Растем. Народ из окрестных сел подтягивается, молодежь в основном. Девчонки есть! Ну, сам увидишь.

— Девчонки пока ни к чему, — усмехнулся я. — На войне, а тем более в партизанах от них больше маеты, чем пользы.

— Ну, не скажи, — спокойно поправил Иван. — Порядка, чистоты заметно больше стало. А Лукерья Тихоновна их всех в ежовых рукавицах держит. Она у нас командир женского батальона.

— Чего и следовало ожидать, — философски заметил я. — Кстати! Антонина как? Наша роковая женщина.

— Шутки у тебя, Егорка… — Михаил качнул головой.

— Да я и не шучу.

Иван не стал дискутировать. Просто сказал спокойно:

— Не видно, не слышно ее. Осознала, судя по всему.

— Если так, то хорошо… Ну что, боевое охранение? Пропускаете нас? Кстати, винтовка — видите? Трофей. Добыта в бою.

— Разрешаем, — шутливо приосанился Мишка. А Иван добавил:

— Ты вечером к нам во взвод заходи. Организуем торжественную встречу.

— Звучит заманчиво, — я улыбнулся. — Ну, ребята, пошли мы. Надо по начальству доложить.

И через десять минут мы предстали сразу перед двумя начальственными ликами: командира и комиссара. Пашкова и Денисова.

— Заходи, заходи, присаживайся, — радушно встретили они меня (Рекс с присущей ему скромностью остался за порогом землянки). — Рассказывай! В общих чертах мы знаем про события в Пскове, но важны детали. Кстати! Есть хочешь?

— Не откажусь, но у нас свои продукты есть. Вот, для общего стола.

Начальники переглянулись. Им это понравилось.

— Ну, давайте в складчину перекусим, — предложил Денисов. — Да за обедом и потолкуем.

Так и сделали. И я подробно рассказал о наших Псковских действиях, поведал о судьбе Веревкина, не забыл упомянуть и новую городскую легенду, слагаемую с помощью Рекса.

Все это командир с комиссаром выслушали очень внимательно. Переглянулись.

— До вас эти слухи дошли? — спросил я.

— Не в прямую, — сказал Денисов.

Вот она, эффективность «сарафанного радио». Оказалось, миф про пса-оборотня вышел за пределы города, стал распространяться по окрестностям — почти по всему Псковскому округу или близ того. Из уст в уста — и так стремительно. Включая партизанские отряды. В это сложно поверить в середине двадцатого века, но тем не менее, так.

— Вот, — вдумчиво произнес Пашков. — Вот… Я говорил тебе, Николай Семеныч. Да и Самсонову тоже…

— Так я разве спорил? Вот так и подумаешь, что в этой войне на нашей все на свете, даже бабьи сплетни. Я ж не говорю, что это плохо. Раз врагу ущерб наносим — значит, хорошо.

— А это еще и не сплетни, — добавил командир отряда.

Мне показалось, что в этом диспуте Денисов представил сторону философски-созерцательную, а Пашков — прагматичную. И не досказал то, что у него имелось за душой.

Зато комиссар воспламенился. Вспомнил молодость.

— Я ведь чуть было охотником не стал! Да. Настоящим, как Игнат Кузьмич. Да я ж его и знал по тем временам. Вместе и ходили, бывало. И на медвежью облаву тоже. Ну, оно, конечно, я уже тогда — за власть Советов, за счастье народное… И в партию вступил по Ленинскому призыву. В марте двадцать четвертого.

— Ты к чему, Николай Семеныч? Давай ближе к делу.

— А ближе к делу — конечно, пошел я по советской линии, но с тех пор на веки вечные понял: лесные края это загадка, загадка и загадка. И вообще. Не то, чтобы лес, а вообще природа, весь мир — мы его знаем так, кусочек какой-то. Процентов десять. А остальное — темна вода во облацех воздушных. Как раньше попы говорили…

— Они, паразиты, и сейчас так же говорят, — буркнул Пашков. — Ладно, суть ясна. Молодец, Крылов… То есть, молодцы вы оба с Рексом. Сегодня отдыхайте, а завтра — служба. Все по распорядку.

— Я все так же, по минно-взрывной части?

— А как же. Отправляйся к Воронову. Тут было ему одного подобрали в помощники, да он забраковал. Не годится, говорит.

— Почему?

— Таланта, говорит, нет. Я уж не знаю, какой там во взрывном деле талант бывает, но ему видней.

— Талант во всяком деле должен быть, — наставительно молвил Николай Семенович.

— Тоже правда, — согласился командир. — Ну, иди, Крылов.

И мы с Рексом направились в нашу землянку взрывников. Василий Михалыч встретил нас если не с распростертыми объятиями — характер не тот — то вполне на подъеме.

— Ну, с возвращением! А я тут без вас весь зашился… Один, как перст.

— Слышал, кого-то выделяли вам в помощники?

— Да был один. А толку что? Это ж пень какой-то. Разве что с глазами. Моргать умеет, остальное — нет.

— А кто таков?

— Да парень из местных, из деревенских. Я даже его родню малость знаю по прежней жизни. Тоже все дубины стоеросовые, как на подбор. Ну, я Семенычу и сказал: забирайте его во взвод обратно. С ружьем бегать — это он может, вот пусть бегает. А у нас же совсем другие дела. Квалификация! А у тебя что?

— Как раз квалификацию повысил.

Пришлось повторить рассказ. Особо сделал акцент на Веревкине. Парень героически погиб, что уж там. Я объяснил, что он был спецагент, поэтому так странно вел себя — был скован легендой.

— А в целом молодец. Специалист отличный оказался. И жизнь отдал за победу. Даже не задумался.

Василий Михайлович вздохнул:

— Помянули бы, да Пашков сухой закон ввел. Ну, это правильно, конечно. Ребята где-то втихомолку прикладываются, но по-крупному побаиваются. Ладно! Павшим — вечная слава, а нам, покуда живы — фрица бить, других задач нету. У начальства ты был?

— Да.

— Что сказали?

— Сегодня отдыхать, завтра — служба.

— Опять же верно. Отдыхай. Точно не скажу, но по кое-каким прикидкам думаю, что скоро акция будет. В аккурат под Новый год. Ну, там видно будет.

И мы с Рексом отдохнули, а вечером отправились на приглашение во второй взвод, к Ване с Мишей.

За это время я заметил, что в лагере народу сильно прибавилось, а порядок при этом образцовый. Чисто, прибрано, маскировочная дисциплина соблюдается, караульно-гарнизонная и хозяйственная службы поставлены на уставную ногу. Кухня, санчасть, землянки — прямо бросается в глаза, что все содержится в чистоте, видна четкая требовательность руководства.

Это мне и во взводе подтвердили, в товарищеском разговоре. Сказали, что механизм службы налажен, как во всяком порядочном гарнизоне. Что «Ястреб» на постоянной связи с Москвой. Что действия отряда строго согласованы с Генштабом и ГКО. Разумная инициатива поощряется, но никакой вольницы, пугачевщины и близко нет. Происшествий, нарушений не было. Денисов, Пашков, Самсонов не раз предупреждали: всякое нарушение дисциплины караться будет беспощадно. Грубость, а уж тем более насилие по отношению к женщинам, какого бы они возраста ни были — особенно нетерпимы. И после того памятного расстрела нарушений не было.

По мелочи случалось, конечно — сон на посту, нерасторопность, неряшливость, какие-то мелкие ссоры. Таких нарушителей немедля наряжали на усиленные работы. В результате чего дисциплина в целом на высоте.

Но не в этом даже и дело. Не в боязни взысканий. Просто все сознавали то, что в этих условиях почти как на подводной лодке: либо всем выжить, либо всем погибнуть. Ну, почти так. И потому всякие позывы и желания пришлось в себе запрессовать. Вплоть до того, что кое-что и «в узел завязать», как выразился в разговоре Мишка.

— Ничего, — приободрил он и себя, и окружающих. — Будет и на нашей улице праздник!

— И в наших руках бабьи… эти, как их… — постеснялся закончить фразу еще один молодой партизан.

— Драгоценности, — смекнул третий.

Поржали от души. Ну, молодость есть молодость…

Назавтра служба пошла своим чередом. Рекс здесь мог тренироваться, бегать от души, при этом мы всегда с ним держали связь:

«Хозяин! Как хорошо! Бегал бы и бегал!»

«Ты все-таки поосторожнее. Не нарвись на волков или медведя-шатуна».

«Нет, я их издалека почую. А мелкую дичь — себе на перекус!»

Это он умел отлично.

Мы с Василием Михайловичем продолжали составлять конспект. Теперь уже я делился некоторыми познаниями, полученными от Веревкина — что также шло в наш общий котел профессионального опыта.

Вскоре нас двоих вызвал Самсонов.

Он давно уже встроился в структуру отряда в качестве заместителя командира. Если между ним, Пашковым и Денисовым какие трения и были, то для общего состава они оставались неведомы — правила руководства наши начальники понимали хорошо.

— Значит, минно-взрывное отделение… — зачем-то протянул старлей, встречая нас — и без того зная, кто мы такие. — Заходите.

И не приглашая сесть, объявил, что на днях предстоит акция.

— Поезд? — догадался я.

— Да. Детали уточняются, сегодня-завтра станут известны. Есть одна тонкость…

Растолковал нам эту тонкость. Оказывается, предстояло подорвать эшелон с нашими военнопленными, увозимыми на работу в Европу. Освободить их не случайно, как это получилось осенью, а целенаправленно. Поэтому рвануть надо аккуратно. Так, чтобы поезд не сошел с рельсов, а лишь остановился. Ювелирная работа. На худой конец пусть опрокинется паровоз. А уж дальше — работа штурмовой группы.

— Возможно, придется почти всем личным составом выйти, — заметил Самсонов. — Ну, это еще уточним. А ваша задача вот такая. Все продумать и рассчитать. Вопросы?

— Нет, — сказал Воронов.

— Свободны. Об операции — никому ни слова.

Я немедля отпасовал информацию Рексу, не считая, что приказ нарушен. Даже формально. Вслух ни слова сказано не было.

Для Рекса же всякое мероприятие — не то, что праздник, но вихрь спортивной злости и отваги. Я вроде бы старался пса чуть придержать, но понимал, что несмотря на его «очеловечивание», несмотря на уникальность нашего кентавра, все-таки натура хищника, охотника, потомка первобытных зверей — она же есть, куда от нее деться. Другой вопрос, что в нашем союзе все это под контролем разума, одно дополняет другое — в том и наша сила.

«Рекс, — сказал я, — ты сам себя придержи. Работа будет серьезная».

«А разве у нас раньше несерьезно было? Справились!»

«Верно, — согласился я. — Но тут, кажется, бой посильнее будет».

«И с этим справимся, хозяин! Разве нет?»

Я усмехнулся:

«Другого выхода у нас нет».

Война такая вещь, что победа в ней выше жизни. Это надо принять и с этим жить и воевать. Иначе нельзя.

Я принял. Но вместе с тем понимал, что масштаб боя будет больше, чем все то, в чем нам приходилось участвовать раньше. Самсонов сказал вроде вскользь: придется чуть ли не весь личный состав задействовать. А уж он-то представляет себе размах событий…

Все это было для меня фоном, а на передний план вышла подготовка. Мы с Михалычем взялись за дело. Очень помог нам конспект. Мы проштудировали его, вспомнили наш осенний взрыв поезда с понтонным оборудованием. До омутов в голове вычисляли объем, компоненты взрывчатки и технологию подрыва. Понимали, что ошибиться нельзя. Сделаешь слабо — поезд не остановим. Сделаешь слишком сильно — погубишь наших пленных. Подсчитали все-таки.

— Этак вот и перекрестишься, — пробормотал Воронов. — Ну, кажись, должно сработать нормально.

Сутки прошли в обычном режиме, а вечернее построение Пашков объявил на полтора часа раньше обычного. Где и сообщил о завтрашней операции.

Поезд на участке нашего подрыва должен был проходить в районе обеда. Из этого расчета выступать нам надо было до рассвета. Оставались на базе, естественно, караульно-постовые и тыловые службы, также небольшой резерв. И заболевшие. В лазарете на текущий момент было трое. Из руководства оставались в лагере Масленкин и Самсонов. Первый вовсе не боец, второй — потому, что должен был кто-то из военных начальников находиться в резерве.

Всем остальным приказано было проверять оружие, одежду, обувь, пополнять боекомплект. Иными словами, готовиться к марш-броску и завтрашнему бою. И спать.

У нас с Рексом вошло в привычку перед сном переговариваться о пустяках, желать друг другу удачи. Ритуал. И в этот раз чудесно поболтали, посмеялись, заснули в отличном настроении. Это много значит.

И утром — то есть, еще затемно, во время подъема и сборов — нас не отпускало предчувствие удачи.

«А что, дружище? Кажется, должно получиться?»

«Сделаем, хозяин! Даже не сомневайся».

Выдвинулись в поход. Мы-то с Рексом прекрасно ориентировались: для нас зимняя предрассветная тьма была не больше сумерек. А вот ребятам приходилось трудновато. Тем не менее, шли, медленно, во многом ощупью, но шли. График передвижения в целом выдерживали. Мороз пробирал, конечно, но ничего. Справлялись и с этим. Стало светать, темп сразу прибавили. Рейд по зимнему лесу — та еще полоса препятствий. Сразу жарко стало.

Рекс скользил по лесу особняком, сбоку от основной группы. Успел спугнуть, догнать и задавить зайца. Перекусил на ходу. Режим кентавра мы с ним как включили, так он и работал, давая нам возможность видеть, слышать, чуять в радиусе нескольких километров. И подпитка энергией от леса тоже ощущалась нами вовсю.

Двигались двумя колоннами не расстоянии ста-ста двадцати метров одна от другой. График движения выдерживался четко. Движение по снежному покрову не очень быстрое, но мы и вышли с расчетным запасом времени. И пришли на точку подрыва заранее.

Это было ничем не примечательное место, не должное вызвать у локомотивной бригады никакого подозрения. Вслушались. Наш с Рексом кентавр мониторил обширное пространство — уловил, что с запада на восток движется состав. Это не то, что на надо — мы напротив, ждем с востока на запад. И мы затаились в зарослях.

Товарный состав пропыхтел на восток, продымил смолистым дровяным дымом, исчез вдали. Время! Мы с Вороновым, и еще один парнишка в качестве помощника выбрались на полотно, в течение двадцати минут установили мину. Пришлось, конечно, попотеть, подолбить мерзлую землю. Но это было не самым сложным. Куда более трудоемким делом оказалось спрятать следы нашего присутствия и черный провод электрозапала. На снегу он был предательски заметен издалека. Вот его-то пришлось утапливать в снегу, маскировать в кустах, а следы нашей возни искусно заметать. Это и заняло основную часть времени.

А две наши колонны — одна под водительством Пашкова, другая — Денисова — превратились в две засадные группы по обе стороны насыпи. Причем группе Денисова пришлось совершить обходной маневр: на снегу следы перехода через полотно были бы слишком заметны. И Николай Денисович вынужден был провести свою группу чуть ли не на километр западнее, где она и пересекла дорогу в малоснежном месте. А затем по достаточной лесной глубине вернулась обратно, заняв место прямо напротив нас. То есть, группы Пашкова.

Все это заняло приличное время, но сделано было не зря. Абсолютно никакого нашего присутствия не чувствовалось. Следы установки мины были заметены, засыпаны, обе группы затаились в кустах, причем даже я со своим обостренным зрением не замечал ничего напротив. Замаскировались отлично.

«Рекс?»

«В норме, хозяин».

«Отлично».

Пашков посмотрел на часы:

— Так. Через четверть часа цель должна быть.

Кентавр сработал безошибочно: вскоре мы уловили в восточной стороне ход поезда. Он еще был не слышен и тем более не виден — а мы уже поймали тонкие флюиды движения. Через несколько минут пошли едва слышные звуковые колебания, а затем машинист решил вдруг дать сигнал — и отдаленный, но резкий гудок не оставил никаких сомнений.

Командир вновь вскинул левую руку:

— Порядок. Все по расписанию.

На сей раз никаких проверочных дрезин не было. Видать, тыловые части немцы вынуждены были сократить после поражений под Ростовом и Москвой. Ростов — ладно, локальная неудача для вермахта, хотя и болезненная. А под Москвой — разгром, почти катастрофа. Первая такая за всю Вторую мировую войну. Приходилось спешно затыкать дыры всем, чем попало: охранными войсками, жандармерией, малоценными союзниками вроде словаков и мадьяр. Другой вопрос, что современного боевого опыта у Красной Армии было маловато, и наши военачальники, случалось, зевали, упускали возможности, не добивали растрепанных немцев там, где их можно и нужно было добить в ноль… В декабре сорок первого советские полководцы так действовать еще не умели.

Меж тем показался поезд. Старенький паровоз «Э» подобно исчадию ада извергал чудовищные клубы дыма, тащил вагоны на пределе — тем не менее развил приличную скорость. На глаз я прикинул — что-то возле семидесяти.

Мне показалось: я поймал напряжение не только Рекса, но и Воронова. Его рука на пуске заметно дрожала.

Поезд приближался. Сто метров. Семьдесят. Пятьдесят…

Вагоны были как закрытые «столыпины», так и открытые платформы с битой техникой. Везут в ремонт.

Бегунковая тележка паровоза накрыла мину. Первая ходовая ось. Вторая…

Михалыч дал ток.