Въехали на редко освещенную территорию станции. Акулов сбавил ход до минимума.

— Вон, смотрите, справа, — сказал он. — Это старое паровозное депо, теперь вагонное. А вон нынешнее паровозное. Если подрывать, то его. Разом похороним всю службу тяги.

Я засмеялся:

— Ха! Вагонное-то и подрывать жалко.

Здание, возведенное в середине девятнадцатого века, было настоящим шедевром ранней индустриальной архитектуры. Это потом из промышленных зданий красота исчезла, осталась голая утилитарность. А тогда еще хватало замаха на эстетику.

Депо веерного типа. Высотой с трехэтажный дом, громадный вогнутый полукруг, вроде античного амфитеатра, с двадцатью, наверное, подъездными путями. Рельсы лучами выходили из высоченных двустворчатых ворот к поворотному кругу. Роскошное здание, внушительное зрелище!

Впрочем, все это во мне пронеслось мгновенным вихрем.

— Жалко, не жалко, не в том дело… — проворчал Веревкин.

— Конечно, — согласился я. — Лев Сергеевич прав: немцев надо лишать тяги. Ее не будет — ничего не будет.

— Верно мыслит молодой человек, — через силу усмехнулся машинист — видно, что ему еще непросто после схватки. — Ну, тормозим. Работаем! Вот так, Максим, — обернулся он к помощнику, — кончилась наша служба на железной дороге.

— Ну, это пока, Лев Сергеич, — весело откликнулся тот. — А как немчуру прогоним, так вернемся. Я уж и не представляю для себя чего-то другого. Как же без дороги-то жить? Скука смертная!

— Не каркай, — предупредил Акулов.

Поезд остановился так, что никакого подозрения это не вызывало. Техническая остановка, не более. Пока никто еще не знал об атаке подпольщиков, о гибели полицаев. Но это вопрос минут, максимум полчаса. Вернувшийся из рейса состав подлежит обязательному контрольному осмотру. И у нас есть эти минуты, чтобы заложить взрывчатку и покинуть территорию. На полчаса рассчитывать не стоит.

Но и минут нам не подарила судьба.

В общем-то нам всего-навсего было — добежать от состава до локомотивного депо. Метров сто. По словам Акулова, там сейчас по ночному времени и нету никого. Вообще узел работает вяло. Царит тихий, но упорный саботаж. Это рискованно, кто бы спорил. Но работать на оккупантов — большинству поперек души. Хотя, правду сказать, есть и гаденыши, служат как пудели, на задних лапках…

Не успели мы, таща оружие и снаряжение, одолеть половину дистанции, как из-за вагонного депо черти вынесли немецкого фельджандарма в шинели, с автоматом МП-40, но с черт-те чем на голове — повторюсь, что в Третьем рейхе не удосужились подумать о зимних головных уборах для Русской кампании. То, что вполне прокатывало в Европе, для России категорически не годилось.

Жандарм, видно, совершал самый рутинный обход станционной территории. И обалдел, увидев группу вооруженных людей, спешащих куда-то с явно таинственной целью.

На секунду он оторопел, а потом спохватился и заорал:

— Halt!

И вскинул автомат.

Тут между мной и Рексом сверкнула такая душевная молния, что я чуть не ослеп.

Исходила она от Рекса. Я не успел ничего. Видно, Рекс, вдохновленный боевыми успехами, решил сам сработать по знакомому сценарию.

Немец пока не видел пса, бежавшего трусцой за нашей колонной. Но тут Рекс рванулся — и полетел в привычном стиле, как бы не касаясь земли, а рассекая воздух в бреющем полете.

— Werwolf! — возопил немец.

И у него полыхнули мозги. Немудрено — от такого зрелища.

Я сорвал карабин с плеча, но меня опередил Гриша. Он хлестнул из своего трофея — немец припадочно дернулся, повалился на снег, но автомат из рук не выпустил. И нажал на спуск.

«Рекс!» — беззвучно гаркнул я.

Он вмиг вильнул влево, безупречно смекнув, какой маневр нужен в данную секунду. Немец упал на правый бок, сектор обстрела у него был очень узок. И пес броском влево полностью вышел из этого сектора.

А вот ребята под огонь попали. Веревкин и Максим, тащившие взрывчатку. Первый рухнул вправо, второй пал ничком со всего роста.

Плохой признак.

Мой карабин всегда готов к стрельбе. И кентавр работал в полную мощь. Прицел, выстрел — немца швырнуло навзничь. Автомат заткнулся. Я передернул затвор.

«Рекс, ко мне!»

И сам бросился к упавшим.

Максим был мертв. Вот ведь накаркал на себя, а?..

Не дразни судьбу, не загадывай на будущее на войне. А загадал — молчи!

В мгновенье ока это правило сложилось во мне.

Рекс уже был рядом.

«Как дела, хозяин?»

«Не очень. Но воюем».

Веревкин сдавленно стонал. Левая нога перебита в середине бедра, кровь хлещет.

— Жгут есть⁈

Данил торопливо сунул мне какой-то сыромятный ремень. Им я туго перехватил ногу выше раны.

— Идти не смогу… — процедил Серафим. — Взрывчатку… Скорей!

Не успел он так сказать, как из-за того же угла депо вылетели еще два немца, и с ними несколько полицаев.

«Рекс, прячься!» — скомандовал я, заподозрив, что охота на вервольфа сейчас станет первой задачей карателей.

Я при стрельбе уже не думал о технике прицела. Кентавр все делал сам. Выстрел. Ближний немец полетел на снег.

— Feuer! — заорал другой.

Я стрельнул вторично, опустошив магазин. Один из полицаев крутанулся вокруг своей оси, нелепо вскинул руку, грохнулся на рельсы.

Вмиг выдернув запасную обойму, я втиснул патроны в магазин. Дослал верхний в ствол.

И плюс обойма в резерве. Десять патронов.

То есть, девять. Первый пошел. Вспышка у дульного среза ствола. Еще один изменник перестал поганить собой русский мир.

«Хозяин, ты как⁈»

«Живы, брат!»

— Отходим! — крикнул Акулов.

Вражеский огонь полыхнул во всю мощь. Левое плечо моего «сюртука» рванула пуля.

Повезло!

Я жахнул по атакующим вторым патроном. Без промаха.

Григорий, стрелявший очередями с колена, вдруг завалился назад.

— Гришка! Гришка! — отчаянно вскричал Кирилл.

«Хозяин, отходим!» — продублировал Рекс команду Акулова. А тот подал сразу две новых:

— Егор! Хватай Веревкина. Ребята, прикрой!

Жестокая правда войны. Приказ должен быть выполнен любой ценой. Любой. В данном случае — ценой жизни Данила и Кирилла. Они остались прикрывать нас огнем. А мы четверо бросились к паровозному депо.

«Хозяин, вон те ворота открыты!» — Рекс метнулся в правую сторону. Мы с трудом поспевали за ним, таща взрывчатку, волоча Веревкина, который отталкивался целой правой ногой, посильно помогая нам.

Сзади отчаянно молотила стрельба — наша и вражеская. Парни изо всех сил прикрывали нас.

Подбежали к воротам, возле которых нетерпеливо вертелся Рекс:

«Скорей! Хозяин. Скорей!..»

Пришлось цыкнуть:

«Тихо, Рекс! Без паники».

«Да я без паники. Я только…»

«Тихо!»

Ворота, видать, были приоткрыты заранее. Так, что снаружи незаметно. Железнодорожное подполье все предусмотрело.

Мы проскользнули внутрь. Огромное помещение депо с темными громадами паровозов было тускло освещено несколькими аварийными лампочками.

Акулов обернулся:

— Ребята! Сюда.

Кирилл с Данилой отстреливались, но Кирилл, похоже, был ранен. Оба бросились бежать к нам, Данил — нормально, а Кирилл — кособоко, левой рукой зажимая правый бок, и одной правой держа автомат.

Обернувшись, он шарахнул по врагам краткой очередью — неприцельно, конечно. Какой тут прицел! Обернулся и Данила, выстрелил.

Все это под ответным огнем. Противника мы проредили порядком. Причем уложили обоих немцев. Всего три полицая продолжали бой.

Я приложился, выстрелил. Есть! Теперь их двое.

Однако и вдвоем они сумели бить на поражение. Данил вдруг рухнул с разбегу замертво, а Кирилл, теряя силы, добежал до нас, мы втянули его вовнутрь и захлопнули ворота на засов.

Кирилл сполз по стене на бетонный пол:

— Ребята, — слабо протянул он, — ребята… Я все. Не жилец…

Мы не стали его утешать. Это глупо. Но и без помощи оставлять нельзя. Просто не по-людски.

Пуля пробила доску ворот. Отлетели щепки.

Я стремительно осмотрел Кирилла. Не помочь.

«Что у него, хозяин?»

«Безнадежен».

Кирилл вдохнул — и не выдохнул. Все.

— Ребята, — слабо позвал Веревкин. — Ребята…

Оказалось, его еще раз зацепило. По касательной, но ребра перебило и, возможно, задело легкое. Кровь пузырилась на губах. Ни дышать, ни двигаться он почти не мог.

Тем не менее, сказал твердо, хоть и с перебоями:

— Ребята. Меня оставить. Мне не выбраться. А это я рвану. А вам — отходить. Быстро.

Он был прав. Жалеть, тужить? Да ну. Не то время, не то место. Тут есть одно: выполнить задачу. И лишь одно решение: оставить Серафима тут. Он сделает мгновенный взрыв, без временной дистанции. А нам надо уйти как можно дальше.

Ворота задергали, забарабанили в них. Заорали:

— Открой! Открой, суки красноперые!

Идиоты.

Я жахнул вслепую сквозь доски. На звук.

Там кто-то взвыл истошно, а затем раздался убегающий топот.

Что бы там ни было — все нам на руку.

— Туда, — хрипло выдохнул Веревкин. — Вон туда меня дотащите…

Взглядом опытного взрывника он распознал, какую несущую стену надо рвануть, чтобы сложилась кровля, потянула за собой другие стены и колонны — и ущерб стал максимальным.

«Рекс, помоги! — я примостил ему на спину сумку со взрывчаткой. — Тащи!»

Тяжеловато, неудобно, но он попер этот груз. А мы с Акуловым подхватили Веревкина, потащили мимо паровозов, в полумраке похожих на доисторических чудовищ.

Я видел, что н держится из последних сил. И тут зашла шальная мысль — возможно, мне и Рексу сразу.

«Рекс! А давай попробуем нашим кентавром поддержать его. Получится?»

«Давай, хозяин!»

И мы дружно создали мощнейший духовный посыл. Прямо-таки ауру вокруг нас. Это было взрывное усилие, вроде того, что делает штангист при рывке или толчке. Надолго бы нас не хватило. Но в моменте — ого-го!

Веревкин держался на последней нити. На одном лишь чувстве долга. Мы подхлестнули его на минуту-другую. Но этих минут и должно хватить.

А он и вправду воспрянул:

— О, чуть легче стало… Как раз меня хватит. Все, ребята, клади здесь. Где хозяйство?.. Рекс принес? Ну, слов нет… Крылов, у тебя не пес, а изумруд какой-то. Да я ж тебе говорил! Помнишь?

— Помню.

«Хозяин, я изумруд?»

«Вроде того».

«А это что такое?»

«Потом объясню».

— Все, давайте, — с трудом произнес Веревкин. Кровавая пена ползла у него изо рта. — Каждая секунда на счету. Минуты через три рвану. Позже не выйдет. Ну? Говорят, того света нет, но…

— Но кто знает, — без улыбки сказал я.

— Кто знает, — повторил он. — Воюйте. Бейте фрица. От души! Чтобы он, сволочь, потом внукам, правнукам под страхом смерти запрещал к нам лезть! Все. Помните обо мне!

— Будем, — сказал Акулов. Я кивнул.

Вот и прощание.

— За мной, — скомандовал Лев Сергеевич. И мы пустились в глубь депо.

— Там запасной выход есть, — сказал машинист. — Он может быть закрыт на замок…

— Ничего, — ответил я. — Пулей расшибем.

— Вот я о том же.

Дверь оказалась заперта на врезной замок. Я грохнул в упор — вынесло как пушинку. Пуля трехлинейки — это примерно десять граммов свинца, а дульная энергия выстрела — нечто несусветное.

Акулов пнул дверь ногой. Зимний воздух хлынул в лицо.

— Винтовку брось, — сказал Акулов. — Еще оружие с собой есть?

— Боеприпасы. Одна обойма запасная.

— Бросай.

Я швырнул все это в глубь помещения.

— Ну, бегом!

И мы помчались.

Ночь. Резкий запах вокзала и нежный — оттепельного снега. Рельсы. Мы перескочили через них — и вниз по насыпи, и дальше вдоль каких-то задворков, зарослей, кирпичных и бревенчатых стен.

«Хозяин, ты как?»

«Нормально. Усталость есть, но это ничего».

«У меня тоже!»

Поддержка Веревкина даром не прошла. Выброс энергии был сильный. Но не критичный. Выдержим!

Акулов обернулся:

— Тут… — задыхаясь, произнес он, — склад один… Химикатов всяких. Так мы туда. Первые часы там пересидим. А дальше по обстановке.

Склад оказался длинным строением, каким-то полуподвальным. Дверь заперта, но у Льва Сергеевича был ключ.

— Вот… — успел сказать он, и в этот миг рвануло так, что вспышка на миг осветила наши лица и лохматый облик Рекса.

Мы дружно обернулись.

Над проломленной крышей депо взмыло зарева. А затем раздались грохочущие звуки: это рушились конструкции здания. Умелый взрыв был направлен так, что обрушение одной структуры влекло за собой падение другой…и так далее.

Опять же отчаянный лай подняли все псы в округе, чем шевельнули Рексу какие-то глубинные гены. Он невольно заворчал.

— Рекс, — прикрикнул я вполголоса.

«Прости, хозяин, — донеслось в ответ. — Нечаянно».

— Ну, пошли, — распорядился Акулов. — Конечно, тут прохладно. Но ничего. Придется потерпеть.

Химсклад мало того, что был полузаглубленный, так еще там были какие-то боковые ниши, уходящие немного вглубь. Стылость, в них, конечно, была замогильная. А нам туда и надо было.

— Огня здесь зажигать нельзя, — предупредил машинист. — Черт знает, что тут может храниться. Придется так действовать, ощупкой.

Наши с Рексом глаза кентавра, впрочем, более или менее различали во тьме какие-то мешки с сыпучим, рыхлым грузом, сложенные внакладку. Акулов же водил руками вслепую, чертыхался.

Наконец, более или менее устроились.

— Тут не увидят, не услышат… — комментировал Лев Сергеевич. — Пока сидим, дальше видно будет. Ну, греемся, как получится.

У нас с Рексом получилось так, что я уселся на пол, привалившись спиной к мешкам, а Рекс прижался ко мне справа. От него на самом деле шло тепло.

Только сейчас я ощутил, как мы чудовищно устали. Какого выброса энергии потребовала акция! И не особо подзарядишься тут. Это не лес, не биосфера в чистом виде. Здесь все куда сложнее.

Зато не только холод, но и безмолвие здесь было потустороннее. Совершенно никаких звуков. Что там происходило наверху — шум, гром, суета, паника… Ровно ничего не доносилось сюда.

Я случайно шевельнул левой рукой — и только сейчас ощутил, что пуля не только разодрала толстенное сукно сюртука, но и все же чуть оцарапала плечо. Кровь немного пролилась и засохла. Ну, это пустяк, а вот разрыв, торчащие клочья — это внимательному глазу сразу маякнет в нужном направлении. Нужно как-то замаскировать.

Сказал Акулову. Обсудили. Решили, что мне надо будет тащить на спине какой-нибудь мешок, перекинув его горловину через плечо. Будет, конечно, дискомфорт с этой царапиной, ну да придется потерпеть.

А дальше разговор сам собой перешел к тому, что здесь не век же сидеть… Слово за слово — оказалось, что лучше, чем у Зотовой не будет. Идеальная конспиративная квартира.

— У нас и загодя разговор был, — сообщил Акулов. — Мол, в случае чего — ко мне, а там думать будем… Ничего не скажешь, у нее не голова, а Дом Советов. Она, да вот еще человека три-четыре, вот они всю связь держат между группами. Без них просто не знаю, что бы делали… Ну ладно, вы тут посидите, а я выберусь на разведку.

— Вслепую?

— Ничего. Раз зашел, значит и выйду. И обратно зайду. Ждите!

Он наощупь отправился наверх. Довольно долго странствовал, но вот вернулся.

— Переполох изрядный, что и говорить. Наверняка все службы на уши поднимут. Полицию и такую, и сякую… Но я ходы знаю. Где развалинами, где проходными дворами должны пробраться. Тогда и мешок ни к чему будет. Через час-полтора еще посмотрю.

Рекс зевнул, встряхнулся. Вспомнил:

«Хозяин! Так что такое изумруд?»

Я объяснил и прямой смысл, и переносный, в котором употребил слово Веревкин. Ощутил, как Рекс ментально вздохнул:

«А Веревкин погиб?»

«Да, брат».

«Грустно».

«Да. Но грустить мы не имеем права».

Рекс и это понимал. И мы оба потихоньку, но восстанавливались.

Через час с небольшим Акулов вновь предпринял вылазку. Вернулся оживленный и сосредоточенный:

— Кажется, затихает суматоха. Еще полчаса подождем — и двинем. Город прочесывают, конечно. Думаю, конкретно меня уже ищут. Ну, пусть ищут. На квартире ничего не найдут. А мы… Ну, если повезет, должны проскочить.

Повезло. Хотя, конечно, не в везении дело. Просто мы соблюдали все правила осторожности и умело использовали обстоятельства: ночь, развалины, старинные запутанные дворы и строения Пскова… Все, как подобает профессиональным подпольщикам. Да что уж там говорить, это Акулов такой. Он все знал. И довел нас до «метро» Анны Петровны.

Дверь в сарай была не закрыта. Зотова оставила ее для нас нарочно. Мы прошли подземным ходом — здесь уж использовали спички, освещали путь. И осторожно стукнули в крышку погреба.

Анна Петровна, хоть в темноте, но не спала. Открыла сразу же:

— Прибыли? Сколько вас? Двое?.. Трое! Ну, как же я забыла! Наша главная психическая атака. Давайте, давайте… Что творится-то! Шум, гам. Только и слыхать: вокзал взорвали…

Все это шепотом, конечно. Шепотом и мы доложили о результатах. В главном задача была выполнена.

— Ладно, — сказала, наконец, хозяйка. — Утро вечера мудренее. Хотя какой тут вечер, пару часов вздремнуть бы… Мне ж на службу! Давайте, ложитесь, где Бог послал.

И так, не зажигая света, мы улеглись, кто где смог, не зная о том, что нам готовит грядущий день.