И тут же раздался сигнальный выстрел с другой стороны.

Здесь же оказался и Смирнов.

— Бородин! — крикнул он. — Давай со своей командой на ту дорогу! А вы — за мной!

И мы бросились на звуки разгорающегося боя.

Рекс понесся впереди, я вынужден был его осадить:

«Рекс, тише! Тут опасно».

«А раньше не опасно было?»

«Не так».

В самом деле, я чувствовал, что такой ожесточенной схватки, что предстоит сейчас, у нас еще не было. По правде сказать, псу в таком бою и делать нечего. А вот как моя поддержка — в реакциях, остроте зрения и слуха, во всем этом он как раз будет нужен.

«Рекс, в сторону! В бой не лезь. Понял?»

«Почему, хо…»

«Ты понял, что я сказал⁈»

«Понял».

И он резко взял влево. В азарте, в суматохе бега этого никто не заметил. Мы во главе со Смирновым мчались на стрельбу, слыша, что правее нас, на другой дороге также разгорается бой.

Но это была проблема второго плана. Первое — нам нужно было блокировать ближнюю дорогу.

И с первого взгляда ясно стало, что задача сложнейшая.

На этой дороге наша застава была сбита. Большая часть полегла, оставшиеся пытались отходить в порядке, но видно было, что этот порядок вот-вот рухнет, превратившись в бегство.

Военная наука твердо говорит, что организованный отход — самый трудный вид боевого действия. Очень сложно отступать так, чтобы наносить атакующему противнику максимальный ущерб. Обескровить его, чтобы потом опрокинуть контрударом резервных сил.

Резервные силы — это как раз мы, а вот с обескровливанием у нашей заставы не очень получилось. Ребята, конечно, отстреливались, на бегу, но бессистемно, кто во что горазд. И по сути, уже бежали.

— Стой! — зычно заорал Смирнов. — Стой, расстреляю на месте!

Не знаю, стал бы он расстреливать или нет, но по обстановке — вполне бы мог. Хотя, если честно, я наших отступавших парней мог понять. Они бежали от сильно превосходящих сил.

Два грузовика стояли на дороге, и от них, развертываясь в цепь, бежали, ведя непрерывный огонь, солдаты фельджандармерии при поддержке полицаев — но тех было немного. Огонь был настолько плотный, что попало и по нам, я услышал вскрики раненых. Но сам был цел.

— Вперед! — тем же страшным голосом прокричал Смирнов. — Врукопашную!

Это было единственно верное решение. То есть просто единственное. Других просто не было. Здесь уже ни тактики, ни военного искусства. Только бей и побеждай. Или погибай.

Второго не хотелось. Значит, надо побеждать.

Кентавр работал. Поддержку Рекса я ощущал вовсю. Слух, зрение, скорость. Все в повышенном режиме.

Резкий маневр вправо — и меткая очередь из ППД. Рослый фриц точно споткнулся на бегу, рухнул в снег.

Здесь вдруг во мне мелькнула сумасшедшая, но гениальная мысль.

Нет, черт возьми! Военное искусство никто не отменял. Даже в бою лоб в лоб, врукопашную. И здесь есть место тактике.

Какие шансы в рукопашном бою у шестнадцатилетнего пацана против здорового взрослого мужика — а в фельджандармы немцы отбирали народ помощнее? Да практически никаких. Значит — мозги, значит — мысль! Тем более кентавр. Он заставлял нейроны работать в запредельном режиме. Не удивлюсь, если они там, в голове, искрили.

Мой маневр вправо вывел меня на дорогу. К машинам. Между мной и ними метался в растерянности один немец — шофер, наверное, который не знал, то ли ему машину охранять, то ли бежать в атаку. Я прекратил его сомнения все той же краткой очередью.

А за левым бортом машины прятался полицай. Этот был просто трус, который побоялся идти в атаку и скрывался под древесно-стальной защитой. Увидав меня, он разинул рот, вылупил глаза — понял, что тактика не сработала.

На размышление ему понадобился миг. Он бросился бежать со всех ног. Валенки замельтешили, как поршни в моторе. Мелькнула было у меня мысль завалить его, но решил — черт с ним. Говнюк, конечно, но есть куда хуже. После войны попадет в лагерь — какая-никакая рабочая сила.

Перепрыгнув через труп немца, я подбежал к машине.

«Верно, хозяин! Верно!» — бился в голове возбужденный вскрик Рекса.

Грузовик фыркал и трясся — мотор работал на холостом ходу. Рванув дверь, я запрыгнул в кабину.

В общем, все органы управления: руль, педали, рычаг скоростей — здесь примерно те же, что и в авто двадцать первого века. За восемьдесят лет в этом плане ничего не изменилось.

Но Бог мой, как все тесно, неудобно, грубо! Тяжело нажимать педали, тяжело втыкать скорость, тяжело ворочать руль! Как плохо видно сквозь затуманенное лобовое стекло!..

Впрочем, все это не имеет значения. Я стал отпускать сцепление, нажал акселератор — грузовик взвыл, тронулся.

Он был-то нам нужен на полминуты. Я вдавил педаль «газа», то есть акселератор, крутанул руль вправо. Машина понеслась на цепь гитлеровцев.

Естественно, я не рассчитывал, что мне удастся их передавить. Одного-двух — может быть, но и то вряд ли. Дело в другом. Надо ошеломить, напугать противника. Деморализовать.

Это мне удалось. Я услышал отчаянные крики на немецком — а мой «Блитц» влетел в придорожный снег даже лучше, чем я рассчитывал. Я-то думал, он сразу увязнет. Но нет, разгон придал машине импульс, бампером и передними колесами она вспахала снег, а я по-прежнему давил педаль, не жалел мотора, и видел, как немцы в панике разбегаются от взбесившегося грузовика. А один все же догадался — извернулся и всадил очередь в двигатель.

Тот сразу захлебнулся, я ощутил это. Педаль газа пошла вхолостую. Но главное дело я сделал. Противник был рассеян и деморализован.

На миг мелькнуло: почему этот фриц шарахнул по мотору, а не по кабине⁈ Вполне бы мог… Но что гадать! Везет тому, кто везет.

Мотор сдох. Вокруг — побоище. Левую дверь рванула сильная рука. Немец! Я шарахнул в него из ППД. Снесло. Но тут же ощутил, как сзади хлынул холод. Распахнулась другая дверь.

Я не успел обернуться. Еще одна сильная рука обхватила меня за шею.

Хватка была такая мощная, что я ничего не мог сделать. В глазах потемнело.

— Рекс! — прохрипел я вслух, — Рекс…

Но Рекс был далеко. Я успел услышать его отчаянный отклик, но не разобрал слов.

И тут прямо надо мной оглушительно грянул выстрел. Полыхнул вспышка.

Хватка сразу ослабла. Я вырвался. Передо мной было улыбающееся лицо Вани Кондратьева:

— Живой?

— Жив, — отдуваясь, сказал я. — Но еще бы чуть-чуть… Ты спас.

— Нормально, — только и сказал Ваня.

А бой продолжался. Но мой маневр с грузовиком оказался решающим. Каратели сломались. Боевой порядок расстроился. Теперь они лишь отбивались, и ясно было, что это ненадолго. Наши яростно наседали, боевой дух сразу взмыл до небес.

«Хозяин! Хозяин! — разобрал я, наконец, призывы Рекса, — ты как?»

«Порядок! Порядок, брат!» — откликнулся я.

Противник окончательно рухнул. Даже слабое сопротивление исчезло.

— Пленных не брать! — свирепо рявкнул Смирнов.

Решение жестокое, но верное. На войне, как на войне.

Кто-то из врагов бросился бежать. Их преследовали, большую часть удалось уничтожить, единицы убежали в лес, их уже преследовать не стали, так как нужно было спешить на выручку к нашей второй группе. Там, похоже, нашим приходилось непросто, хотя бурная пальба свидетельствовала об упорном бое.

Смирнову даже не пришлось командовать — мы бросились ко второй машине. Подхватили раненых, загрузили в кузов. В спешке, не слишком осторожно. Но те понимали, что об осторожности думать не приходится. Загрузились, завелись, рванули. Примчались вовремя: каратели почти сумели продавить нашу оборону. Ребята сражались отчаянно, погибали, но не отступали. Но погибали — вот беда. Оборона уже трещала по швам.

Мы как заправская мотопехота повыскакивали из машины — и сразу в бой. Шутка майора Смирнова оказалась пророческой.

— Миша, Ваня! — крикнул я. — Держимся вместе.

Кентавр кентавром, а такая поддержка еще лучше. Боевая единица из трех человек. Каждый страхует каждого.

В самом деле, работая по врагу втроем, мы превратились в маленький подвижный редут, ощетиненный метким огнем. Не мы одни, конечно. Все ребята действовали слаженно. А главное — с осознанием долга. Не люблю пафоса, но иначе не скажешь. Мы ведь вправду бились за нашу землю, за страну, за наших родных, понимая, что если не мы сейчас, то конец всему, конец нашему миру.

И это придавало сил. Бой был ожесточенный. Жандармы воевать умели. То есть, по сути, это была хорошо обученная, хорошо вооруженная пехота. И тоже мотивированная. Немцы были полны презрения и злобы к нам, «унтерменшам», недочеловекам, от которых надо очистить пространство вплоть до Волги. Ведь это доктрина, которую немцам вбивали в головы — и правду сказать, они сами были не против этого вбивания. Мы сверхлюди! Мир должен принадлежать нам!

Многие из них шли в бой, упоенные этой мыслью.

Но мы-то бились за свое, родное. Я чувствовал: умру, но не отступлю. Но надо не умирать, а побеждать.

Я заметил, как немец бросился к Мишке, стремясь поразить парня штыком. Но я был быстрее. Доля секунды решила все. Выстрел — и враг завалился навзничь.

Наступил самый пиковый момент схватки. Я ощутил это необъяснимо, но совершенно отчетливо. Кто одолеет сейчас, тот выиграл бой. И я заорал не хуже Смирнова:

— Ребята, не гнись! Бей врага! Бей!

По прежнему Рекс был со мной, кентавр работал, позволяя опережать противников на доли секунды — и такое скоростное нападение было лучшей защитой. А Ваня с Мишей подстраховывали. Если сравнивать наши действия со звеном истребителей, то я был ведущим, они двое ведомыми. Действовали исключительно эффективно.

Не скажу, что мы втроем внесли самый большой вклад в победу. Отчаянно бились все. Падали раненые и убитые. Исход боя все еще держался на грани, я это ощущал. Но немцы уже начали подаваться. Они, видно, понимали, что в случае поражения пощады не будет, поэтому сражались с запредельным ожесточением.

Прямо передо мной рухнул сраженный пулей партизан. А немца тут же застрелил Мишка.

В такой обстановке меняется ход времени. Невозможно понять, мчится оно или тянется. И как долго длится бой⁈ — тоже не скажешь.

Ивана все же зацепило. Он словно споткнулся и полетел в снег.

— Ваня⁈ — вскричал я.

— В ногу… — долетел ответ. — До свадьбы заживет…

Молодец.

Странно, но почему-то именно этот момент стал переломным. Думаю, это просто мне врезалось в память, а вообще совпало. Хрупкое равновесие — где мы оказались крепче духом. А иначе и быть не могло.

Противник бросился бежать. То есть секунд пять это все же была попытка организованного отхода. Но потом все у них сломалось, все смешалось. Побежали.

— Ур-ра!.. — разлетелся победный клич.

В такие мгновенья сил как будто вдвое прибавляется. Мы бросились преследовать бегущих, поливая огнем. У меня опустел диск, я на бегу перезарядил автомат. Немцы и немногие полицаи пытались сдаваться, но никаких резонов щадить их у нас не было.

А я бросился к Ивану, рассудив, что добьют противника и без меня.

— Ваня, ты как?..

— Нормально… — процедил он, но я видел, что не очень нормально. Сквозное ранение бедра, кость не задета — это и вправду не так плохо. Пуля вышла, вынимать не надо. Однако само по себе такое ранение не подарок, и к категории легких его не отнесешь. Заметно, что Иван потерял прилично крови: побледнел, губы из розовых стали какими-то бледно-лиловыми.

Я перетянул ему бедро выше ранения, а остальное уже надо делать в условиях медпункта… И тут раздался крик:

— Крылова! Крылова к командиру срочно!

Крик был тревожный.

Посыльный — молодой партизан Саша Семенов — старался быть собранным, но видно было, что он растерян.

— Тебя командир… Он ранен.

— Кто? Майор Смирнов⁈

— Да.

И мы с ним припустились на левый фланг нашей недавней атаки.

Когда я увидел Смирнова, то понял, что дело плохо. Ранен — это мягко говоря. Майор получил несколько пулевых ранений. Очевидно, попал под автоматную очередь. И на этом свете он держался, правду сказать, одной лишь силой воли.

Я присел на колено рядом с ним.

— Егор, — прохрипел он, увидев меня. — Егор, я не успел… С Пашковым, с Денисовым… Напомни им, они знают. Понял?..

— Да, — сказал я.

— Хорошо. А я, брат, того… Отслужил.

Я промолчал. Что говорить?

Он закрыл глаза, обессилев. Вроде бы еще хотел что-то сказать… Но не сказал. Я заметил, что дыхание прервалось.

— Умер, — я встал, обнажил голову. И все, стоящие рядом, сняли головные уборы.

Так завершился этот бой. Нам достались значительные трофеи: оружие, транспорт, топливо, продукты. Но и потери были значительные.

Несколько дней пролетели в такой круговерти, что и вздохнуть некогда. И я не лез к командиру с комиссаром, понимая, насколько они загружены сейчас. Разгром карателей позволил нам утвердится на отвоеванной территории, мы налаживали регулярное транспортное сообщение, устанавливали блок-посты. А через день пришло сообщение, что к нам вылетает авиарейс. И уже не двухместный «воздушный извозчик» У-2, а вполне серьезный транспортник ПС-84, он же модернизированный американский «Дуглас». Как будет обеспечена безопасность перелета — этого мы, конечно, не знали. От нас потребовали подготовить взлетно-посадочную площадку: все то же поле близ Тимошкино. Понятно, что крупному двухмоторному самолету сесть и взлететь здесь значительно тяжелее, чем маленькому биплану. И мы, не щадя сил, превращали площадку в какое-то подобие аэродрома. Да еще вновь начались вьюги. С одной стороны, вроде бы и хорошо, но с другой — вести большой самолет в такую погоду… Словом, поволновались.

Тем не менее, все получилось в норме. ПС-84 на лыжном шасси сел даже с одного захода и развернулся лихо перед самой кромкой леса. Выпрыгнули оттуда с десяток молодых мужчин и две женщины. Все, как позже выяснилось, служащие НКВД, присланные на усиление. Женщины — одна радистка, другая медик. Привезли с собой радиоаппараты, минно-взрывное оборудование, медикаменты. А тело майора Смирнова, разумеется, погрузили в самолет.

Пилоты настолько спешили, что не задержались ни на минуту. Выгрузка-погрузка — и двухмоторный моноплан, взревев, пошел на взлет. Разогнался, оторвался, пошел в снежных вихрях над кромкой леса… и скрылся из вида.

Прибывшие сотрудники, очевидно, имели жесткую инструкцию подчиняться Пашкову. Субординацию они соблюдали строго, но сами при этом составили высший круг руководства. Наша бригада все более и более обретала черты воинской части специального назначения.

Я по-прежнему не совался на глаза командиру, числясь в составе минно-взрывной группы. Причем возглавил ее теперь один из прибывших, подвинув Василия Михайловича. Того это нельзя сказать, чтобы порадовало, хотя отнесся к перемене он с пониманием:

— Ну, допустим, то верно. Я кто? Просто взрывник. Это, считай, сержант. Ну, старшина. А он — командир, как ты ни крути. Так-то.

Я бы тоже воспринял это нормально, да вот только наш новый начальник, лейтенант НКВД Ракитянский оказался человеком сухим до невозможности. Нет, худого ничего о нем не скажешь: дело знал, специалист превосходный. В общении корректен безупречно. Но уж настолько замкнут, настолько от него живого слова не услышишь… Короче говоря, я улучил момент и отправился к командиру.

Конечно, дело тут не только в лейтенанте Ракитянском. Можно сказать, что я получил приказ от высокого чина, майора НКВД. Приказы надо выполнять.

Итак, я пробился к командиру. И старший лейтенант как будто сразу смекнул, в чем дело:

— А, Крылов, проходи. Сейчас комиссара приглашу.

Появился Денисов. Он тоже без разговоров понял суть темы.

— Да, Крылов, извини… Тут видишь, что творилось! Минуты свободной не было.

Далее разговор пошел по существу.