Какие-то секунды полнейшая тишина висела над строем. Потом в дело вступил Пашков — как-никак командир отряда, несмотря на присутствие старшего начальника.

— Бригада, слушай мою команду! — распорядился он. — Первый батальон…

И четко, быстро распределил всех на разные боевые и тыловые задачи, не забыв выделить похоронную команду.

«Хозяин, — осторожно подал голос Рекс, — а с настоящим-то золотом что будут делать?»

Вот ведь очеловечился пес. Обычной, рядовой псине разве придут в голову подобные вопросы!..

А сам вопрос, кстати, интересный. Золото надо вывозить как можно скорее. Стало быть, ответ как будто простой: Комарову и Смирнову отправляться в обратный рейс с часу на час. Но…

Сейчас не взлететь. Установилась почти ясная погода. У-2 попросту станет легкой жертвой немецких истребителей. Значит, ночью?

Но там свои сложности.

Я не успел ответить Рексу, вообще не успел привести мысли в порядок. Послышалось:

— Крылов, к командиру бригады! Срочно.

«Хозяин, я тебя дома жду», — немедля откликнулся Рекс.

Дом — изба в Тимошкино, где мы квартировали. Рекс располагался в сенях.

Вызов к командиру — значит, вызов к майору, смекнуть это мне труда не составило.

Так и было. Денисов куда-то отлучился по своим комиссарским делам, а в кабинете были Смирнов и Пашков.

Войдя, я вытянулся, ловко бросил правую руку к виску:

— Товарищ майор, госбезопасности! Партизан Крылов по приказанию командира бригады прибыл!

— Вольно, партизан Крылов, — майор почти не улыбнулся, но я уловил его хорошее настроение. — Входи, садись.

Я сел, стал расстегивать часы на левом запястье.

— Товарищ майор, спасибо за специальные средства…

Но он располагающе махнул рукой:

— Оставь себе. Заслужил. Штука отличная. У тебя наград пока нет?

— Никак нет, товарищ майор.

— Ну, вот так, будем считать, начало положено. Неофициально пока. А официально: поживем — увидим. Надеюсь, это не заставит себя ждать.

Я деликатно промолчал о том, что про награды разговор прежде был, да как-то развеялся по ветру. Не дело самому затевать такие разговоры. Начальству надо будет — вспомнит. Наше дело солдатское: ждать. А за часы спасибо. Верно, красивая вещь, будем считать за медаль. Ну и, полезная, само собой.

— Носи на здоровье, — сказал Смирнов, тем самым закрыв тему. Переключился на другое. Куда более важное. — Слушай, Егор. Есть у нас с комбригом к тебе серьезный разговор. О твоем будущем. Ты себя неплохо зарекомендовал в особых условиях. Сказал бы — отлично, да боюсь тебя сглазить…

Тут майор улыбнулся поотчетливее, давая понять, что шутит. Я тоже вежливо улыбнулся. И приготовился слушать.

Однако — не судьба. Раздался тревожный стук в дверь. Я так понял, что условный, свидетельствующий о чрезвычайной важности сообщения.

Оба чекиста изменились в лицах. Майор кратко кивнул старлею.

— Войдите! — крикнул тот.

Предстал радист Бабин. Он по-прежнему был за главного по части связи.

— Разрешите, товарищ майор?..

— Заходи, — сказал Пашков, беря инициативу на себя. — Есть что-то срочное?

Бабин бросил невольный взгляд на меня, замялся.

— Говори смело, — распорядился Смирнов. — Крылов наш человек.

Слово «наш» он так особо подчеркнул, что заставил меня задуматься.

— Товарищ майор, — радист строго соблюдал субординацию, — Псковский подпольный цент вышел на связь. Срочная шифровка. Передают: готовится карательная экспедиция в Загорье. Собрали силы, будут выдвигаться.

— Когда? — нетерпеливо спросил майор.

— Сообщают, что послезавтра в ночь. Чтобы к утру быть здесь. К рассвету. И ударить.

— Силы?

— Примерно усиленная рота.

— Так… Сведения достоверные? Не может это быть провокация?

— Не похоже, товарищ майор. Радиопочерк тот же. Если бы радист работал под контролем противника, подал бы условный знак.

— Так, — повторил Смирнов, крепко задумавшись. И вдруг обратился ко мне:

— Ладно, Крылов. Разговор переносится. Но не отменяется.

— Есть, товарищ майор. Разрешите обратиться?

— Разрешаю.

— Прошу назначить меня в оборону Загорья. У меня там мать, братья.

— Учтем. Ты иди пока, занимайся своими прямыми особенностями.

— Есть.

И я вышел.

Идя к своему расположению, я успел поставить себя на место нашего руководства, и прикинуть, что к чему.

Смирнову с Пашковым предстоит решать непростую задачу.

Нужно одновременно и отправлять золото за линию фронта, и срочно отправлять команду в Загорье. Как это совместить?

Самому Смирнову, я имею в виду. Да, разумеется, он должен сопровождать ценнейший груз в Москву. С одной стороны.

А с другой стороны, его поспешный отъезд может быть воспринят как бегство. Разумеется, это не так. И возможно, никто слова не скажет. Но какой-то надлом в бригаде может случиться. И не допустить этого — может, важнее золота.

Вернее, равнозначно. Нельзя допустить ни потери золота, ни падения боевого духа.

Я был уверен, что и майор думает так же.

Эту задачу с двумя неизвестными он решил единственно возможным способом. Разумеется, Смирнов вышел на связь с Москвой. То есть, я этого не знаю, но говорю так уверенно потому, что иначе и быть не могло. И начальство майора в Москве попросту вынуждено будет принять такое решение…

А хотя кто знает. Может, в Ставке категорически скажут: «Возвращайтесь. Это приказ. Лично контролируйте доставку груза». Может быть такое? Запросто.

Я так сильно раздумался, что зацепил Рекса в рамках кентавра. И услышал его мнение:

«Хозяин… Я думаю, майор Смирнов не согласится, даже если ему прикажут возвращаться. Пока не защитим Загорье».

'Верно, дружище, — подтвердил я. — Он считает долгом не бросить отряд… то есть бригаду в предстоящем бою.

То, что бой предстоит — в этом я не сомневался.

Наши прогнозы оказались верны. Вроде бы никто не говорил вслух о выдвижении карателей в Загорье, но сведения распространились мгновенно. Ну и подготовка к отправке началась — это не скроешь. Правда, руководство не распространялось о причинах экспедиции, но головы-то работают, здравый смысл на месте. К вечеру «экспедиционный корпус» был готов.

А ночью на «Большую землю» отправился «золотой самолет». Полетел один Комаров, сундучки с драгоценностями расположились на пассажирском сиденье. Лететь ему предстояло почти вслепую и на бреющем полете. Уже от себя я подумал, что на каком-то расстоянии от линии фронта его должны будут встретить наши истребители прикрытия. Сам момент вылета, конечно, тоже я не видел. Только проснулся на минутку, услышал натужный рокот мотора во взлетном режиме, успел поймать от Рекса:

«Золото повезли!» — согласиться с этим и вновь погрузиться в недолгий сон.

Долго спать нам, назначенным на передислокацию, и вправду не дали. Подъем объявили затемно, выдали сухой паек в качестве завтрака и обеда — и в путь.

Это сказать так легко — в путь. На самом деле передислокация стала непростым мероприятием. Проанализировав ситуацию, руководство бригады нашло решение.

В Загорье отправляются порядка ста человек. Во главе со Смирновым. Он счел нужным лично возглавить сводный отряд. Вторым лицом при нем — командир третьего батальона, то есть бывший командир отряда «За Родину!». На два имевшихся у нас «Блитца» столько людей, конечно, не погрузишь. Поэтому вслед за нами, малой скоростью, отправлялись еще несколько подвод: в сумме порядка тридцати человек. Они, конечно, прибудут намного позже нас, но должны не опоздать, если сведения из Пскова окажутся верны.

Я, Миша, Иван, конечно, оказались в первой партии. Разумеется, со мной рядом был неразлучный Рекс. «Мотопехота» — как иронически, но по сути верно, высказался Смирнов.

— Ну что, мотопехота? — весело сказал он перед стартом, когда оба «Опеля» прогретые, полностью готовые к рейду, негромко рокотали моторами у сельсовета, — настроение бодрое?

— Так точно!.. — весело отозвались молодые голоса.

— Тогда вперед! За нашей победой!

Умел чекист двумя-тремя словами мотивировать личный состав, ничего не скажешь.

И мы поехали. Тентованные кузова были набиты «мотопехотой» по самое не могу. О комфорте, конечно, речи не было, разве что, стиснутые, мы как-то грели друг друга. Тем не менее, молодость есть молодость — ехали весело, перешучивались. Остроты и хохмы были, конечно, грубоватые: ребята взялись подначивать одного парнишку, который давно подбивал клинья к такой же юной односельчанке. Та вроде бы и не против была, тоже млела от предвкушений, однако, воспитанная в строгих деревенских традициях, «не давала» просто так, требуя росписи в Сельсовете — благо, тот функционирует. А жених — звали его Пашка — что-то не горел желанием расписываться, при том, что погрузиться в объятия своей Джульетты (которая вообще-то Настя) ему хотелось нестерпимо. По наивности он поведал друзьям о душевных переживаниях, и теперь приходилось выслушивать советы, полные простонародного остроумия.

— Так ты пока того… на Дуньке Кулаковой подженись, — подсказывал один доброжелатель, — временно. Это можно! Закон не запрещает.

— Да тьфу на вас! — беззлобно отругивался Паша, сам давясь от смеха наряду с прочими.

— А можно и по-другому, — влез второй юморист. — Настька-то, говоришь, передние ворота держит на щеколде? Так ты ей растолкуй, что можно в задний переулок заехать — и все олл райт, как наши союзнички говорят. А целка целкой и останется до свадьбы…

Тут грузовик сотрясло от хохота, а Пашка, который со своим ржанием боролся изо всех сил, весь пунцовый, счел нужным соблюсти достоинство:

— Ну, ребята, вы уж скажете… Это уж чересчур…

Что там говорить, конферанс не самый утонченный. Тем не менее, хорошее настроение, веселье — главный психологический ресурс на войне. От Паши вроде бы отстали, переключились на другие темы. Кто-то вспомнил рыбалку довоенную, где, естественно, главной составляющей была самодельная «сивуха» — и, естественно, рыболовы так ее «налимонились», что потом с трудом соображали, где они, что здесь делают… а иные даже не могли вспомнить, кто они вообще такие. А наутро, когда понимание все же вернулось, обнаружили, что одного рыбака нет. Ходили, орали, звали — как в воду канул. В прямом смысле. Так и решили. Ну, трухнули, конечно, предчувствуя причитания родни утопленника, а потом долгие и тягостные объяснения с милицией. Но что ж делать! Пошли в деревню, жребий кинули — кому нести мрачную весть в соседский дом. Пошел посланник с камнем на душе, заходит во двор… А «покойник» ему навстречу. Помятый, но живой. Оказалось, ночью поперся куда глаза глядят, вырубился; а утром проснулся, долго приходил в себя. Осознав, где он и кто он, благополучно отправился домой, пока коллеги-собутыльники мысленно его хоронили…

Под такие разговоры и дорога показалась быстрей. Хотя никто не забывал о подстерегавших нас возможных опасностях, и балагурство не мешало бдительности. Все были готовы к отражению всех возможных внезапностей.

Однако доехали без проблем. Бойцы Самсонова, конечно, нам были рады, а сам старший лейтенант наконец-то узнал о финале эпопеи с золотом — ведь Загорье было оторвано не только от Большой Земли, но и от партизанской «столицы» Тимошкино+Шарово. И для местных мы, обоз с драгоценностями, убыли в неизвестность, и только сейчас из нее вынырнули. И все местные, конечно, тут же сбежались, и мама с братьями тоже:

— Сынок! Сынок! Живой!..

— Живой, мама.

Но радость загорцев тут же переросла в тревогу, когда они узнали о предстоящем нашествии. Хотя присутствие вооруженных партизан, защитников, разумеется, утешало и бодрило. Видно было, что люди сознают опасность, но готовы к ней. И готовы с ней биться. Эту решимость я читал в их глазах.

Ну, а если это было в обычных деревенских жителях, стало быть, нам, людям военным, хоть и специфически военным — надо быть сильнее, крепче их. Сделать все, чтобы их защитить. Не пожалев себя.

«Вот так, брат, — поделился я с Рексом. — Будем биться либо до победы, либо до смерти».

«Так надо», — он все понял правильно.

Смирнов, Самсонов и командир «За Родину!» — его фамилия была Костылин — сразу образовали штаб Загорского гарнизона. Задача перед ними встала непростая.

Три дороги, три подъездных пути к деревне. По какой сюда прибудут каратели? Не знаем. И никто нам не подскажет. Даже Псков.

Следовательно, на всех трех дорогах нужно далеко вперед выносить блок-посты, способные заранее предупредить о приближении противника. А основным силам Загорского отряда нужно находиться в полной боевой готовности, чтобы при объявлении боевой тревоги мгновенно вступить в бой. При этом наших начальников осаждала тревога по поводу подкрепления, добиравшегося гужевым транспортом. Что там с нашими людьми? Доберутся ли?..

Добрались. Уже глубокой ночью. Все оказалось в норме. Без происшествий. Если не считать происшествием долгую зимнюю дорогу. Ребята из обоза были страшно утомлены, а времени на отдых им было почти не отпущено. Конечно, их постарались расквартировать на постой по разным домам, и они сразу же вырубились, но кто же знает, что день грядущий нам готовит…

Мы-то с Рексом расквартировались в нашей избе. Рекс в сенях, я на кровати. Мама и братья давно уже спали, а я не мог. Хотя в семь утра мне надо было вставать в состав «бодрствующей смены» — тех, кто должен сразу вступить в бой. И надо бы уснуть, но как назло, сон не идет, и не прикажешь ему.

Так я лежал, смотрел в темноту, чувствовал, как медленно остывает жарко натопленный дом, слышал, как торопливо тикают настенные ходики, отсекая драгоценное время, которое мне никак не удавалось превратить в полноценный отдых. Но я чувствовал, как Рекс спит здоровым, крепким сном, и в этом его собачьем сне приходит к нему нечто неясное, но приятное… Ну, хотя бы это неплохо.

Впрочем, и я постепенно все же погружался в полудрему. И часа на два все же уснул. А проснулся от посыла Рекса:

«Хозяин, подъем! Наша смена».

«Встаю, брат».

Подходило к семи утра. В избе вновь было тепло, за печной заслонкой ярко, радостно полыхало пламя. Мать встала ни свет, ни заря — в деревне всегда так, в любой сезон, а зимой к раннему утру дом выстывает до того, что и в домашней одежде прохладно. Нужно срочно топить печь.

Что мама и делала. И не только это, сноровисто и бесшумно снуя по избе.

— Доброе утро, мам.

— Доброе, доброе, — откликнулась она с улыбкой. — Дай Бог, чтобы день добрым стал…

Все верно. День нам нужен добрый.

Наскоро позавтракав, мы с Рексом припустили к Сельсовету, где и должны были сменить дежурную команду. Сменили без сучка и задоринки, ночная вахта отправилась отдыхать, а мы расположились в хорошо протопленном здании — за исключением часовых на улице. В из задачу входило мгновенно распознать, откуда прозвучат сигнальные выстрелы наших застав.

Я в число часовых не входил. И теперь, расположившись в уютном тепле, как назло ощутил, что меня так и клонит в сон.

Вот ведь напасть! Когда надо спать — не спится, когда не надо — глаза слипаются.

«Держись, держись, хозяин, — взбадривал меня Рекс».

«Стараюсь…»

Ребята вокруг тоже бодрились, посмеивались, травили всякие байки. Заметно было напряжение, которое стараются разогнать, вернее, не замечать. Но оно замечалось. И даже росло.

Взошло солнце. Обледенелое окно заиграло веселыми искорками. Я посмотрел в него, невольно улыбнулся…

Грянул далекий выстрел. И еще один.

Все вскочили.

— Боевая тревога! — звонкий отчаянный голос из коридора.

Схватив оружие, вся наша дежурная смена вылетела на улицу, где вовсю слышны были звуки разгорающегося боя. Рекс, естественно, был уже возле меня.

— Там! — приплясывая от возбуждения, крикнул часовой и показал рукой. — Там, вон на той дороге!

И оттуда снова донеслась пальба.