«Тихо», — промолвил я, хотя, конечно, и так было тихо.

Оба мы застыли без движения, и даже дыхания своего не слышали. Ветер слегка подвывал в ветвях, но вьюги кончились. Немного подмораживало.

Наш совместный обостренный слух уловил легчайший шорох. Без голосов. Неизвестные шли молча.

«Они?» — спросил Рекс.

«Увидим».

Шаги приближались. Со стороны деревни. Мы с Рексом, кстати, шли к засаде окружным путем, чтобы следы наши не были видны… Я чуть переложил автомат поудобнее под руку. Снял рукавицы.

Я был вооружен ППД и Наганом — на разные случаи боестолкновения. Разумно.

Вообще план был таков.

Предполагаемые злоумышленники, по нашим расчетам, должны были подкрасться к самолету за полчаса-час до появления экипажа, провожающих… и золота, разумеется.

Ложный отлет был назначен на час ночи. Информацию умело распространили по округе. Значит, эти оборотни должны заранее подкрасться, а наша с Рексом задача — еще раньше залечь в засаду. Засада на засаду, так сказать. А дальше должна быть ювелирная работа.

Ведь нам надо заставить оборотней поверить, что отлет с золотом будет ровно в час ночи. И значит, примерно без четверти час команда «отлетающих и провожающих» должна подойти к самолету.

Где на них и рассчитывают накинуться изменники.

Вот здесь-то и надо подгадать. Опередить. Нам с Рексом внезапно напасть на противника так, чтобы он пусть на несколько мгновений, да впал в смятение. И тут же должна броситься в атаку наша команда.

Конечно, расчет рисковый. Атакуй мы с Рексом чуть раньше — наши могут не успеть добежать на помощь. Затяни с атакой — и те опередят, и черт знает, чем дело обернется. Надо поймать момент. И это в ситуации со многими неизвестными. Сложно.

Но пока расчет работал. Мы с Рексом лежали в засаде, а злоумышленники, не подозревая о нашем присутствии, уже были рядом. Правда, мы их не видели, однако шаги и дыхание наши обостренные чувства воспринимали безошибочно. Эти приглушенные звуки раздавались в нескольких шагах от нас.

А вот раздались и слова:

— Ну и где этот самолет хренов?.. — голос суровый, повелительный.

— Да, вон там, рядышком, — другой голос, суетливый и угодливый. — Там такой просвет в лесу… вроде лужайки, что ли. Туда его затолкали для маскировки.

«Хозяин, первый у них — главный», — поспешил сообщить Рекс.

Открытие, конечно, в духе капитана Очевидность, но псу простительно. Я дружески положил левую руку ему на загривок, ощутив напряжение мышц.

«Спокойно, дружище. Главное — спокойствие».

«Я спокоен».

Снег заскрипел под шагами совсем рядом. В метре, полутора, где-то так.

Я ощутил, что слегка взмок. И вовсе не от грелки.И руки не мерзли. Правая покрепче сжала ложе автомата.

А эти бесы как нарочно остановились рядом. Я был уверен, что наше лежбище под елкой было в темноте совершенно незаметно…

Но «закон подлости» никто не отменял. У меня вдруг нестерпимо засвербело в носу, и я почувствовал — еще чуть-чуть, и чихну.

«Ты что⁈ — встревожился Рекс. — Хозяин, ты что?..»

Но я даже мысленно ответить не мог — настолько боролся с судорогой в носоглотке, сознавая, что сейчас все может сорваться из-за такой чуши…

На какое-то время весь мир у меня свелся к отчаянной борьбе с собственным носом. И я победил! Подавил чих. И наконец-то смог ответить Рексу:

«Все нормально, брат».

Преступники еще потоптались рядом.

— А сколько там золота? — спросил третий голос.

— Нам хватит, — поспешил ответить второй. — Не трясись.

— Да я ничего… — смутно отговорился третий.

И наш кентавр безошибочно уловил страхи этого третьего. Он в глубине души пугался, что подельники завалят его. Пока он нужен им как боевая единица, а потом станет лишним, как нахлебник. И — пуля. Очень просто.

«Похоже на правду», — отметил Рекс.

Разбойники наконец-то двинулись к самолету. И тут я впервые увидел их. Вернее, их ноги. Четыре пары. Четверо, значит. Ладно.

Тут я позволил себе глянуть на часы. Фосфорецирующий циферблат. Английские. То есть, швейцарские, но к нам попали от союзников. Подарки Черчилля.

Мне их сам майор Смирнов выделил на время операции:

— Держи. Тебе нужнее. Ход — идеальный, в сутки пара секунд, не больше. Завод недельный. Подзаводить не надо.

Стрелки показывали 12.23. Готовность близка к № 1.

Четверо отошли метров на двадцать. Притаились в ельнике. Но мы их из нашего укрытия наблюдали. Чувствовалось, что им там не жарко, мягко говоря.

Да и моя грелка скапустилась. Едва теплая. Ее можно, конечно, оживить, встряхнуть — она еще взбодрится на полчаса, минут на сорок, а больше и не надо. Но я не рискнул. Не надо никакого шума. Перетерпим. Да и Рекс все же рядом.

«Я не мерзну, хозяин, все нормально», — поймал он мою мысль. И бесшумно придвинулся поближе.

«Наблюдаем», — сказал я.

В такой обстановке минуты тянутся бесконечно. Но мы привыкли ждать и терпеть. Это нормально. А кентавр безупречно настраивал наше восприятие на самый слабый шорох, самое легчайшее дуновение… При всем этом настрое мы пока ничего не улавливали.

Секунды бежали, минуты текли.

Но вот Рекс встрепенулся первым.

«Хозяин, похоже, идут».

Я обострил внимание до предела.

То, чего бы на моем месте никто не услышал, я уловил. Движение. Шли наши.

Вот тут и надо поймать момент.

Звуки приближающихся шагов становились все отчетливей, снег скрипел. Теперь и противники это услышали. У них прошло движение.

Прошло еще с полминуты — и я разглядел четыре фигуры, среди которых ростом выделялся летчик.

Это был обман. Военная хитрость.

Летчиком, конечно, рисковать нельзя было ни в коем случае. Поэтому в глубочайшем секрете подобрали схожего с ним по росту и комплекции партизана — незнакомого мне парня из «За Родину!». Надели пилотское обмундирование, включая шлемофон. И этот парень даже пытался сейчас изобразить походку пилота, лейтенанта Комарова. И даже получалось похоже.

Те в ельнике тоже затаились.

Вот теперь нельзя ошибиться ни на метр, ни на миг.

«Рекс. Я врежу им по ногам очередью, и ты сразу после этого бросайся. Постарайся создать как можно больше паники. Тогда мы их сразу подавим».

«Есть».

Наши приближались. Осталось метров тридцать. Я бесшумно подтянул давно снятый с предохранителя ППД.

Двадцать. Я прицелился.

Пятнадцать. Огонь!

Автомат шарахнул краткой очередью.

Вопль раненого. Рекс ракетой сорвался с мета — как всегда, точно вышибной заряд сработал. Через пару секунд дурным голосом взвыл еще кто-то.

Наши бросились вперед. Я тоже, держа поле боя под прицелом. И краем глаза увидел, как один из противников, метнувшись в сторону, вскинул трофейный МП-40.

Я резко сманеврировал вправо.

Прогремела ответная очередь.

— Сдавайся! — услыхал я грозный баритон Смирнова. — Бросай оружие!

Строго говоря, участвовать в схватке майору госбезопасности тоже не по чину. Пулю словить проще простого, а потеря спеца такого ранга… Пашкову пришлось бы объясняться с не лучших позиций.

Но я понимал и Смирнова. В данной ситуации отсиживаться в безопасности — не лучшее решение. Здесь московский гость на виду у всех, как под рентгеном. И нормальная в других условиях рациональная предусмотрительность тут может быть расценена как трусость. А это — конец всему. Потеря лица. Пиши пропало.

Опытный чекист Смирнов понимал это как никто другой.

Предатель с автоматом выстрелил еще раз — и ловко скрылся за елкой. Я не успел его зацепить.

Зато успел Рекс. Нейтрализовав одного, от стремительно метнулся за скрывшимся негодяем. Я бросился с другой стороны елки, слыша за спиной выкрики и выстрелы.

Не сомневался, что там справятся. А мне надо был взять этого с автоматом. Интуиция подсказывала, что он главный.

Действовал я быстро, но Рекс, конечно, был быстрей. По отчаянному злобному вскрику и грозному рычанию я понял, что он свое дело сделал, но моя поддержка будет как нельзя кстати.

Рекс, верно, вцепился в бедро врага чуть выше колена — тот, отойдя от первого шока, уже судорожно перехватывал автомат, чтобы шмальнуть в пса, и не факт, что Рекс успел бы отскочить при всей своей резвости.

У меня были секунды на решение. И я сработал. На инстинкте.

Мгновенный перевод ППД из позиции «стрельба» в «рукопашный бой». ППД и ППШ имеют, в отличие от немецких пистолетов-пулеметов, массивные деревянные ложи и приклады. Они и плюс, и минус, но в рукопашке — однозначно плюс.

Предатель увидел меня, дернулся, но больше ничего не успел. Удар прикладом в лобно-височную область — и он полетел на снег. Я схватил выпавший из его рук МП-40.

Рекс отскочил:

«Хозяин, мы его взяли!»

Я обернулся:

«Остальных, похоже, тоже».

— Крылов! — окликнул меня Смирнов. — Как там у тебя дела?

— Порядок, товарищ майор. Нокаут средней тяжести. Через минуту должен очухаться.

— Тащи его сюда, если сможешь.

Чего ж тут не смочь. Не без труда, но я поволок поверженного по снегу к остальным задержанным. Из которых один был ранен, прочие взяты без единой царапины.

А у нас рослый парень в пилотском прикиде — к сожалению, наповал. Все прочие целы.

«Мой» пленный, пока я тащил его, условно очнулся: задвигался, пробурчал нечто, но сознание его еще плыло, он не очень ориентировался в реальности.

Тем не менее, Смирнов сразу же приступил к экспресс-допросу. Разумно: сейчас ошарашенные, морально сломленные мерзавцы выложат все.

Взором умелого психолога майор сразу выделил одного из задержанных. Главарь — это точно был он — еще пребывал наполовину в ауте, раненому оказывали первую помощь, и он тоже был бесполезен для беседы. А из двух других Смирнов безошибочно выбрал самого напуганного и сломленного.

— Ты, сморчок тухлый, — многообещающе начал он, — жить хочешь?

— Да, товарищ… товарищ… — жадно забормотал подонок, хватаясь за слова майора как утопающий за соломинку.

— Товарищей здесь у тебя нет, — жестко ответил майор. — Отвечай только на вопросы. Кратко и точно. Понял?

— Да, да…

— Это был первый вопрос. Теперь второй: кто в вашей банде главарь?

— Вон. Вот он, Сережка… Вот этот.

И за несколько минут Смирнов расколол этого гада как гнилое полено. Картина стала ясной.

Преступную группу составили пятеро: Шилов, трое из «Буденновца», один из «За Родину!». В партизаны они подались, конечно, не из патриотических или хотя бы гражданственных соображений. А просто потому, чтобы быть подальше от немцев, которые в любой момент могли загнать молодых здоровых парней либо в полицаи, либо в работники — в Германию, или еще куда, где на тебе будут безжалостно пахать, как на мерине, покуда не издохнешь.

Увы, в семье не без урода. И ведь у таких как? Рыбак рыбака видит издалека. Как-то они нашли друг друга.

Поначалу просто договорились мародерничать потихоньку, при этом службу неся вполне исправно. Потом мысль заработала мощнее, аппетиты стали расти. Уже не сказать, кто первый вспомнил, что Псковщина — древняя земля, и по деревням в избах могут храниться иконы чуть ли не шестнадцатого века, за которые знающие люди могут отвалить бешеные деньги. Война не навсегда, когда-нибудь да кончится. И если получится дожить, то надо быть готовыми к мирной жизни. Вот эти иконы — в аккурат и станут базой для новой жизни…

В таких разговорах воображение распалялось. Тут кто-то и вспомнил про клад купца Лапина в Загорье. И как нарочно сами собой события завертелись…

— Как Шилов вышел на контакт с Башмаковым?

— С… кем?

— Не придуривайся! С Башмаковым, немецким агентом.

— Не знаю! Честное слово, то… Честное слово, не знаю! Это Сережка, может быть, он нам не говорил.

Сережка, отхвативший от меня прикладом в балду, еще соображал смутно:

— Чего?.. Не знаю никакого Башмакова. А насчет золота, товарищи начальники, бес попутал, прошу простить. Какое угодно задание, любое выполним, только дайте шанс…

— Про шанс заткнись пока, — жестко ответил майор. — Если Башмакова не знаешь, то почему Шилов на встречу с ним поперся в Загорье?

— Да и Шилов не знал. Я точно говорю! Это… когда наши в Загорье рванули, Шилов в команде оказался. Он тогда прибежал, мне говорит: так, мол, и так, буду там, постараюсь выяснить, все найти. А потом к вам сюда…

— И ты всему поверил, — иронически хмыкнул Смирнов.

— Да как… — помялся предатель, морщась: в башке у него если не колокольный звон стоял, то гул наверняка, — конечно, крутилась мысль, что золотишко заберет, да смоется неизвестно куда. Ну и досада разбирала, нечего тут говорить… А когда вдруг узнали, что золотишко-то здесь, нашли его! А Шилов там подох… То есть погиб…

— Почему — то есть? — спокойно поправил Смирнов. — Подох, это верно.

Дальше битый рассказчик поведал, как его измучила мысль о золоте, находящемся совсем рядом, но недоступном… И когда пошел слушок о тайном вылете, то он упал на подготовленную почву.

— Дурак, — горько осознал главарь оборотней. — Но мы все исправим. Бес попутал… Только дайте нам возможность…

— Один раз попутал — больше не распутает, — молвил Смирнов, как бы сам с собой говоря. — Ладно, давай еще раз: значит, Шилов попал случайно в то подразделение. Которое отправилось в Загорье. Так?

— Так…

Я слушал все это, и у меня шла своя работа мысли. То, что я сейчас слышал, похоже на правду. И вспоминая поведение Кости в Загорье, я соображал, что он с Башмаковым на самом деле прежде знаком не был, а каким-то ловким образом прорвался к нему и раскрутил на авантюру… Ну, тому-то мало что оставалось, решился. Так что след от него к Петрову, если он и был, оборвался. Пока. Наверное, нужно будет восстанавливать.

Видимо, и майор Смирнов понял, что из задержанных вряд ли что больше вытряхнешь. По его лицу я понял, что он сделал какое-то отложенное умозаключение.

— Ладно, — сказал он. — Всех в расположение. Этого, — кивнул он на раненого, — в лазарет. Остальных под арест. Будем решать.

И стали решать. Трибунал у нас был в составе старших начальников. Смирнов формально в этот трибунал не входил, но как самый старший, несомненно, на заседаниях присутствовал. Вообще, все, что там происходило, было крайне засекречено. Какие дебаты, какие мнения высказывались… Черный ящик. Узнали мы только результат.

Объявили общее построение.

Построились. День был легкооблачный, умеренно морозный. Суровая тишина царила над строем после всех обязательных «Равняйсь! Смирно!.. и так далее». Слово взял Смирнов.

— Товарищи партизаны, — произнес он негромко, но так, что слышали все. — К сожалению, в наших рядах были выявлены изменники. Они не перебежали к немцам, нет. Но они пошли в священные ряды партизан, которые борются с захватчиками в самых трудных условиях, не ради этой борьбы. Не для того, чтобы изгнать оккупантов с нашей земли. А из страха перед врагом. Отсидеться тут, под защитой боевых товарищей… А еще ради наживы. Подумали, что партизанский отряд — это место, где можно безнаказанно воровать, грабить, присваивать народное добро. А что это такое, товарищи? Это есть то же самое предательство. Поэтому…

Здесь он без труда возвысил голос, а тишина стала как будто еще тише.

— Поэтому трибунал, рассмотрев дело изменников, приговорил этих негодяев к высшей мере социальной защиты. Расстрелу перед строем. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Привести в исполнение!

«Это справедливо, хозяин», — услышал я от Рекса.

«Конечно», — без колебаний подтвердил я.

Я был совершенно согласен со Смирновым. Если эти четверо не докатились до прямого пособничества немцам, то лишь потому, что не успели… А хотя почему нет? Они неуклонно катились от меньшей подлости к большей. Сперва хотели скрыться от немцев, не слишком желая с ними воевать, хотя воевать все-таки пришлось. Но гниль в душах уже завелась, уже разъедала, лишала моральных опор… И вот уже возникает мысль поживиться за счет населения. А дальше — больше. Уже неудержимая алчность, что мутит, застилает взоры, уже она и разума лишает. Напасть на экипаж самолета, захватить золото! — уже готовность убивать своих. Уже сделан шаг за барьер, отделяющий людей от нелюдей. Все! Они перестали быть своими. Стали убийцами. Пока морально. А потом и по факту. Убили нашего товарища. А этому прощенья нет. Проси-не прости, бесполезно. На войне, как на войне.

Расстрельная команда была, конечно, отобрана и подготовлена заранее. Это были красноармейцы Самсонова, разумеется, давно ставшие сперва бойцами «Ястреба», а теперь 1-го батальона бригады. Но все-таки отобрали именно их.

На снежное поле выволокли четырех отщепенцев. Раненый стоять не мог, его бросили на снег. Трое прочих стояли бледные, понурясь.

Раненый завыл:

— Братцы! Братцы, пожалейте, все, что хотите…

Никто ему не ответил. Громкий залп разорвал воздух. Трое свалились кто куда и замерли.