— Ребята, лошадей успокойте, — велел я. А сам подошел к поверженным, и бездыханным, и трясущимся от страха. Окинул взглядом.

Четверо наповал. Один при последнем издыхании. Двое допрососпособны.

— Так, — сказал я. — Кто такие?

— Мы?.. — дрожащим голосом спросил один.

Я пропустил мимо ушей глупость вопроса. Из двух пленных выбрал того, кто промолчал — у него физиономия была более осмысленная.

— Фамилия! — уже не вопрос, а приказ.

— Павлухин! — отрапортовал он лежа, не смея встать.

Говорить мне с ним было противно, но надо. И через пять минут я знал суть дела.

Эта банда — она действительно такова и была. Банда. Главарь, которого я завалил, он полицай. Из военнопленных. Павлухин признался, что не знает его историю, но по некоторым отрывочным данным можно понять, что в лагере этот…

— Как его зовут?

— Горюнов. А зовут… То ли Анатолий, то ли Андрей… Вот черт его знает. Да я и не спрашивал.

Так вот, похоже на то, что Горюнов сам напросился к лагерному начальству с темой добровольного перехода на службу. Немцы к подобным перебежчикам относились настороженно, и с распростертыми объятиями их не встречали. В чем разумеется, логика была: мало ли какая игра спецслужб может крыться за такими просьбами… И потому желающих подвергали жесточайшим проверкам. Выводили их на грань жизни и смерти и смотрели как себя поведут. Иным говорили — мол, мы вас раскололи, вы явный большевистский агент. Вследствие чего становитесь-ка к стенке. И ставили, и стреляли — поверх головы. Добивались момента истины.

А кого-то отправляли на свирепые карательные акции. Другими словами, стремились измарать в крови так, чтобы потом о прощении даже мысли не возникало. И уж, ясное дело, участие в расправах немцы старались по полной программе задокументировать, прочно привязать предателя к преступлению. Должен понимать: обратной дороги нет. Вход бесплатный, а выход — смерть.

Конечно, столь крепкие оковы надевались спецслужбами Третьего рейха на тех, с кем планировали глубокую, ценную работу в качестве будущих нелегалов. На рядовых полицаев столько времени, сил и средств не тратили. Но и этих старались «повязать кровью», бесспорно.

Вот и Горюнов — похоже, что он был из таких, повязанных. Не местный. Его прислали в один из полицейских пунктов, куда правдами и неправдами загнали нескольких местных.

— И вас тоже? — спросил я.

— Ну… да, — неохотно промямлил Павлухин.

— А его фамилия как? — кивнул я на второго, смотревшего взглядом перепуганного зверька. — Или ладно, пусть сам скажет.

— Фаддеев, — плаксиво сказал тот. — Фаддеев моя фамилия. Господин… то есть, гражданин… То есть, товарищ начальник. Прошу учесть… То есть прошу не убивать меня. То есть, нас. Мы ничего не делали плохого…

Я усмехнулся:

— Ну, сказки другому кому-нибудь рассказывайте. Плохое вы делали. Тихо! Молчать. Правду говорите. Тогда подумаю, что с вами делать.

Это их воодушевило. Не сомневаюсь, что они заговорили правду. Павлухин, точнее. Фаддеев оказался косноязычен, и я махнул на него рукой, чтобы заткнулся. А Павлухин рассказал следующее.

Горюнов решительно забрал всю власть в руки. Запугал всех. Подчиненные не смели не то, что перечить, слова сказать без его разрешения. А он организовал бизнес, если так можно сказать.

Он предложил… Или нет, «предложил» не то слово в данном случае. Он велел им стать шайкой. Продолжая числиться в полиции, они под видом партизан налетали на небольшие деревни — выбирали не ближние, а те, что подальше. Отбирали продукты, имущество — да все, что имеет хоть какую-то ценность. И так практиковали уже больше месяца. Контроля за ними практически не было.

В общем, картина была ясна. Предстояло принять решение.

Я осмотрелся.

Пока занимался допросом, ребята привели в порядок лошадей, успокоили их, а трофейные сани не без труда, но развернули в обратную сторону.

— Товарищ командир, — обратился ко мне Миша, строго соблюдая субординацию. — С мертвяками что делать будем?

— Снежные похороны, — сумрачно сострил я. — Подальше в сугроб, а там уж пусть звери и весна хоронят. Кстати, тут один…

Я шагнул у умирающему, и он в этот момент забился, захрипел в агонии — последней безнадежной попытке зацепиться за этот свет. Конечно, это было недолго. И он затих, избавив меня от необходимости исполнить смертный приговор.

Зато по двум другим надо было решать. И ребята выжидательно посмотрели на меня. Тяжесть принятия решения лежала на мне.

И я действительно задумался.

Никакой жалости к этим типам у меня не было. Самая никчемная человеческая труха. Та, у которой ни идеалов, ни убеждений. Плетутся по жизни, куда ветер подует. Подул так — занесло в шайку. Подул бы иначе — оказались бы в партизанах…

Вот это и перевесило. Я рассудил строго рационально: зачислить их в «штрафную роту» и пусть стараются искупить вину.

— Так. Этих доставим по начальству. Взять их под охрану.

И кроме того, я распределил личный состав по всем четырем саням, сформировав экипажи. Двух пленных разместили под охрану — и погнали практически без остановок, разве что ненадолго давая отдохнуть и поесть лошадям. Стало вечереть, потом темнеть. Спустилась ночь. Мы спешили и спешили, лошади измотались, мы устали сами. Рекс в какой-то момент насторожился:

«Хозяин, волчья стая неподалеку. Чую».

И в подтверждение того донесся протяжный, тоскливый волчий вой.

Вряд ли бы хищники решились напасть на нашу колонну, хотя черт его знает. Всякое могло быть. Но, видно, вожаком стаи был старый мудрый волк, взвесивший все «за» и «против» — и решивший «против».

Тем не менее, наши «лошадиные силы» этот вой подхлестнул. Кони от близости волков припустили как ошпаренные — откуда только силы взялись. Так что польза от Рексовой родни нам была.

А вот происшествий, слава Богу, больше не было. Уже глубокой ночью мы вкатили в Шарово — и надо же, на въезде нас остановила застава. Конечно, так и должно быть, но все же произвело впечатление: служба на партизанской территории налажена как часы.

Ребята были полузнакомые, из «За Родину!», однако все прошло благополучно.

— Кто из руководства поблизости? — спросил я.

— Комиссар, — был ответ. — Денисов.

Николай Семенович стал комиссаром объединенного партизанского отряда.

— Тогда срочно к нему. У нас важное донесение.

Комиссара пришлось будить, но дело того стоило. Да он и сам прекрасно все знал, поэтому, конечно, проснулся вмиг.

— Крылов! — обрадовался он нам. — Кондратьев, Лукашин! Живы, черти⁈

— Так точно, — улыбнулся я. — И здоровы. Двух пленных взяли.

— Где они?.. А, вижу. Ребята, под арест их пока, утром разберемся. А главное?

— А с главным, товарищ комиссар, надо пройти к вам.

— Ну, пошли.

И мы вдвоем прошли в кабинет Денисова, протащили туда оба сундучка. Николай Семенович запалил керосиновую лампу.

— Вот, — сказал я торжественно, предвкушая реакцию комиссара. И открыл оба сундучка.

Уж насколько был выдержан Николай Семенович, но тут и он остолбенел. Мне даже показалось, что у него готово вырваться нечто восхищенно-нецензурное, но все же он совладал с чувствами. Только молчал чересчур долго. А после молчания изрек:

— Да-а, это вам не фунт изюму… Ну что ж, надо срочно радировать. Сколько все это в пересчете на наши деньги, не знаешь? — почто один в один повторил он вопрос Лукашина.

— Даже не представляю.

— М-да. Вот и я так же… Ну, ладно. Молодцы, ребята, что сказать. Отдыхайте пока, а дальше толкач муку покажет.

Толкач показал муку вот какую.

Во-первых, Денисов немедля послал конного нарочного в Тимошкино, где находился Пашков. Во-вторых, Пашков принял точно такое же решение, что и комиссар — да ничего другого и ожидать нельзя. Срочно сообщать в Москву. Полетела шифрованная радиограмма, на которую ответ примчался практически мгновенно. Там, в Москве, были радостно ошеломлены нашей находкой — это очевидно. Из ответа явствовало, что нам надлежит ожидать спецпосланников за золотом, а факт наличия хранить в строжайшей тайне.

Вот насчет строжайшей тайны…

Самсонов строго инструктировал меня; я столь же сурово напутствовал бойцов из группы: о грузе золота никому ни слова, ни полслова! И все, конечно, клялись страшными клятвами. И конечно, деревенский телеграф уже понес информацию неведомо откуда. Теоретически никто никому ничего не говорил, практически — уже все знают. Ну, все-не все, но слухи струятся… Надо полагать, и в Москве понимали, что шило в мешке спрятать трудно. И золото следует забирать как можно скорее.

Я и здесь как-то негласно оказался в ранге советника при начальстве уже более высокого ранга: командире Пашкове и комиссаре Денисове. Это и понятно: не кто иной, как я организовал «добычу золота» — существенный, скромно так скажем, успех нашего партизанского соединения.

Поэтому я и оказался на совещании в самом узком составе: с командиром и комиссаром. Пашков объявил:

— В ближайшее время ждем гостей с Большой Земли.

И пояснил: принято решение командировать к нам высокого чина НКВД. В ранге майора. В системе званий НКВД это соответствовало комбригу, самому низшему званию высшего комсостава, в армии упраздненному. Хотя бригадного уровня политработники, военные инженеры, врачи, юристы еще по инерции оставались — их переаттестацию задержала война. Но в принципе звание между полковником и генерал-майором решили отменить. А в НКВД оно оставалось.

Вот такого «бригадного генерала» с Лубянки мы и ожидали. Должен прибыть на самолете У-2 — воздушном пролетарии, работяге, способном взлететь и сесть там, где любой другой аэроплан тех лет был не в состоянии. Детали уточнялись. Почти сутки Пашков не отходил от радиостанции — издергался, похудел. Понятное дело: на войне все меняется с каждым мгновением. И руководство пыталось решить задачу со многими неизвестными: где и когда перелететь через линию фронта, каков прогноз погоды, какова наилучшая площадка для посадки, кто будет пилотировать… Это и многое другое надо сопоставить, увязать… Двое суток без малого длились «оргвопросы». И наконец усталый, но довольный командир объявил:

— Все! Завтра летит.

Это он объявил командному составу и мне, формально к этому составу не относящемуся. Но меня на совещание пригласили.

Подробности были таковы.

Маленький биплан У-2 стартует с прифронтового аэродрома подскока днем. Погода неважная: ветер, метель. Почти нелетная. Для всех летательных аппаратов, кроме У-2. Этот способен летать почти при нулевой видимости. Риск, конечно. Вся надежда на мастерство пилота.

Местом посадки определили колхозное поле между Шарово и Тимошкино. На топографических картах оно присутствует — но карта картой, а в реальности, конечно, все опять же будет зависеть от памяти пилота и умению ориентироваться в полете.

В день прилета непогода разыгралась пуще прежнего. Прямо буран. Над равниной снежные вихри неслись как бешеные. Причем ветер был восточный, то есть для наших гостей попутный. Это пусть небольшая, но удача — экономия времени и горючего.

Командир, комиссар, еще человек десять, в том числе и я, пришли встречать на «летное поле». Рекса я не взял, незачем псу морозиться, пусть побалдеет в теплой избе. На связи мы с ним все равно были. Кентавр работал.

«Эй, дружище, как там у печки?»

«Здорово, хозяин, лучше не придумать!»

«Ну, грейся, отдыхай».

Пашков нервничал, хотя старался не подать вида. Да и все были на взводе. Нелетная погода — это и минус и плюс одновременно, неизвестно какой стороной повернется.

Я в режиме кентавра, конечно, воспринимал больше остальных. И резкий звук услыхал раньше. Еще очень слабенький, но ни с чем не спутаешь — задорное тарахтение небольшого авиационного моторчика.

Но я не стал опережать события. Через минуту услышат. И верно. Самым чутким оказался Яков Иваныч Масленкин — как и положено завхозу.

Он встрепенулся:

— Тихо, ребята! Кажись, летит?

Трескотня движка стала явно слышна.

— Летит! — счастливо подтвердил Пашков.

Но радоваться было рановато. Еще предстояла посадка в снежных вихрях, в условиях почти нулевой видимости.

«Ну, — попросил я про себя, — пусть все пройдет нормально!..»

«Все будет хорошо, хозяин», — немедля встрял Рекс, немного насмешив меня. Тем не менее, спасибо за поддержку. Так и сказал.

Самолетик, оборудованный лыжным шасси, вынырнул из-за леса внезапно, хоть все его и ждали. Покачивая «этажеркой» крыльев, пошел на посадку. Видно было, как пилот борется с ветром, со снежными зарядами, хлещущими в лицо — кабина открытая, только впереди установлено ветровое стекло из плескигласа. Летающий кабриолет.

— В стороны! — надрываясь, заорал Пашков. — В стороны!

Команда была правильной. Я, правда, и так стоял в стороне, но иные из наших очутились прямо на линии глиссады. Конечно, они вмиг брызнули в стороны, кто-то упал, вскочил, припустил дальше, оставив в сугробе валенок.

Биплан, оглушительно тарахтя, пронесся мимо в метре над землей… И вдруг почему-то круто пошел ввысь.

Кто-то что-то прокричал, но я не расслышал.

Сердце болезненно сжалось. В чем дело? Почему так⁈

У-2 призраком скользил в суматохе вихрей, внезапно напомнивших мне «Бесов» Пушкина… Кстати! Жителя этих мест, на минуточку. Прославленные им поместья Михайловское, Тригорское — не так уж далеко отсюда.

Плохо видимый самолет заложил крутой обратный вираж вправо. В иные мгновенья он и вовсе пропадал из вида. Но и по звуку, и по логике ясно, что пилот хочет продублировать тот же посадочный маневр.

Рядом со мной оказался разгоряченный Масленкин.

— Промахнулся… — с одышкой молвил он. — Сейчас на повторный… Должен сесть, это первый у него пробный был. Так неплохо, в общем. Второй заход должен получиться.

Все это было проговорено прерывисто и хрипловато, но авторитетно.

— Откуда такие познания, Яков Иваныч? — немного удивился я.

— А как же, — в голосе проявилась гордость. — Я же в гражданской авиации поработал! Завскладом на аэродроме… Ну, стоп! Пошел на повторную.

Самолет развернулся, пошел на снижение. Снежные бури все так же его мотали, но теперь я видел, что пилот «притирается» к снежной поверхности ниже и увереннее. Вот лыжи коснулись снега метров за двадцать до нас, машина чуть прыгнула, но сразу же вновь просела, как будто прилипла к земле. И заскользила, тормозя. Летчик свое дело знал.

— Есть! — облегченно воскликнул завхоз. — Ну, теперь все. Порядок.

Самолет остановился, летчик выключил мотор. Пропеллер замер. Стало тихо, если не считать буранных завываний.

Мы уже вовсю бежали к самолету. Кто-то восторженно голосил, размахивая шапкой.

Из пилотской кабины проворно выбрался летчик — рослый долговязый детина. Стянул через голову защитные очки-«консервы». Отчаянная улыбка сияла на багровом лице.

— Ну, — произнес он…

Дальше последовала длинная тирада, которую повторить невозможно по цензурным соображениям. А закончилась она так:

— Я уже думал — гроб!

К этому времени выбрался пассажир. Этот был невысок, коренаст, постарше. Сдержанно улыбался.

Командир подскочил к нему:

— Товарищ майор?

Тот улыбнулся чуть пошире:

— Старший лейтенант Пашков? Будем знакомы. Майор госбезопасности Астафьев. А это пилот наш. Капитан Волокушин.

Тот горячо объяснял Масленкину, с которым они быстро нашли общий язык:

— … видимость — почти ноль! Пошел по приборам. По памяти. Курс держу. Высота — метров сто. Ничего не видать! Летим в снежной каше. Только курс и расчетное время. Ветер попутный. Прикидываю. Слава Богу, в такой метели, кроме У-2 никто не летает. Хотя мотор наверняка немцы слышали. Но кто летит, куда летит⁈ — думаю, не узнали… Однако самолет замаскировать надо.

— Сделаем, — заверил Пашков. — Яков Иваныч! Возьми людей, загоните вон туда, в подлесок.

— Есть!

— А мы пройдем в деревню. Отдохнете с дороги.

— Не помешало бы, — усмехнулся майор. — Но прежде надо познакомиться с товарищами.

Командир представил всех присутствующих москвичу. Тот поздоровался с нами очень доброжелательно, сказал:

— Рад знакомству. Это только начало.

И глядя на его уверенное, властное лицо, я понял: да. Надо готовиться к большим событиям.