На небритой и как будто немытой харе предателя выразились изумление и ужас — последнее впечатление в его дрянной жизни. Моя очередь швырнула его на снег, а грохот выстрелов стал сигналом к нашей атаке.

Ребята бросились из машины вперед, открыв огонь.

«Рекс, на месте!» — велел я.

В данной ситуации вполне бы справились без него.

И верно. У полицаев не было согласованных действий. Кто-то в панике бросился бежать. Несколько человек открыли ответный огонь, но это не было четкое, системное огневое воздействие на противника. Так, беспорядочная пальба.

Правда, и она принесла урон. Один из наших упал, другой взвыл, схватившись за простреленную ногу. А вот Костя, умело сманеврировав в сторону клуба, практически ушел из зоны поражения. Маскируясь за крыльцом, он повел стрельбу короткими очередями из трофейного МП-40, кося одного врага за другим.

Противник не выдержал нашего огня. Организованного сопротивления и так-то не было, а тут, кто упал, кто сдался, кто кинулся бежать вслед за уже бегущими…

Бежать было бессмысленно, но в таких ситуациях страх не думает. Тех, кто драпанул первыми, уже настигли наши пули, и у новых беглецов шансов тоже не было.

Мне, правда, этими беглецами заниматься было некогда. Вдруг возникла проблема.

Единственный из полицаев оказался способен действовать умело — он укрылся слева за мотором ЗИСа и оттуда бил редко да метко. Из «мосинки» образца 1930 года. Точными выстрелами он отразил попытки обойти его с фланга, а потом резко высунулся — и я увидел, что ствол направлен в меня.

Вот оно как!

Стрелок сообразил, что я опасный противник, и меня надо бы валить в первую очередь.

Логично.

Но ведь и я не промах.

Я резко бросился влево — куда резче, чем это сделал бы любой другой. На крыльце к этому моменту никого не было. «Администрация» с первыми же выстрелами горохом сыпанула кто куда, и след простыл. Но справа из-за крыльца ударил автомат. Пули пробили колесо и капот ЗИСа.

Это Костя. Молодец!

— Костя! — крикнул я. — Держи его под огнем! Я зайду с тыла.

А беззвучно прозвучало:

«Рекс! Рекс!»

«Здесь, хозяин!»

«Атакуй его. Будь осторожен!»

«Есть!»

И Рекс лютым прыжком вымахнул из кузова.

Конечно, риск был велик. Но на войне, как на войне. Костя толковым огнем не давал полицаю поднять головы, Рекс атаковал спереди, я сзади — все это в бешеном темпе.

Темп темпом, но мне все же надо было обогнуть грузовик. Это секунды две. И где-то посреди этих секунд я услыхал свирепый рык Рекса, злобный вопль предателя. И обогнул машину.

Увидел: Рекс мертвой хваткой впился в левую руку врага, а тот правой отчаянно шарит сбоку полушубка. И не видя, что он ищет, я это понял: нож.

Миг — и я рядом.

Затыльник приклада ППД оснащен стальной подковкой с несложным механизмом — все это прикрывает углубление для мелкого подсобного материала. Вот этой стальной крышкой я и врезал гаду по башке.

Он был в цигейковой шапке-ушанке — та смягчила удар, но слетела. И второй удар — куда жестче. От него противник бессильно осел на снег.

«Рекс, оставь его!»

«Есть!» — Рекс послушно отскочил.

Бой кончился.

В деревне надсадно заливались псы, вообще чувствовалась тревожная движуха. Война все-таки добралась до Загорья. И мирные жители сейчас наверняка не знали, кто кого разбил, и что делать.

Голос Самсонова:

— Прекратить огонь! Толстых, оказать помощь раненым.

Фельдшер Толстых был в нашем экипаже главным по медицинской части. Он привлек себе в помощь почему-то Ваню с Мишей:

— Кондратьев, Лукашин! Подсобите-ка мне.

А я осмотрелся.

Так. Не самая радужная картина. Несмотря на полную победу, у нас ощутимые потери. И…

И самое болезненное — похоже, Куликов убит.

Я поспешил к лежащему слева от «Блитца» человеку. Рекс за мной. И от него ко мне:

«Да, хозяин. Это он. Куликов».

«Плохо дело, брат».

«Это ты насчет клада?»

«Ну да. И так след слабый, а тут…»

Если бы Рекс был человеком, то можно было бы сказать, что он огорченно вздохнул.

«Но мы же придумаем что-нибудь, хозяин? Не можем не придумать!»

«Должны».

Я уже думал. Мысль работала бесперебойно. И сработала.

«Слушай, дружище. Вот какой примерно план…»

Рекс одобрил:

«Главное — собрать. А там уж я постараюсь».

«Должны собрать», — твердо заявил я.

Деревенская информационная система «с языка в ухо, и так далее» работает не хуже интернета. Не сомневаюсь, что слухи о приходе партизан и разгроме карателей уже летят по Загорью: и полчаса не пройдет, как все будет известно.

А пока мне нужно обсудить тему с Самсоновым.

Тот распоряжался послесловием боя: считали потери и трофеи, оказывали первую помощь — как нашим, так и пленным. Раненые кто стонал сквозь зубы, кто причитал, кто матерился…

Между тем очнулся и тот самый стрелок, что столь яростно с нами бился. Пришел в себя, еще не очень соображая, водил по пространству ошарашенным взглядом… Но вот взгляд вроде бы стал осмысленным, а на лице выразились свирепость и отчаяние.

— А-а, — проскрежетал он, с трудом вставая, — вот, значит, как… Страна советов, значит, снова тут… Страна мечтателей, страна героев…

Все это произносилось с крайней степенью злобного сарказма. Со зловещим бесстрастием, за которым клокочет бешенство. Конечно же, оно должно взорваться. И взорвалось:

— Что, герои долбаные? Суки красные⁈ Думаете, на колени перед вами встану? Пощады просить? Хрен вам, сволочь! Я вас, краснож…пую нечисть, давил и давить буду! Ясно, мрази? Нет вам места на Земле! Я…

Выстрел.

Дрянной оратор отлетел к дверце ЗИСа, сполз по ней наземь. Замер в чудовищно неудобной позе. Вот так захочешь сложиться — не сделаешь. А он в последний миг смог.

Костя цыкнул длинной струйкой слюны на труп:

— Себя дави, гнида.

Это он одиночным из МП-40 заткнул фонтан словесных помоев.

Рассерженный Самсонов выглянул из-за капота грузовика:

— Что еще тут? Почему без приказа⁈

— Антисоветская пропаганда, — спокойно объяснил Костя. — Слыхали, как он разорялся? Ну я и того… Свою пропаганду применил.

— Ты это кончай! — разъярился старлей. — Партизанщина, твою мать! Все по закону чтоб было, а не так: захотел — казнил, захотел — миловал. Понял⁈

— Так точно, — без возражений согласился Костя, но я глубинным чутьем просек, что понимать это ему не хочется. Точнее, что в его душе есть «запертая дверь» — а за ней нечто, что он сам ценит выше всего и никого не пускает туда. Хоть самых близких людей.

Это я понял с помощью кентавра — абсолютно, неоспоримо ясно.

Тайна.

Ладно, разберемся.

Деревенский телеграф свою работу делал исправно. Наши пришли! Наша власть вернулась! — это молнией разнеслось по селу, оно враз ожило, слышались ликующие голоса, в проулках замелькали люди, спешащие к клубу…

Радостный Мишка подскочил ко мне:

— Егор! Мне говорят — наши живы-здоровы. Ей-Богу! Все нормально. Сейчас тут будут!

И убежал.

А голоса слышались все яснее, все восторженнее…

Мне надо было безошибочно опознать «своих» — по неизвестным мне признакам. И теперь вся надежда на кентавра.

Сработало! Откликнулся Рекс:

«Хозяин… Мне кажется, вот эта женщина и двое ребят…»

Ко мне действительно изо всех сил спешила растрепанная плачущая женщина, и за ней двое пацанов: одному лет двенадцать, другому восемь.

— Егорка! — наконец услыхал я рыдающий ее голос, — Егорка!..

И она бросилась мне в объятия, а через секунду навалились и мальчишки, едва не устроив кучу-малу.

Я сознавал, что из меня должна плескать самая простодушная искренняя радость — но не слишком это получалось. И даже не в «переселении душ» дело. Хотя и это есть, конечно. Но главное в том, что Егор Крылов прошел очень трудный боевой путь партизана и подпольщика. За полгода повзрослел лет на десять, если не больше.

Мама это заметила сразу, так же, как когда-то баба Нюра:

— Ой, Егорка… Ты так изменился! Совсем другой стал.

— Не другой, а взрослый, — улыбнулся я. — Война, мам. Тут месяц году равен. Мне вот сейчас кажется — все, что у нас в деревне было… это так давно, так далеко! Ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Ничего, сынок, — сквозь слезы сказала она, — ничего, родной! День-другой, и будет казаться, что ты из дома не уходил…

Я не стал говорить, что через-день другой военная судьба может бросить меня за десятки верст, и когда мы еще увидимся — одному Богу известно. Не стоит рушить ту радость, что есть здесь и сейчас.

Площадь перед клубом заполнилась людьми и возбужденным гомоном.

— Митинг! — прокричал кто-то политически продвинутый. — Митинг давай!

— Товарищи, — зычно возвысил голос Самсонов. — Нам нужен не просто митинг, а рабочее собрание. Нужно решать вопросы. Время не ждет!

Предложение было встречено единогласным одобрением:

— Верно! Правильно!..

Я почти силой отцепил от себя материнские руки:

— Мам, ты извини, но мне надо к командиру. Служба есть служба.

И окликнул его:

— Товарищ старший лейтенант! На два слова.

Мы коротко обговорили, что следует сказать по основной цели экспедиции. И митинг начался.

«Рекс, — напомнил я, — действуем по плану».

«Работаю, хозяин».

Самсонов оказался в ударе. Он, конечно, не оратор, не краснобай, но простыми суровыми словами попал в цель. Этих слов от него и ждали.

— Мы вернули нашу власть. Теперь наша задача — не упустить ее! Вместе. Только вместе! Товарищи: теперь вы такие же партизаны, что и мы. Будем сражаться! А иначе немцы просто сожгут всю деревню. Другого выхода нет. Спрятаться от войны нельзя. Старый, малый, женщина, девица… Если не хотим быть под немцем, не хотим, чтобы он нами помыкал, да ноги о нас вытирал — значит, придется сражаться!

Он говорил жесткие, даже злые вещи. Но все слушали на одном дыхании. Все сознавали, что это правда. И мы, военные, тоже. И перед нами жизнь поставила новые трудные задачи.

Мы ведь не рассчитывали на такое развитие событий. Думали провести тайную быструю акцию. А дело обернулось сражением. И об этом, конечно, станет известно местному немецкому командованию. И оно не оставит такое дело без внимания. При всех трудностях на фронте, при всей нехватке личного состава руководство группы армий «Север», безусловно, найдет возможности расправиться с непокорной деревней.

Да, спору нет — то же самое немцы постараются сделать и с Шарово, и с Тимошкино. Но там крупные партизанские силы, несколько отрядов, можно сказать, целый полк, если не бригада. Защита! А тут — почти ничего.

Значит, нам, отрядам «Ястреб», «Буденновец» и «За Родину», теперь придется брать Загорье под свое крыло. Задача не просто тяжелая. Тяжелейшая! Но никуда не деться. Решать ее надо.

К этому и перешел старший лейтенант.

— Товарищи! Таким образом перед нами несколько задач, которые надо решить прямо сейчас. Во-первых: надо выбрать Совет и председателя. Кого? Долгие процедуры нам разводить некогда. Решайте прямо сейчас.

Тут внезапно дело взял в руки Мишка. Так сказать, проявил политическую волю.

— Эй, земляки! — закричал он. — А где Андрей Андреич? Русаков. Что-то я его не вижу.

— Тут он! Здесь! — подхватили враз несколько голосов. — Как же не быть!..

— Так вот его и в председатели, — обозначил Лукашин. — Кого же, если не его!

Я напряг всю свою память о родных краях, но вспомнить Андрея Андреевича Русакова не смог. А он, похоже, фигура значительная. Авторитетом в народе пользуется.

Хотя председателя выбирали так же, как триста с лишним лет назад царя Василия Шуйского — криком толпы — можно сказать, что выбор был единодушен. И других кандидатур не возникло.

Сам Андрей Андреевич оказался дюжим, солидным, рассудительным мужиком лет сорока. Видно было, что такой человек на самом деле способен управлять общественным мнением. Да и людьми вообще.

— Хорошо, — подытожил Самсонов. — Совет изберете чуть позже. Теперь надо решить вопрос, что делать с пленными. Все они, и ваши, и не ваши — изменники нашей Родины и народа. Вы все сейчас — народный суд. Что делать с ними? Как скажете, так и будет.

Я безошибочно угадал, что Мишка уже готов заорать: расстрелять всех! Но уловил и общее настроение людей: не хотим брать грех на душу. Дать им шанс на исправление. А там посмотрим.

Общество замялось и молчало. Миша прикусил язык, ощутив, что его предложение не поддержат…

Тогда выступил я.

— Товарищи! Давайте послушаем нового председателя Совета. Андрей Андреич, что скажете?

Взоры обратились на председателя.

— Что скажу? — неторопливо ответил он. — Скажу, что к нашим, кого немцы назначили, у меня претензий нет. Деваться им было некуда. А эти… С ними надо разобраться. Так с наскоку не решишь. Пусть пока побудут под арестом. А там решим.

Согласились.

— Теперь третье, — сказал Самсонов. И я немедля послал сигнал:

«Рекс, внимание! Вот оно, главное».

«Понял, хозяин. Работаю».

— Товарищи, — сказал Павел Сергеевич особо задушевно, — нам могут понадобиться… э-э, знаете, как говорят у нас, военных — запасные аэродромы. Не буду скрывать: возможно такое, что придется всей деревней уйти в лес. Надеюсь, что этого не случится, но кто знает…

«Я весь внимание, хозяин!»

«Хорошо».

— … кто знает. А среди вас много тех, кто окрестности знает, как свои пять пальцев. Подумайте: где мы сможем укрыться, если что? Какие тут со старых времен могут быть заимки, охотничьи домики… Все лучше, чем в пустом лесу. Товарищ председатель, да ведь вы и сам, поди, такие штуки знаете? Надо быть готовыми.

— Подумаем, — немногословно ответил Андрей Андреевич.

А от Рекса вдруг прилетело:

«Есть, хозяин. Что-то есть. Но трудно понять…»

«Рекс, дружище! Постарайся. Это очень важно».

«Стараюсь».

Это и был наш план. Рассчитанный на чутье Рекса, усиленное работой кентавра. Когда Самсонов заговорит о заимках, схронах и тому подобном в окрестностях Загорья — тот, кто при деле, кто знает хоть что-то об этом, должен отреагировать. Просто не сможет. Волнение, тревога, вообще эмоции — все это дает чисто физиологические эффекты. Разумеется, настолько тонкие феромоны даже собачий нюх не поймает… Но это обычный собачий нюх. А у Рекса-то был необычный.

И он угадал, что в толпе от слов старшего лейтенанта кто-то — не сказать заволновался, но что-то вспомнил. Кому-то это явно знакомо.

Кому⁈

Вот он, вопрос вопросов.

К сожалению, Рекс не смог точно назвать этого человека. Может, нескольких человек. Старался, напрягался изо всех сил, но…

«Нет, хозяин. Точно, что кто-то есть. Но кто конкретно — этого не скажу».

Тон очень огорченный. Я постарался успокоить:

«Не грусти, брат. Придумаем что-нибудь».

Это были не просто слова утешения. Я решил, что теперь дело за мной. Рекс свое сделал. Первый шаг. Установил, что в деревне присутствуют люди, знакомые с тайнами окрестностей. Стало быть, и про золото купца Лапина могут ведать… А второй шаг надлежит сделать мне.

Мы с Мишкой на правах местных обитателей выпросили у Самсонова краткосрочный отпуск. До утра, не больше. Больше он не мог дать. Мы это отлично сознавали. Но хотя бы вечер и ночь в теплых избах, попариться в бане, если удастся, покушать деревенских деликатесов… Условных, конечно — щи, блины, квашеная капуста. Но и это ведь здорово!

И вот уже поздним вечером, при свете лучины, мы четверо — я, мама, братья Сашка и Пашка — весело пировали. Рекс дремал у печи. Я, по партизанской привычке не забывал чутко вслушиваться в ночь. И с Рексом мы не прерывали контакта ни на секунду.

Впрочем, все было спокойно.

— Послушай, мам, — сказал я, принимаясь за пятый блин. — Ты помнишь, на собрании наш командир говорил про наши окрестности?

— Ну как же. А ты к чему это?

Я с удовольствием проглотил изрядный ломоть блинчика.

— Да вспомнил что-то вдруг… Ты же слыхала разговоры про золото купца Лапина? Что вроде бы он его неподалеку тут спрятал.

— А то как же! В революцию. Мне тогда двенадцать лет было. Не маленькая уже. Помню хорошо. Ну тогда, правда, чего только не болтали… Но это было, точно скажу.

Она оживилась:

— Ты знаешь… Вот сказал, и в памяти как будто осветилось: да, болтали об этом. Потом вроде позабыли, а еще потом, как коллективизация началась, почему-то опять заговорили. Ну, ты тогда совсем маленький был, не помнишь.

— Не помню.

— Да…

Мама задумалась. Брови сдвинулись. Тема очень заняла ее.

— Нет, я же помню, как снова это всколыхнулось. Почему?..

Рекс мгновенно вышел из дремоты:

«Хозяин, мне сдается, мы добираемся до сути?»

«Надеюсь», — ответил я ему и произнес проникновенно:

— Мам! Это очень важно. Вспомни, пожалуйста!

Она виновато пожала плечами:

— Так ведь сколько уж воды утекло… Я уж не скажу теперь, кто там что говорил, но почему-то в памяти трое рядом с этим делом.

— Трое? — я ощутил тонкий, острый флюид азарта: кажется, напал на след. Ну-ка, ну-ка… И ощутил столь же чуткий отклик Рекса.

— Да, — сказала мама. — Один уже покойник. В тридцать восьмом помер. Архип Дубравин. Помнишь его?

— Не особо, — осторожно отделался я. Но мама не обратила внимания, увлеклась воспоминаниями:

— Потом Афанасий Кузенков. Ну, этот сроду непоседа да пустобрех был, язык как помело, прости Господи…

Ага — смекнул я — это тот самый, кого мы встретили по дороге. До сих пор покоя нет, так и шляется по окрестностям.

— Ну, этого знаю, — улыбнулся я. — А третий?

— Третий? Так это же Григорий Евдокимов. Он еще сегодня рядом с нами на митинге стоял. Ну, неподалеку.