Правду говорят, что наши проблемы есть прямое продолжение наших достижений. Рост, прогресс, выход на новые рубежи — это иной масштаб, вал новых задач, неизбежное столкновение с незнакомым. Естественный процесс. Я отлично понимал, что сейчас мы ощутим это на себе.

Мы добились огромного успеха: мы взяли под контроль большую территорию с нашими людьми, горячо поддерживающим нас. Можно сказать, дружно влившимися в наш состав. А можно сказать и зеркально: это партизанские отряды «Ястреб», «Буденновец» и «За Родину» по факту превратились в Советскую республику в тылу врага. С территорией побольше, чем у княжества Лихтенштейн и населением несколько тысяч человек. И эта юная, еще не сформированная толком республика вмиг обрела массу самых разных забот.

Это прекрасно понимали и наверху, в Москве.

Да, мы вырвались из глухомани, из болот и землянок, из полуголодного быта в комфортные, можно сказать, цивилизованные условия. И сразу же потеряли «подушку безопасности» — непроходимые леса, в которых чужакам, во-первых, тяжело идти; во-вторых, большие и технически оснащенные силы туда в принципе не затащишь; и в-третьих, даже эти малые силы — пехота, пусть даже жандармерия или егерские части, лучше готовые к спецоперациям — в наших родных лесах обнаруживаются заранее, лишая наступающих эффекта внезапности. По сути, лишая всего.

Иными словами, там, в своих лесах, мы находились как в неприступной крепости. Выйдя же оттуда и разросшись, мы, естественно, эту цитадель утратили.

Теперь никаких защитных рубежей у нас не стало. Немцы и пособники могли наступать со всех сторон. Теперь на нашей стороне работал только один фактор. Правда, сильный. Время.

Наш союзник.

Разгром вермахта под Москвой перерос в массированное наступление Красной Армии по всему фронту. Да, это наступление трудно назвать удачным: оно было неважно организовано, советские войска утыкались в немецкую оборону, толклись, не в силах грамотно прорвать ее, несли неоправданные потери. Верховное командование вынуждено было тратить резервы, которые следовало бы поберечь… Однако, несмотря на все эти минусы, время работало на нас.

Немцы не просто были скованы боями. Они вынуждены были бросать на фронт тыловые, охранные, полицейские части. А местная полиция по морально-боевым качествам не годилась даже для локально-контрпартизанских операций. Следовательно, у нас был временной резерв для приведения нашей новорожденной республики в обороноспособное состояние.

В принципе, нам ведь предстояло построить небольшое, но государство. Создать систему власти. Вооруженные силы и правоохранительные органы. Развивать экономику. Заботиться о социальных программах: здравоохранение, образование, воспитание, культура. И на все-про все у нас месяца два. Ну, три.

Про два-три месяца знал во мне Михаил Суворов. Что к весне наш наступательный порыв иссякнет, и у германского командования появится возможность манипулировать резервами. В том числе бросить часть сил на антипартизанскую борьбу. Значит, за это небольшое время нам предстоит проделать огромный объем работы.

А у Егора Крылова во всем этом есть еще личный мотив: родная деревня Загорье и родные люди в ней. Я знаю, что случилось с Шарово и Тимошкино, но понятия не имею, что с Загорьем. Поинтересовался у Мишки — мало ли что, сарафанное радио никто не отменял, может, какие-то слухи донесло… Но и он ничего не ведал, а от моих вопросов немного загрустил:

— Эх, Егорка! Кабы я знал. Это все ведь теперь как на другой планете… Ни слова, ни звука оттуда, ничего!

Шальная идея мелькнула у меня — и не успела толком воплотиться, как неотъемлемый Рекс уже ликовал:

«Конечно, хозяин! Ты прав! Хорошая мысль!»

«Сейчас Мишку порадуем».

И сказал:

— Слушай, Миша. А что если нам туда отправиться, в Загорье, а? Боевой группой. На машине-то — раз плюнуть. Выясним обстановку. Не близко, правда… Карта есть?

— Топографическая? — Мишка прояснился.

— Ну да.

— Вроде есть. У взводного.

Взводным у них был один из бойцов Самсонова. То есть, бывший военнослужащий 483-го полка. Разделение на местных и красноармейцев в отряде давно сошло на нет. День за днем, бои, горечь утрат и торжество побед — все это сплотило «Ястреб» в боевое братство, где все свои, каждый друг за друга готов стоять насмерть. Но командирами среднего уровня все же в основном были военные: и те, кто пришел с Самсоновым, и те, кто прибыл с Пашковым… Но это так, к слову.

А в главном — Мишка нашу идею не то, что поддержал, а прямо-таки воспламенился. Карту действительно раздобыл. Но…

Но посмотрел я и с огорчением убедился, что Загорье далековато. Снаряжать туда экспедицию ради нашего интереса, и даже ради попытки расширить зону влияния — нерационально.

Лукашин тоже приуныл. Но на простецком юном лице выразилась и работа мысли. А через пять-шесть секунд — неуверенное озарение.

— По… постой, — проговорил он. — А золото? Купца Лапина⁈

«Какого купца?» — немедля встрял Рекс.

«Был такой…» — ответил я бегло, а сам уже соображал в полный мах.

Ну как же я забыл? Ведь точно! Ну, Мишка, молодец. Вот вспомнил вовремя!

Матерому поисковику Михаилу Суворову, разумеется, известна была легенда о золоте купца первой гильдии Афанасия Лапина, уроженца этих мест. Но коммерческую карьеру сделавшего в Москве. Состояние почтенного торговца (он специализировался на тканях), считалось баснословным — по крайней мере он успешно поддерживал имидж олигарха. Да и в реальности был человеком очень обеспеченным. Имел в Москве, Петербурге, ряде других крупных городов сеть престижных магазинов, где тогдашним модницам и франтам было как медом намазано. «Купил у Лапина, шил у Ламановой или Бризак» — о! По тем временам это звучало сказкой, как позже «Сен-Лоран» или «Баленсиага»… Но суть не в том.

Суть такова. Афанасий Лапин был, несомненно, человеком умным. Во многих смыслах. По ходу Первой мировой он уловил, что для России данная заваруха добром не кончится. Никаких тебе проливов и креста над Святой Софией. А выйдет совсем иначе.

И начал обращать состояние в «вечные ценности» — в частности, в золотые монеты пяти- и десятирублевого достоинства. Не отказывался также от финских десяти и двадцати марок. Номинал, конечно, исчезнет, а ценность-то останется — логика совершенно простая и прочная.

Так вот: якобы эти монетные массивы купец Лапин рассовал по разным потайным местам. В том числе и здесь, на родной ему Псковщине. Успел воспользоваться, не успел — неясно, самого его события революций и Гражданской войны покатили на Дальний Восток, в Харбин. Там он и скончался где-то в начале тридцатых годов.

Я, Михаил Суворов, слышал разговоры о кладе в двадцать первом веке — и относился к ним, ясное дело, скептически. Если за сто лет не нашли, значит, и не найдут. Может, кто-нибудь тайно выкопал и смылся. А скорее всего, ничего и не было. Одни только разговоры. Данные темы всегда сладко волнуют души человеческие — отсюда и сказки.

Но теперь я, Егор Крылов, вооруженный не только знаниями о прошлом, но и кентавром — взглянул на дело иначе.

Слухи на пустом месте не возникают. Без огня нет дыма. Это во-первых. Во-вторых, в текущем временном русле после тех событий прошло не сто лет, а чуть больше двадцати. И в-третьих, здесь ведь ход событий может отличаться в деталях. Как говорится — есть нюанс.

Вот этот нюанс может и сыграть.

А самое интересное — кентавр как-то так ободрился, поддал волной позитива, хорошим предчувствием, дерзкой удалью. Точно без слов воскликнул: да! Это правда. Все получится!

Конечно, это поймал и Рекс. Он преданно воззрился на меня, хвост заработал пропеллером.

«Хозяин, я уверен! Надо действовать!»

Мишка покосился на пса.

— Ты смотри, — сказал он, — можно подумать, он наши разговоры понимает.

— Понимает, понимает, — ответил я как бы в шутку.

Беседа шла на свежем воздухе, неподалеку от избы, где мы с Мишкой, еще несколько ребят определились на постой. Временно наши отцы-командиры решили следующее: «Ястреб» будет расквартирован в Тимошкино, «Буденновец» в Шарово. Дальше — разберемся, а пока так.

— Ладно, — молвил я. — Итак, задача: нам надо убедить Пашкова. Отправить экспедицию в Загорье. Согласен?

— Так, — охотно подтвердил Мишка, но все решение этой задачи, похоже, возложил на меня.

Ладно, я протестовать не стал. Тем более, что трудится кентавр.

— Значит, надо постараться… Что ж, беру на себя. А ты, Миш, продумай, кого с собой в экспедицию возьмем. При этом надо не менее двух шоферов. Основной и запасной.

— Ага! — Мишка просиял. — Это я мигом.

— Ты не мигом, а думай, думай и думай. Это вопрос серьезный. И пока никому ни слова. Только список мысленно составь.

— Ну, это само собой!..

А мы с Рексом двинули к Пашкову.

Застали его и Масленкина возле сельсовета, о чем-то озабоченно толкующими.

Отвлекать начальство я не стал. Скромно остановился поодаль. Сразу заметил, как просветлело лицо командира, заметившего Рекса.

На то я и рассчитывал.

— Ладно Яков Иваныч, — поспешил закруглить разговор Пашков. — Ты у меня зам по хозяйственной части? Вот и думай, проявляй смекалку.

— Эх, Алексей Васильич! Ежели я всю свою смекалку начну проявлять, то из меня второй Савва Морозов выйдет. Вы же потом меня и раскулачите.

— Так оно же и хорошо. И тебя отсюда никто в Сибирь не отправит. Повоюешь рядовым бойцом, побегаешь с винтовкой…

— Да я уж лучше по интендантской части…

— Тогда смекалка чтобы в меру была. Все, ступай, Яков Иваныч, ко мне видишь, какие ходоки прибыли.

От общения с Рексом у старшего лейтенанта настроение мгновенно поднималось.

Что нам на руку.

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, разрешите обратиться?

Я знал, какие тонкости коммуникации нужно включить в данный момент.

Но и Пашков в таких тонкостях разбирался как физик в протонах да нейтронах:

— Ты смотри, какие подходы у вас, партизан Крылов… Не иначе, с просьбой какой прибыл?

— С предложением. Да еще в духе Саввы Морозова, про которого Масленкин вспомнил.

— Это как же? Очень интересно.

— Очень, — подтвердил я. — Савва-не Савва, но был у нас тут такой земляк Афанасий Лапин…

И я постарался четко выстроить систему аргументов, из которой вытекало, почему имеет смысл отправить в Загорье экспедицию в духе Колумба и Васко да Гама. Сознавая, что в этом есть элемент авантюризма, я стремился быть самокритичным и убедительным:

— Товарищ старший лейтенант, я понимаю: звучит странно. Но резон тут есть. Вы расспросите хотя бы здешних стариков, они подтвердят. Смирнова хотя бы. А вы представляете, что будет, если мы это найдем и сохраним до возвращения наших⁈ Да мы же сразу в казну принесем столько, сколько ни один партизанский отряд не приносил!

Про местных стариков, Смирнова в том числе — это была чистая импровизация. Понятия не имел, что они скажут нашему командиру. Но Трофим Степанович — человек основательный, не сомневаюсь, что он в курсе местных событий. В любом случае скажет веско. Авторитетно для Пашкова. Если слыхал про клад купца Лапина — значит, так и есть. А нет — значит, нет. Тема закроется.

Трофим Степанович вообще был, как видно, в Тимошкино таким негласным, всеми уважаемым патриархом. Я знал, что в нашем руководстве циркулирует идея сделать его председателем Совета. Но пока еще это не дошло до воплощения.

По лицу старшего лейтенанта видно было, что он крепко размышляет. Рекс послал мне небольшой сигнал:

«Хозяин, мне кажется, он заинтересовался…»

«Согласен».

Тут появился Самсонов с неотложными проблемами, и наш вопрос отложился. Но мы поняли, что продолжение следует.

Остаток дня прошел во всяких рутинных делах. Мы с Вороновым занялись инвентаризацией всего, относящегося ко взрывотехнике и доставшегося нам в качестве трофеев. Улов был скудный. Несколько немецких гранат-«колотушек». Что, конечно, тоже добыча, но Михалыч ворчал:

— Это, допустим, на один бой хватит. А дальше что?..

Я предположил, что стоит у местных поискать браконьерских запасов — подобно как мы их обнаружили когда-то у Парамонова. Василий Михайлович согласился, но с оговорками:

— Попробуем… Только тут подход нужен.

— Найдем подход, — пообещал я.

Потом прибежал Яков Иванович со слезной просьбой — помочь, притащить, перенести… Ну, пришлось помогать, куда ж денешься. В отряде все дела общие.

Так время незаметно пролетело. А наутро вызвали меня командир с комиссаром. Оба. Получился у нас триумвират, а фактически — квартет, поскольку Рекс в рамках кентавра тоже негласно присутствовал на совещании.

Я сразу понял, о чем пойдет речь.

Начал Денисов:

— Присаживайся, потолкуем. Значит, ты говоришь, в Загорье клад может быть спрятан?

— Это не только я говорю, — я пожал плечами. — Да вы и сами разве не слышали?

Николай Семенович чуть приметно усмехнулся:

— Доводилось. Должен сказать, я в это не верил. Хотя у нас были старики — так вот они божились, что есть. Иные из них самого Лапина лично знали. Говорили: дескать, на него это похоже. Очень осмотрительный был. Очень осторожный.

— Только не очень помогло, — я усмехнулся.

— Ну, те годы-то… Они же весь мир перевернули. Тут хоть как осматривайся да осторожничай, а поднимет и понесет по белу свету. Меня вон тогда в Туркестан занесло. В Ташкент… Ну да ладно! Короче: мы с командиром посовещались, решили дать добро. Рискнем. Шансы есть. Тем более…

Тем более, что выяснились интересные обстоятельства.

Командование посоветовалось со Смирновым. Он подтвердил, что историю о «золоте Лапина» слыхал, правда, не очень ей интересовался:

— У меня, товарищи начальство, своих забот в жизни хватало. И зарабатывал я прилично…

Старик поведал об этом не без законной гордости — я его прекрасно понимал. Он в самом деле имел основания гордиться собой. Зарабатывал самую что ни на есть трудовую копейку, не бешеную, но заметно повыше средней. А для этого приходилось трудиться, трудиться и трудиться, а не клады искать. Так оно куда надежнее.

Однако имелся в Тимошкино один оригинал — нечто вроде Деда Щукаря или Ходжи Насреддина — весельчак и непоседа, несмотря за возраст под пятьдесят. Вот он-то увлекался подобными вещами.

— … Вызвали мы его, — сказал Денисов, — потолковали. Честно сказать, думали — болтун, трепло…

— Ну, отчасти так и есть, — усмехнулся Пашков.

— Не без этого, — согласился Николай Семенович. — Но оказалось, что он и дело знает. В общем, решили: делаем экспедицию. Старшим поедет Самсонов. Этот умник — Куликов его фамилия, зовут Архип — ну, что-то вроде проводника. Остальные… твое мнение здесь какое?

— Думали уже, — сдержанно кивнул я. — С Лукашиным. Он ведь тоже наш, Загорьевский. Подберем.

И завтрашним утром, затемно наша экспедиция — десять человек — погрузилась в один из «Блитцев» с опознавательным знаком фельджандармерии на борту. Семь человек в кузове, шофер, Самсонов и Куликов — в кабине. Последний, превосходный знаток местности, должен был провести нас путем, при котором встреча с немцами будет минимальной. Оказался он низкорослым невзрачным мужичком, преисполненным гордости от того, что вдруг оказался нужным и признанным. До этого находясь в роли… ну, если не шута горохового, то самодеятельного деревенского артиста. Который, с одной стороны, обладал талантом забавлять народ, а с другой — этот талант для окружающих выглядел несерьезно.

И вдруг выяснилось, что именно он, Архип Куликов, способен решить задачу. Ему почет и уважение. И главное — место в кабине автомашины! Это престиж. Это грело тимошкинца сильнее всего. До этого он наверняка и в кузове-то полуторки прокатился раза два-три в жизни.

Запас продуктов, запас бензина в канистрах загрузили в тентованный кузов. Разместились сами. Оружие, боеприпасы при себе. Поехали!

Проселочные дороги рассчитаны были в основном на санный путь, трехтонному грузовику ехать по ним было трудновато. Однако водитель наш оказался отменным мастером. Не спешил, ехал очень аккуратно, лишь один раз мы забуксовали — тогда пришлось всем выскакивать, толкать. Справились.

В пути если и говорили, то о пустяках — так, перебрасывались фразами, немного подшучивали друг над другом, посмеивались. Но напряжение витало в воздухе. Все были в постоянной готовности к бою. Понимали, что безлюдные просторы безлюдными, а шанс наскочить на немцев или полицаев — он есть каждую минуту.

Мы с Рексом располагались у передней стенки кузова, здесь в брезентовом тенте над кабиной было сделано смотровое окошко. Я время от времени вставал, выглядывал туда. Морозный ветер обжигал лицо, бескрайние заснеженные леса и поля казались вымершими — странно и удрученно было это видеть.

«Как там, хозяин?» — неизменно вопрошал Рекс, и неизменно получал ответ:

«Нормально».

Ехали несколько часов, пару раз на полном ходу пролетали деревни, тоже казавшиеся такими, где жизнь остановилась. И вот уже, по моим расчетам, не так много осталось, и я уже стал было тешить себя надеждой, что мы проскочим…

Как вдруг впереди послышался резкий, требовательный звук клаксона.

Все встрепенулись.

Я вскочил, выглянул в смотровое окошко.

Навстречу нам по наезженной дороге мчалась немецкая легковушка, надрывно сигналя. Метров за двадцать до нас она вывернула вправо, перегораживая дорогу. Наш водитель дал по тормозам.

Из пассажирской дверцы выскочил немецкий офицер со злым перекошенным лицом.

— К бою! — скомандовал я.

И бросившись к заднему борту, одним прыжком перемахнул через него.