Советские люди стали прибывать в Восточную Пруссию сразу же после успешно завершившейся весной 1945 г. Восточно-Прусской операции, по 3–4 тысячи человек ежемесячно.

К моменту образования Калининградской области в ней проживали, по данным милиции, 35 тысяч человек, а к 1 августа 1946 г. – уже 84,5 тыс. граждан СССР. Причём до одной пятой их числа составляли советские репатрианты, возвращавшиеся на родину из фашистских концлагерей. Часть из них после прохождения «фильтрации» оставалась на постоянное жительство в области.

Статистический учёт других категорий переселенцев в это время не вёлся, однако вплоть до лета 1946 г. главным источником пополнения гражданского населения области, сохранившим своё значение и в последующие годы, стали демобилизованные военнослужащие, окончившие войну на территории Восточной Пруссии или проходившие здесь действительную службу.

До осени 1946 г. советские люди составляли меньшинство по отношению к местному немецкому населению, которого на 1 августа того же года насчитывалось 108,5 тыс. человек.

Начало массового заселения Калининградской области было положено подписанным И. В. Сталиным постановлением Совета министров СССР № 1522 от 9 июля 1946 г., которое предусматривало переселение в августе – октябре 1946 г. на добровольных началах 12 тыс. семей колхозников из 23 областей и автономных республик РСФСР и из Белоруссии.

Организация переселения поручалась переселенческим отделам – специальным органам, которые существовали во всех регионах страны и подчинялись Главному переселенческому управлению СССР. При Управлении по гражданским делам Калининградской области также был создан переселенческий отдел, состоявший из 52 работников.

Чтобы поощрить людей к переезду, была разработана целая система льгот. Переселенцам обеспечивался бесплатный проезд и провоз багажа, выдавались безвозвратные денежные пособия – 1000 рублей на главу семьи и по 300 рублей на всех членов или же в размере двухмесячного заработка на прежнем месте работы; каждой семье предоставлялись в личную собственность квартира или дом с участком земли для индивидуального сада или огорода площадью от 0,3 до 0,5 гектара, выделялись льготные кредиты на строительство или ремонт жилья и приобретение скота.

Предусматривалась продажа каждой переселенческой семье по государственным (то есть невысоким) ценам зерна и определённого набора промтоваров: «одно пальто, 30 метров хлопчатобумажных тканей, 10 литров керосина, 10 килограммов соли, 40 коробок спичек, и каждому члену семьи: пару обуви, один головной убор (платок, шапка), по две пары носков и чулок, две катушки ниток и один килограмм хозяйственного мыла».

Кроме того, колхозникам списывались все недоимки по обязательным поставкам сельхозпродуктов и аннулировались прочие долги перед государством за прошлые годы, а после переселения они на два-три года освобождались от всех налогов и платежей.

Поиском добровольцев в определённых решением правительства областях занимались инспектора переселенческих отделов, которых в народе называли вербовщиками. Ими использовались различные методы агитации: в газетах публиковались объявления о наборе желающих на переезд, по радио зачитывались письма калининградцев, призывающие ехать в новые места, на предприятиях и в колхозах читались лекции об условиях жизни в Калининградской области, распространялись листовки «Памятка переселенца», в сельских клубах и домах культуры вывешивались пропагандистские плакаты. Разумеется, положение в области рисовалось в самом радужном виде.

Желающие переселиться заполняли специальный бланк «Анкеты-заявления», к которому должна была прилагаться характеристика с места работы. После проверки анкетных данных, а также благонадёжности кандидатов на переселение по линии милиции и госбезопасности главе семьи выдавался переселенческий билет, в который вписывались все домочадцы, сообщалось место и время погрузки в эшелоны.

Правительственными постановлениями предусматривалось производить переселение семьями, причём для получения полного набора льгот в каждой семье должно было быть не менее двух трудоспособных членов.

Колхозницы. Калининградская область. 1947–1950 гг. (https://humus.livejournal.com/)

Реально же прибывали так называемые неполные семьи (дети вместе с одним из родителей, чаще всего – с матерью), а также «составные», то есть фиктивные семьи. Под видом трудоспособных нередко записывались несовершеннолетние подростки, престарелые и инвалиды.

Всего же до конца года в сельские районы области переехали 12 115 семей или 58 762 человека, в том числе 32 835 трудоспособных.

Несмотря на чёткие инструкции вербовщикам набирать крестьян из крепких хозяйств, к самой распространенной категории переселенцев относились погорельцы и шире – люди, лишившиеся крова. Это были прежде всего жители тех областей России, Украины и Белоруссии, которые в годы войны оказались в зоне оккупации. Для населения сожжённых деревень и разрушенных городов, семей, потерявших на войне кормильца, не имевших ни сил, ни средств построиться заново, обещания вербовщиков о выделении дома или квартиры становились главной приманкой и основным аргументом в пользу переселения. Многие же решались на переезд, просто спасая себя и своих детей от голода, в надежде выжить на новом месте. Любопытно, что среди первых переселенцев 1946 г. почти половина (49 %) составляли семьи, главы которых были фронтовиками и только что демобилизовались из рядов советской армии.

Из мест проживания завербованных переселенцев вместе со скотом и всем скарбом на машинах и подводах свозили к ближайшей станции и грузили в товарные вагоны, которые затем перегоняли на ближайший крупный железнодорожный узел, где происходило формирование эшелона. Состав переселенческого эшелона формировался из 50–80 вагонов, в каждом размещались по 25–30 человек; выделялись отдельные вагоны для перевозки скота, сена, домашнего имущества; один вагон-изолятор предназначался для содержания заболевших в пути следования. Эшелон сопровождали начальник, его заместитель по массовой работе, врач и ветеринар.

Поезда с переселенцами шли вне расписания и по особому маршруту (за что их прозвали «пятьсот-весёлыми»), собирая в пути группы переселенцев из разных мест. Средняя длительность пробега эшелона составляла 1405 км, время в пути – 4,8 суток, средняя скорость передвижения – 297 км в сутки (или 12,4 км в час).

Первые колхозники Калининградской области. 1947–1950 гг. (https://humus.livejournal.com/)

Пищу пассажиры готовили по очереди на печке-буржуйке прямо в вагонах (отсюда их народное название – «теплушки»), кипятили чай, пекли картошку. На остановках доили своих коров, так что молока всем хватало. Во время долгих, многочасовых остановок вдали от населённых пунктов успевали приготовить обед на кострах возле вагонов, разжигали самовары.

Иногда эшелоны трогались без предупреждения, и тогда приходилось хватать и тащить недоваренную еду в вагоны. Из-за постоянных задержек путешествие до Калининградской области иногда растягивалось до полутора-двух и более недель.

Первый эшелон под номером 357 прибыл из Брянской области в город Гумбиннен (современный Гусев) 23 августа 1946 г., в нём приехали 108 семей. При этом поезд оказался разорван в пути следования, вторая его часть с 48 семьями добралась до места назначения только спустя четыре дня. По приезде начальник эшелона передавал пассажиров поезда, скот и другое имущество по спискам уполномоченному Калининградского переселенческого отдела, о чем составлялся специальный акт. Бывало, что в пути отдельные переселенцы случайно отставали от поезда или же вообще раздумывали ехать «в Пруссию», сойдя на какой-нибудь станции.

Для разгрузки поездов отводилось 11 станций, откуда колхозники развозились к месту проживания на грузовых машинах, которые, как правило, выделялись воинскими частями.

Вот описание переселенческого эшелона, прибывшего из Курской области в Багратионовский район в 1950 г.: «Эшелон № 102 прибыл 3 февраля текущего года в составе 50 вагонов, 98 семей, у них 92 головы крупного рогатого скота, 179 овец, 57 свиней, 574 головы птицы, привезли с собой более 22 тонн картофеля и около 2 тонн продовольственного зерна. Воинская часть предоставила для развоза новоселов 37 машин, и ещё 13 машин дали промышленные предприятия района. В связи с 25-градусным морозом детей перевозили тремя автобусами. Во встрече переселенцев принимал участие весь совпартактив района, была организована выездная торговля. Колхозников развезли к месту жительства за шесть часов, они были размещены в 15 колхозах в порядке доприселения».

Колхозники переселенческого колхоза на чаепитии

Для подготовки встречи и размещения переселенцев в области была создана специальная комиссия, которую возглавил начальник областного управления по гражданским делам В. А. Борисов, и районные комиссии, в состав которых вошли начальники гражданских управлений, представители партийных, комсомольских органов, милиции и госбезопасности.

Местным властям предстояло в короткий срок провести целую серию мероприятий, прежде всего определить места размещения колхозов и подготовить необходимое количество жилья. С этой целью в июле – августе было проведено перераспределение сельскохозяйственных угодий, уменьшены размеры специальных военных объектов (стрельбищ и полигонов); проведено частичное переселение немцев, которые не должны были жить вместе с советскими людьми; намечены конкретные населённые пункты для размещения вновь прибывающих переселенцев.

Распределение новоселов в сельской местности происходило с учётом компактного поселения вместе жителей из одних и тех же регионов. Переселенческие органы требовали от местных властей составления «планов-привязок» районов вселения в зависимости от областей выхода. На картах-схемах расселения 1946 г. можно видеть, что Кройцбургский (Багратионовский) район предназначался для жителей из Ярославской области, Правдинский (Фридландский) район – для выходцев из Калужской области и т. д.

Правда, когда каждый день стали прибывать новые эшелоны с переселенцами, об этих планах пришлось забыть: конечные пункты расселения менялись на ходу. Однако такие замены вызывали недовольство людей. Так, в 1947 г. два эшелона с переселенцами из Тамбовской и Рязанской областей власти хотели направить в Озёрский район, но пассажиры отказались выходить из вагонов и требовали, чтобы их везли в Багратионовский, где до этого были размещены их земляки. И всё-таки принцип землячества в основном был реализован.

На следующий год по решению правительства отраслевым министерствам было разрешено провести в различных районах страны вербовку квалифицированных рабочих, инженеров и техников, врачей, учителей и других работников для калининградских предприятий и организаций.

Старые немецкие дома в посёлке Железнодорожный Правдинского района. 1992 г.

С лета 1946 г. в Калининград и область начался массовый завоз рабочих и ИТР, который осуществлялся централизованно по линии различных министерств и ведомств. Этот поток переселенцев для предприятий промышленности, строительства и транспорта регулировался постановлениями Совета министров СССР № 1298 «О мероприятиях по хозяйственному устройству Кёнигсбергской области» от 21 июня 1946 г. и № 1631 «О порядке проведения организованного набора рабочих» от 21 мая 1947 г.

Вербовка рабочей силы осуществлялась уполномоченными Министерства трудовых резервов, которые заключали индивидуальные договоры с переселенцами сроком не менее чем на один год. Кроме того, крупные калининградские предприятия вели самостоятельный поиск квалифицированных кадров, рассылая своих вербовщиков по всей стране. В область целыми группами стали присылать выпускников вузов и техникумов, по «путевкам ЦК» сюда направлялись сотни профессиональных советских, партийных и, комсомольских работников.

Накануне массового заселения секретным постановлением правительства от 29 июня 1946 г. вся территория Калининградской области была отнесена к запретно-пограничной зоне, въезд в которую разрешался лишь по пропускам органов милиции. Все кандидаты на переселение негласно подвергались проверке с целью выявления преступных и неблагонадёжных элементов. В результате таких проверок в разных областях и республиках отсеивалось до 12 % желающих поселиться в бывшей Восточной Пруссии.

Несмотря на серьёзные ограничения, многие «стихийные» переселенцы находили возможность их преодолеть. Местные власти, руководители предприятий и учреждений, испытывающие острую нехватку рабочей силы, часто вынуждены были закрывать глаза на формальности. Более того, со временем этих людей стали включать в отчёты по выполнению правительственных заданий в графу «приняты на месте». Если судить по официальным сводкам, в сельской местности таких было не менее десятой части от общего числа переселенцев. В действительности же эта цифра была ещё выше, особенно в городах.

Самые первые переселенцы не испытывали нужды в подходящем жилье, имели возможность выбора из нескольких предложенных вариантов, могли вселиться в хорошо сохранившиеся благоустроенные квартиры и особняки, зачастую с полностью уцелевшей обстановкой и даже посудой.

Первые переселенцы. Калининградская область. 1947–1950 гг. (https://humus.livejournal.com/)

Однако запасы пригодного для проживания жилья скоро кончились. Значительная часть жилого фонда и хозяйственных построек в ходе военных действий пришла в негодность. Отремонтировать их в короткий срок было невозможно из-за отсутствия необходимых материалов и строительных мощностей. Переселенцам нередко приходилось вселяться в дома с разбитыми снарядами крышами, без окон и дверей, а затем самостоятельно заниматься их ремонтом, получив на эти цели беспроцентную ссуду от государства. Многие заодно меняли немецкие кафельные печи на привычные русские.

Не полностью предоставлялись и другие льготы, зафиксированные в постановлениях правительства, в том числе продажа переселенцам по льготным ценам некоторых видов товаров.

Далеко не всегда выполнялись пункты постановления правительства, согласно которым каждой переселявшейся крестьянской семье, не имеющей скота и птицы в личном пользовании, выдавались бесплатно по одной корове, две овцы, одному поросенку, 5–10 голов птицы с ферм колхозов, членами которых состояла семья переселенцев, а также оплачивались заработанные трудодни.

Причины, понуждавшие некоторые колхозы игнорировать права переселенцев, становятся понятны из содержания поступившей от переселенки А. Д. Егоровой из Владимирской области жалобы, которая в апреле 1947 г. стала предметом разбирательства в правительстве РСФСР:

«Установлено, согласно личного объяснения председателя Меленковского райисполкома тов. Прогрессора, что колхоз дер. Просовицы Меленковского района на день переселения гр. Егоровой А. Д. в Калининградскую область имел на колхозной ферме всего лишь двух поросят и одиннадцать голов овец, а птицефермы совершенно не было и нет. Несмотря на то, что райисполком настаивал на том, чтобы выдали одного поросенка и двух голов овец, – колхоз в выдаче упомянутых отказал, мотивируя отсталостью колхоза и наличием незначительного количества на ферме овец и поросят в этом большом, но отсталом колхозе.

Что касается отказа гр. Егоровой в оплате за выработанные ею трудодни, то причиной этому послужило отсутствие продуктов, которыми следовало уплатить гр. Егоровой за работу.

По этим причинам, заявил тов. Прогрессор, ряд последних лет не получали продуктов за выработанные трудодни и все остальные колхозники упомянутого колхоза».

Казалось бы, без проблем должны предоставляться сугубо финансовые льготы – в конце концов Советское государство научилось бесперебойно и в неограниченных количествах печатать деньги. Действительно, жалобы на невыдачу переселенческого пособия практически не встречаются, а вот с получением кредита на ремонт жилья и ссуды на покупку скота вышла незадача: до начала 1950-х гг. в области отсутствовала нормальная банковская сеть.

Мало того, что надо было несколько раз съездить в райцентр, а то и в Калининград, провести много часов в очередях, но ещё и проявить чудеса изворотливости, добиваясь того, что полагалось по закону.

Общие затраты на организацию и проведение переселения сельского населения в Калининградскую область в первые послевоенные годы, включая транспортировку, денежные пособия, кредиты на строительство и приобретение скота, представлены в таблице (аналогичные данные по городским переселенцам отсутствуют).

Затраты на переселение в сельскую местность области в 1946–1950 гг., тыс. руб.

За первые пять лет массового заселения области затраты на переселенческую акцию только по сельской местности составили более 223 млн рублей. Самая большая статья расходов в начале процесса заселения – оплата денежных пособий, в последующем – кредиты на строительство и ремонт жилья.

Наиболее интенсивно население области пополнялось в 1946–1948 гг., причём рост численности жителей шёл не только за счёт миграционного потока, но и в связи с естественном приростом населения. К началу 1950-х гг. население Калининградской области превысило полумиллионный рубеж. В последующие годы оно продолжало расти в основном за счёт естественного прироста, хотя миграционный фактор сохранил своё значение до наших дней.

Впервые естественный прирост несколько превысил миграционный в 1952 г., но в следующем году положение вновь изменилось. В 1954 г. установилось относительное равновесие, и только начиная с 1955 г. роль миграционного фактора резко падает и даже начинается некоторый отток населения из области. Таким образом, конечной датой завершения массового заселения области (при всей условности этого понятия) следует считать 1954 г.

Неуклюжим словом «обратничество» в официальных документах 1940–1950-х гг. обозначался обратный выезд переселенцев, прибывших в Калининградскую область на постоянное место жительства из разных регионов страны, за пределы области. По-видимому, далеко не всегда это было возвращение к прежнему месту проживания (статистика не фиксировала такие сведения), поэтому термин «обратничество» не вполне точно отражает всё разнообразие миграционных процессов.

Город Гусев (бывший Гумбиннен). Сельхозтехникум на углу улиц Профсоюзной и Тимирязева. Калининградская область. 1952–1955 гг. Фото из архива А. Любина

Закрепляемость переселенцев из года в год постоянно снижалась, уменьшившись в несколько раз. А в конце 1950-х гг. величина миграционного прироста стала отрицательной, то есть из области выезжало больше людей, чем в неё приезжало. Столь масштабная «текучесть» объяснялась прежде всего тем, что в 1940 – начале 1950-х гг. область была одной из немногих в СССР со сплошь паспортизированным населением. Калининградские крестьяне, в отличие от абсолютного большинства российских колхозников, имели паспорта, а стало быть, административные рычаги сдерживания сельской миграции здесь оказывались неэффективными.

Кроме того, если самые первые переселенцы в какой-то степени опасались самовольно покидать колхозы и совхозы, то в дальнейшем они убедились в отсутствии серьёзных преследований со стороны государства, и самовольный отъезд стал приобретать всё более широкий размах.

Среди причин обратничества на первое место надо, безусловно, поставить качественный состав переселенцев. В отчётах Переселенческого управления РСФСР неоднократно отмечалось, что под видом крестьян в Калининградскую область приезжает до одной трети горожан, никогда не работавших в сельском хозяйстве. Скрывая свои профессии, эти люди «сначала хотят получить хлеб и другие льготы, а потом потребовать использовать их по назначению».

Для части переселенцев главную роль в принятии решения вернуться на родину сыграла неблагоприятная криминогенная обстановка: «…уголовно-преступный элемент, съехавшийся в Кёнигсберг за трофеями, – говорилось в одном из отчётов за 1946 г., – занялся грабежами и кражами… что также сказалось на текучести [кадров]». О том же писал первый секретарь обкома В. В. Щербаков Г. М. Маленкову 1 февраля 1951 г.

Областные власти в течение нескольких лет добивались, чтобы Калининград по штатам органов милиции был отнесён к «городам особого списка». К боязни стать жертвами преступников, немецких диверсантов и литовских «лесных братьев» добавлялся и неистребимый страх перед новой войной, в результате которой «область отдадут» или же она станет ареной ожесточенных боёв.

Весьма распространенными были случаи повторного приезда в область одних и тех же людей. Эти так называемые «профессиональные переселенцы» по нескольку раз оформлялись на переезд с целью получения денежного пособия, запаса продовольствия и промтоваров и даже умудрялись брать льготные ссуды «на обзаведение». Потратив все деньги, они исчезали, чтобы через некоторое время вновь появиться в другом городе или районе в роли вновь прибывшего переселенца.

В заключение можно сделать ещё один вывод: в течение более чем десяти лет в области, по сути, не было постоянного населения. Всё время происходила ротация жителей. Люди приезжали, жили несколько месяцев, год, два – потом уезжали. На их место приезжали другие. Некоторые приезжали и уезжали по два раза и более. Образно говоря, область долгое время жила за счёт «вахтенного метода». За эти годы её население, условно говоря, сменилось три раза. Такая ротация, безусловно, формировала своеобразную психологию. В её основе было чувство временности пребывания на этой земле, что в какой-то степени закрепилось в менталитете калининградцев.

Основу населения области составили выходцы из России и Белоруссии, соответственно 74,6 % и 12,4 %. Третье и четвертое места занимают Украина (7 %) и Прибалтика (почти 6 %), причём переселенцы из Прибалтики – это в основном жители Литвы. На остальные десять республик тогдашнего Советского Союза приходилось лишь полтора процента переселенцев.

Следует оговориться, что приведённые цифры фиксируют не национальность, а только место прежнего проживания.

Ну а как закреплялись на новой земле переселенцы из разных республик? Как видно, лучше всего приживались белорусы (выехали обратно 18 % людей), хуже всего жители Латвии (уехали две трети), а также выходцы из Казахстана и Средней Азии.

Кроме того, по архивным материалам можно проследить, где охотнее селились переселенцы из различных регионов. Так, жители Литвы и Украины предпочитали селиться в городах, в основном в областном центре, а вот сельское население формировалось почти исключительно за счёт россиян и белорусов.

На калининградской земле процесс нивелирования этнических и региональных особенностей пошёл быстро. Оторванные от своей «малой родины», попавшие в чуждую культурную среду, переселенцы очень скоро лишились какого бы то ни было этнографического своеобразия. Новая историческая общность, которую до недавнего времени принято было называть «советским народом», именно на калининградской земле обрела наиболее законченные формы.

Всё увиденное переселенцами в Восточной Пруссии резко отличалось от того, что было на их прежней родине. Их поразил вид городов и посёлков: ни одного деревянного здания, остроконечные крыши с красной черепицей, мосты с ажурными чугунными решётками. Удивляли мощенные булыжником и брусчаткой или покрытые плитками дороги, обилие зелени, ухоженные палисадники с невиданными прежде цветами.

Любимым занятием для многих стало посещение местных кладбищ, которые отличались от русских и скорее были похожи на парки с красивыми памятниками, скульптурами и склепами. Непохожими были храмы, отпугивающие своей строгостью и даже суровостью, а внутри – непривычное убранство: скульптуры вместо икон, орган, скамейки для сидения.

Дома довоенной немецкой постройки в посёлке Большаково Славского района. 1992 г.

Вселявшиеся в уцелевшие квартиры и особняки сталкивались с незнакомой планировкой, совершенно иным уровнем комфортности жилья, впервые знакомились с некоторыми элементами повседневного европейского быта.

Для большинства переселенцев, особенно из российской и белорусской глубинки, открывался новый мир вещей. Некоторые из собеседников признавались, что на рынок, где немцы распродавали своё имущество, они ходили, как в музей: здесь можно было увидеть ковры, старинные часы, подсвечники, фарфор, хрусталь и множество других необычных предметов.

В сельской местности люди сталкивались с забытой у себя на родине хуторской системой, иными способами ведения земледелия и животноводства, непривычным сельхозинвентарем.

Несмотря на страшные разрушения, оставалось впечатление основательности, добротности, чистоты и порядка. Многие почувствовали, что действительно «попали за границу», что здесь «жили другие люди».

Вначале переселенцы ощущали временность своего пребывания на этой земле. Помимо чуждой историко-культурной среды имели место ещё два фактора.

Во-первых, абсолютное большинство переселенцев первоначально не рассчитывало обосноваться здесь навсегда. Ехали на два-три года, спасаясь от голода и нищеты у себя дома, надеясь воспользоваться правительственными льготами, получить хоть какое-нибудь жильё и переждать трудное послевоенное время.

Во-вторых, долгое время у жителей области не было уверенности в дальнейшей судьбе этого края. Слухи о том, что область «отдадут» то ли Германии, то ли Литве, время от времени будоражили население.

Большую часть естественного прироста с 1946 по 1950 г. давало городское население – 56,4 %, тогда как сельское население – только 43,6 %.

В Калининградской области имела место высокая рождаемость, в 1,5–2 раза выше, чем по СССР.

Высокая рождаемость была и следствием большого числа военных – у четверти родившихся детей в метриках отсутствовали данные об их отцах.

В книге «Восточная Пруссия глазами советских переселенцев», изданной в 2002 г., рассказывается о судьбах конкретных переселенцев, прибывших в Кёнигсберг[91].

Самыми первыми советскими гражданами на новой советской земле были военнослужащие. После войны многие из них оставались здесь, – на их долю выпало начало восстановительных работ, организация хозяйства, словом, решение множества проблем послевоенного времени.

Вспоминает бывший солдат Николай Васильевич Енин:

«После демобилизации я устроился работать в погрузочно-разгрузочной конторе на железной дороге. В то время я был шофёром. Можно было перейти и на другую работу, но людей, хорошо знавших свое дело, было мало – их старались не отпускать. Тех, кто демобилизовался из армии, уговаривали остаться жить и работать в Кёнигсберге. Если они подписывали договор на три года с той организацией, в которой они хотели работать, то им выплачивали подъёмные в сумме трёх тысяч рублей. Лично я подъёмные не получал. Я решил не подписывать договор, потому что не знал, долго ли здесь пробуду».

Агитация среди красноармейцев началась гораздо раньше официальных постановлений по переселению, хотя иногда это трудно было назвать «агитацией».

«В 1945 г. мой муж, Поборцев Михаил Васильевич, демобилизовался из Кёнигсберга. Во время демобилизации многих уговаривали остаться в Пруссии. Тут были разные случаи: кого добровольно, кого насильно. Вот у кого не было семьи, некуда было ехать – тех прямо насильно, в приказном порядке оставляли. И ничего люди не могли поделать. Но Миша сказал, что у него семья и что он не может остаться сразу – надо поехать за всеми», – рассказала Ирина Васильевна Поборцева.

Главный упор в своей «агитации» политорганы делали на армейских коммунистов. Об этом рассказ Николая Ивановича Чудинова:

«Я демобилизовался летом сорок шестого года. К этому времени было принято постановление партии и правительства о том, что надо заселять здесь область. И вот тогда политотдел нашего полка начал приглашать коммунистов, тех, которые демобилизуются. И стал им разъяснять: “Дорогие товарищи, вы вот здесь воевали, сейчас вот такое постановление партии и правительства: надо осваивать новую землю, поскольку она нам передана”.

А мы, коммунисты, тоже люди! Я вон сколько дома не был. Я ж саратовский. Зачем мне эта Восточная Пруссия? А они: “А как же постановление партии и правительства? Вы ж, коммунисты, должны первыми быть!” Тут я призадумался. Для чего ж я в партию вступал, чтобы вот так положить билет на стол? Тогда же на нас, коммунистов, смотрели! Нам сказали: “Вот контракт, заключаете на два года. Поработаете, потом, если не понравится, уедете”. Нам дали возможность съездить домой: “Поскольку вы воевали, вот вам отпуск. Сколько вам надо? Месяц, два? Поезжайте на два месяца. Все равно потом приедете, работать-то надо”. Я поехал домой. Там председателем райисполкома был бывший директор нашей школы. Увидел меня, обрадовался: “О-о! Давай к нам. Вот есть должность заведующего отделом культуры”. Я говорю: “Я не могу, я дал обещание, что приеду в Калининградскую область”. То есть тогда ещё не Калининградскую, а Кёнигсбергскую. Я говорю: “Я поеду туда. Я же не могу обманывать”».

Демобилизованные воины, недавние фронтовики, оставшиеся жить здесь, были, как правило, люди молодые, деятельные, энергичные, ещё не успевшие обзавестись семьей. Многие из них не имели определенной профессии. Пока шла война – учились воевать, а мирную специальность освоить не успели.

Кроме бывших солдат, среди первых жителей области оказались репатрианты – так называли советских граждан, угнанных фашистами в Германию. Путь тысяч освобождённых узников пролегал по территории бывшей Восточной Пруссии.

Рассказывает Зоя Ивановна Годяева, восемнадцатилетней девушкой угнанная в Германию из Смоленской области. Почти три года пребывала она в неволе, пока в апреле 1945 г. не пришли союзные войска:

«Англичане нас собрали от всех хозяев в Бохольте и сказали, что те, кто захочет вернуться домой, – вернётся. Они предлагали нам на выбор любую страну, если мы не захотим возвращаться в Советский Союз. Но этим воспользовались очень немногие. Таких сажали на машину и куда-то отвозили. Ходили слухи, что тех, кто возвращается из немецкого плена, на родине отправляют в наши лагеря. Но мы этому не верили, хотя нам говорили, что все мы по возвращении пойдём в Сибирь, никто не поверит, что нас в Германию угнали насильно. Но мы в это не верили. Вскоре нас отправили в советскую зону оккупации Германии, в город Магдебург. В лагере нам оформили документы на проезд в Советский Союз. Я отправила письмо домой с просьбой ответить, кто из моих родных остался там. Ответа я не получила. Документы мне были выписаны на проезд в Смоленскую область, но повезли нас почему-то через Восточную Пруссию, город Инстербург. Неподалёку от него в сельской местности находилось что-то наподобие распределительного лагеря для таких, как мы. Вскоре туда приехал какой-то человек и сказал нам: “Девушки! Зачем вам ехать к себе на Смоленщину? Вербуйтесь сюда”. Возвращаться назад домой означало жить в блиндажах, в разрухе. И мы, у кого не было семьи, согласились завербоваться».

Уже с лета 1945 г., ещё до образования области, сюда стали прибывать специалисты, направленные своими министерствами для восстановления промышленности. Обычно это оформляли как длительную командировку. Интересно и то, что многим командированным, имеющим сугубо гражданские специальности, присваивались офицерские звания и выдавался воинский паёк. О степени «добровольности» переезда можно судить по интервью Анатолия Адамовича Поплавского, прибывшего из Куйбышевской области:

«О переселении в Кёнигсбергскую область я узнал во время совещания в Куйбышеве, в облфинотделе. На совещании говорилось, что Кёнигсбергская область будет заселяться нами, победителями. Говорили, что потребуются работники различных специальностей, в том числе и финансисты. Поговорили – и на этом дело закончилось. А примерно через неделю приходит вызов: “Явиться в облфинотдел. При себе иметь пару белья”, – и никаких разъяснений. А потом, в Куйбышеве уже, сообщили, что вызов связан с направлением в Восточную Пруссию. Зав. 14 отделом Свинцов прямо мне оказал: “Давай я тебя включу в списки. Ты ведь живешь не на родине”. Так я оказался направленным сюда по путевке Минфина РСФСР. Домой нас не отпустили. Я с другими работниками сразу поехал в Кёнигсберг».

В то же время сюда на руководящие должности стали прибывать партийные и советские служащие, направляемые ЦК ВКП(б). «Путевка ЦК», по сути, являлась приказом: номенклатурные работники редко распоряжались своей судьбой. «Я пыталась отказаться, – вспоминает Капитолина Арсентьевна Татаринцева, – но обком мою просьбу не удовлетворил. Как там заявили: “Нет основательных доводов”. Пришлось ехать. Возраст – патриотический».

В область также прибывали молодые люди по комсомольским путёвкам. Молодежь стремилась скорее преобразить эту землю, которую вскоре стала считать своей. Энтузиазм молодых был особенно велик, а комсомольские призывы и лозунги не являлись для них пустым звуком и тем более поводом для насмешек.

В Калининград распределяли и выпускников учебных заведений. Татьяну Николаевну Козину направили сюда в 1948 г. после окончания Волховского педучилища в Орловской области:

«Там я три года проучилась, а потом пришло распределение по приказу министерства. Вывесили приказ, кто куда направляется. А мы ж нигде не были, не то что нынешняя молодежь, я даже не видела поезда. Три года училась, так мы ходили пешком 25 километров. И как тут страшно было ехать! А все нам говорят: там немцы. Ну, что мы знали, нигде не бывавши? Это нынешние всё знают. Знали только, что это немецкая земля, что там ещё немцы живут.

– А у вас желания не спрашивали, хотите вы туда ехать или нет?

– Нет, не спрашивали. Там распределение было или в Псковскую область, или в Калининградскую. И список вывесили, кого куда направляют. Мне выпало в Калининград. Там многих в Калининград распределили».

Ещё один путь, приводивший людей сюда, – неорганизованный переезд – по приглашению родственников или самостоятельный. Такие переселенцы отличались особым складом характера: они были решительны, рассчитывали только на себя и не ждали помощи от государства. Подобный путь в Калининградскую область могли выбирать только самые отчаянные.

Ну и, наконец, самый массовый поток приезжающих в новую область шёл по пути планового переселения в сельскую местность, которое началось в конце августа 1946 г. Были определены районы вербовки и задания набора по областям. Правительственное постановление запустило в дело огромный исполнительный маховик: по всей стране направлялись вербовщики из переселенческих отделов, в газетах стали публиковаться письма первых калининградцев, призывающие земляков ехать в новые места. На улицах и в учреждениях разных городов появились объявления о вербовке.

Рассказывает Антонина Прокопьевна Отставных:

«После войны я с сестрой жила в Гродно. Как-то раз по дороге домой увидела объявление. В нем говорилось, что производится набор рабочих и служащих в город Калининград на судостроительный завод. Я поговорила с сестрой, и мы решили уехать в Калининград. Вербовка проводилась в административном здании с небольшими комнатами. Когда мы пришли, нас встретили сразу трое вербовщиков. Они наперебой уговаривали нас ехать на новые места: один – на шахты в Кузбасс, другой – на судостроительный завод в Калининград… Сейчас уже не помню, откуда был третий. Вербовщики тряслись, хватались за каждого человека. Их даже не интересовало, какими специальностями обладали потенциальные переселенцы. Они говорили, что если нет специальности, то сможешь приобрести её на заводе. Каждый вербовщик старался уговорить ехать в его край. Один из них говорил нам: “Девушки! Зачем вам ехать в Калининград? Ведь вам там придётся строить корабли под открытым небом”. Но мы всё же решили ехать в Калининград. Уговорил нас вербовщик с 820-го завода, работник отдела кадров по фамилии Голубев. Все три вербовщика, расхваливая прелести жизни на новом месте, упирали на то, что нам будут выданы подъёмные и предоставлено жильё».

Складывается впечатление, что самыми деятельными были вербовщики с 820-го завода (ныне завод «Янтарь») – очень уж часто они упоминаются в рассказах первых переселенцев. Вспоминает Михаил Иванович Иванов:

«После войны мне пришлось некоторое время лечиться в военном госпитале. Когда я из него вышел в сорок седьмом году, один мой фронтовой товарищ сказал, что в наш город приехал человек из Калининграда, который занимается вербовкой людей на судостроительный завод. Фамилия этого вербовщика, как сейчас помню, была Яровой. Он сам работал на этом заводе, и оттуда его к нам послали набирать рабочих и специалистов по всем специальностям. Видно, туго было в то время с рабочими руками. Да и сам я в этом убедился потом, когда приехал и стал там работать. Этот Яровой расположился на частной квартире, и туда к нему приходили люди, желавшие уехать от тягот послевоенной жизни. Яровой беседовал с каждым, расписывая жизнь в Калининграде в самых радужных красках. Уговорив людей завербоваться, он давал им заполнить анкеты примерно такого содержания: “Я, такой-то, желаю поехать и жить в город Калининград…” Неженатым он говорил, что можно будет поселиться в общежитии возле завода или снять комнату. Ещё говорил, что в Калининграде много пустующего жилья и можно занять любую квартиру. Вербовщику верили, так как вся его внешность внушала уважение. Кроме этого, он говорил, что если он вербованных в чём-то обманет, то те всегда смогут в Калининграде его найти и спросить за обман. Многие боялись ехать туда, так как знали, что это всё-таки бывшая территория Германии и что там ещё оставались немцы, которые вряд ли были настроены дружелюбно по отношению к русским. Лично я ехать не боялся, потому что в сорок пятом году воевал в Восточной Пруссии и именно там угодил в госпиталь. Да и вербовщик говорил, что немцы в Калининграде – временное явление, что скоро их будут выселять, а на их место привезут людей из Белоруссии и других мест страны, что этот край будет советским».

А вот что рассказала Екатерина Сергеевна Моргунова:

«В Литве долго стояли. Там в каком-то туннеле дорогу разобрали, вот мы и ждали. Дня четыре. Как к Литве стали подъезжать, нам велели в девять часов вечера двери закрывать, никуда из вагонов не выходить, если кто будет стучать – не открывать. Мужчинам нашим посоветовали, у кого что тяжёлое под рукой было, топор там или ещё что, рядом держать. Но ничего не объясняли, кого надо бояться. И так все время, пока стояли возле туннеля».

В Литве, чаще всего в Каунасе, поезда делали длительную остановку. Во время таких стоянок случались происшествия. Ночью в закрытые вагоны бросали камни, а Мария Матвеевна Кидрасова вспоминает: «Как только поезд остановился, все бросились к воде. Литовцы, местные жители, к колодцам нас не подпускали, кричали, что, мол, русские плохие».

А вот впечатления переселенцев, прибывших в Кёнигсберг.

Необычными показались Марии Павловне Тетеревлевой яркие черепичные крыши: «Они были такого сочного цвета при весеннем солнце и после дождя, что казалось, их подкрашивают время от времени». Ариадну Павловну Башилову поразила мощь городских фортов, многие из которых не пострадали; вызывали удивление узкие мощёные улочки в центре города, дороги со специально выделенными участками для проезда велосипедистов и небольших тележек, пешеходные дорожки, выложенные фигурными плитками и плиточками. По свидетельству Григория Ивановича Меньшенина, некоторые переселенцы из российской глубинки щупали руками асфальтовое покрытие: такого они раньше не видели. Необычным казалось и то, что почти все дороги, в том числе и между населёнными пунктами, были обсажены деревьями, а стены домов зачастую увиты диким виноградом.

В посёлках переселенцев встречали крепкие каменные дома с непривычной внутренней планировкой, в комнатах – обои, стены на кухнях выложены кафелем. Кое-где сохранилась красивая резная мебель, музыкальные инструменты, большие часы с боем. «В России жили в деревянных домах, – говорит Анатолий Семёнович Карандеев, – а сюда приехали и как в сказочную страну попали: полы паркетные, печи кафельные, стены крашеные. Краска тогда у нас была редкостью. В России я до этого краски не видел».

Приехавшие весной переселенцы поражались тем, что город буквально утопал и зелени и цветах. Маргарита Серафимовна Золотарева вспоминает канал в районе Центрального рынка:

«Всё вокруг было усыпано маргаритками и фиалками. То был сплошной ковер. Берега канала украшали плакучие ивы, это были громадные деревья, ветви которых ниспадали до воды, и образовывался своеобразный шатер. Была удивительная тишина, и когда я в первый раз пришла туда ребёнком, просто случайно забрела, то остановилась в восхищении: казалось, это какое-то сказочное царство».

Своим великолепием поражали городской пляж, красивые, витые чугунные решётки и скамейки, цветочные клумбы и скульптуры, прекрасно оформленные внутренние дворики жилых зданий. Немцы, несмотря на разруху, продолжали за ними ухаживать. Ещё одно яркое впечатление – чистая Преголя. Переселенцы вспоминают, что в реке ловился снеток. А ещё здесь водились щука, лещ, угорь!

Кто и как распределял жилье? Поначалу вообще никакой системы распределения не было. Люди приезжали, искали ближайший от места работы пустой дом – и селились. Если хотели…

Для нас сейчас эти рассказы звучат почти неправдоподобно.

«Жильё выбирал сам, так как был холостяк. В Зеленоградске на улице Сталинградской (теперь Железнодорожная) в доме № 21 жил один офицер в двухэтажном доме. Я там поселился на втором этаже. Мог занять и особняк: рядом были пустующие дома», – вспоминает Петр Тихонович Шевченко.

«С поезда людей развозили по городу. Подвозили к какому-нибудь дому в нынешнем Балтийском районе, спрашивали: “Нравится?” Если нравилось, то переселенец с семьёй оставался. Так моя семья поселилась на втором этаже двухэтажного дома». (Из рассказа Николая Петровича Мухина.)

Калининград. Улица Тельмана. 1955 г.

Надежда Дмитриевна Макушина приехала в Кёнигсберг в 1946 г. Квартиру она себе искала следующим образом: «Сели в пролётку и поехали по городу. На улице Тельмана было много пустых домов, но они предназначались для областного гражданского управления. На улице Горького многие дома были разбиты и непригодны для жилья. Едем с Тельмана, вдруг этот дом, где я сейчас живу, приглянулся. На третьем этаже была свободная квартира».

Сейчас удивительно, почему люди нередко предпочитали селиться по несколько семей в одном доме, а не занимали целый особняк. Тому существовало несколько причин. Первая – особняк зимой трудно протопить в одиночку. И вторая причина, самая главная – страх.

Одной из самых острых для переселенцев проблем стала необходимость обзаведения мебелью. Ведь не повезёшь же её с собой, а в государственную торговлю мебель практически не поступала. И чем больше переселенцев прибывало на новые земли, тем острее становилась для них «мебельная проблема». Первые переселенцы, которые въехали в полностью сохранившиеся дома, свои бытовые проблемы решали просто. В домах было всё необходимое. Заходи и живи… Нередко в таких домах с обстановкой поселялись семьи старших офицеров, гражданских руководителей. Но чаще всего мебель оказывалась в руках предприимчивых дельцов.

Галина Павловна Романь рассказала о таком эпизоде:

«Мы жили в Исакове, там была одна семья, которую даже близко трудно было отнести к интеллигентной. Так у них в доме стояло два пианино, хотя никто на них не играл. Хозяин занял дом со всем немецким имуществом и забрал много из соседних особняков».

«После взятия Кёнигсберга наши офицеры стали самостийно занимать немецкие особняки, в основном в районе, который теперь называется Северная Гора. Здесь не было бомбардировки, и всё осталось в чистоте и порядке. После эвакуации немцев из этого района ничего не вывозили на склад, и наши офицеры вселялись в особняки с мебелью, посудой и всем прочим», – вспоминает Александр Игнатьевич Фурманов.

Приехавшие позже переселенцы обнаружили квартиры уже оголёнными: ни стола, ни кровати, никакой утвари, так необходимой в повседневной жизни, не было. «Сначала мебели долго не было совсем. Спали на полу. Наверное, года три или четыре. Одна фуфайка под голову и одно одеяло. Все лежали валетом. Мать уходит утром на работу, фуфайку выдергивает из-под головы, – а мы спим». (Из воспоминаний Антонины Григорьевны Шадриной, поселок Дружба.)

Однако ещё можно было найти брошенную мебель на чердаках, в подвалах, в развалинах. Приобретая мебель, переселенцы нередко пользовались услугами немецких жителей. Елена Кузьминична Зорина рассказала, что на углу улиц Комсомольской и Чернышевского стоял небольшой домик, где жила немецкая семья. За небольшую плату они давали адреса немецких жителей, у которых можно было купить ту или иную вещь. Большинство новоприбывших уже сами мастерили себе кровати, сколачивали столы из досок и другого подручного материала. Столкнулась с этой проблемой и Мария Степановна Басюк:

«Я приехала с одним чемоданчиком. Здесь, в лесничестве, койку нашла. Сестра матрац дала, одеяло. А подушки знаете из чего делали? Вот подморозит, пойдем на болото, камыша наберем, точнее его самые верхушки, шишки. Они как пух».

И, как бывает в подобных случаях, в городах и посёлках области присутствовал неизменный спутник войны и разрухи – крысы. Об их обилии, величине и том гнетущем впечатлении, которое они производили, рассказывает приехавшая в начале 1946 г. Екатерина Максимовна Коркина: «Как-то мы ехали с мужем на машине, света было мало, я вижу – шоссе колеблется. У меня плохое зрение с семи лет, я спросила мужа, что это такое? Он: “Это – крысы”».

Об этом же вспоминает другая переселенка – Мария Сидоровна Стайнова:

«Самые большие крысы были до сорока сантиметров, без хвоста. Пешком по улицам ходили. Говорили, что это ондатры. Потом они куда-то исчезли. Особенно много крыс было в подвалах. Наша улица находилась на окраине города. Пойдёшь, бывало, в подвал, откроешь дверь, а крыса оттуда как выскочит! Закричишь – и назад. Потом уже сначала спичкой посвечу, посмотрю вниз и тогда только иду».

Один из простейших способов борьбы с мышами и крысами – обзавестись кошкой. Но их в первые годы очень недоставало. По словам Надежды Архиповны Пискотской, котёнок на базаре стоил пятьдесят рублей – по тем временам сумма довольно большая. Гораздо эффективнее на уничтожение крыс повлияли крепчайшие морозы двух послевоенных зим.

Приведём и рассказ Марии Тимофеевны Смурыгиной:

«Я была одной из первых парикмахеров области. Самая первая парикмахерская в городе открылась напротив кинотеатра “Заря”. Стояла такая небольшая времянка – типа будки. В ней мы и начинали работать. Кроме того, две первые парикмахерские размещались: одна на улице Красной, вторая – на Каштановой Аллее. Помимо меня работало ещё шесть мастеров-немцев. Я одна была русская среди них. Они относились к работе старательно, никаких конфликтов у нас не происходило. Зарплату получали восемьсот рублей. Посетителей было довольно много, план мы всегда давали. Приходили немцы, русские. Немки делали и укладки, и завивки, мужчины-немцы брились, подстригались. Самая модная прическа была “бритый бокс” и ещё “ёрш”. А женщины уже тогда делали шестимесячные завивки. Инструмент у нас был хороший, всё осталось от немцев. И когда они уехали, тоже всё оставили для нас».

Следует отметить, что местное начальство оценило мастерство и старательность Марии Тимофеевны, и она была переведена на работу в обком ВКП(б):

«Я долгие годы работала в обкоме партии в парикмахерской. Обслуживала весь горком и обком. Обслуживала Щербакова и всех других секретарей. Приходила прямо в кабинет. Меня встречали, закрывали дверь на ключ. И я полностью обслуживала их: брила, стригла и т. д. Они мне ничего не платили, за них расплачивался общий отдел. То есть за эту работу мы получали соответствующую зарплату».

На вопрос, были ли в самом начале сапожные и пошивочные мастерские, мало кто из переселенцев отвечал утвердительно.

По словам Маргариты Серафимовны Золотарёвой, существовали только так называемые «холодные» сапожники – кустари, которые сидели, поджав ноги, на кирпиче или на чем-то другом, и тут же с ноги ремонтировали обувь. Причём делали это быстро, хорошо и очень дёшево. Потом работавшие самостоятельно сапожники вдруг куда-то подевались, появились сапожные будки.

Калининградский «холодный» сапожник. 1947–1950 (https://humus.livejournal.com/)

После окончания военных действий первым переселенцам медицинскую помощь оказывали военные госпитали и медсанчасти. Анна Викторовна Зыкова вспоминает: «Медицинская помощь оказывалась в находившемся рядом военном госпитале на Каштановой Аллее. Он назывался тогда госпиталем Раппопорта».

Почему именно так назывался госпиталь, объясняет Елена Ивановна Неберо: «Все медицинские организации назывались по имени руководителя или главного врача: хозяйство Лапидуса – областная больница, хозяйство Саулькина – военный госпиталь и тому подобное».

Вместе с русским медперсоналом в больницах работали и немцы: многие из них были прекрасными специалистами в своих областях – хирурги, терапевты. В те тяжёлые времена не хватало врачей, медицинских инструментов, лекарств. Но время шло, налаживались хозяйственные связи, гражданские лечебницы и медпункты открывались в городах и самых отдаленных поселках.

«Лекарств – традиционных, отечественных – было в достатке. Импортные, правда, появились позже, – утверждает Юрий Михайлович Феденев, прибывший в область в 1947 г. – Краснознаменск – район отдалённый. Первое время специализированных врачей не было, имелся только средний медицинский персонал. Но медицинская служба была поставлена хорошо, работала санитарная авиация. С любой мало-мальски опасной болезнью отправляли в Калининград».

Не все переселенцы согласны с такой оценкой. Алексей Николаевич Соловьёв летом 1948 г. по дороге в область заболел ангиной и попал в больницу. На вопрос про больницу он ответил: «Не помню точно. Дом большой на Литовском валу. Да там и не лечили. Полежал неделю, горло полоскал. Мне и гланды не вырезали. Само всё прорвалось, а потом тридцать лет от ангины страдал. Какое там лечение!»

Ольга Васильевна Полежаева работала уборщицей в заводоуправлении. Летом 1948 г. была направлена в один из пионерских лагерей Зеленоградска. И попала как раз на «спецзаезд». В лагере отдыхали дети уехавших на курорты работников Министерства судостроения. Привыкшая к полуголодному существованию, Ольга Васильевна была поражена: «В день на питание и содержание тратилось по сорок рублей на одного ребёнка. В меню входили мясо, яйца, кофе, масло, шоколад, сливки и другие продукты…» Ребёнок из «спецзаезда» за две недели съедал, как нетрудно подсчитать, среднемесячную зарплату рабочего.

Голод 1946–1947 гг.:

«Чем мы питались в этот год? Посудите сами. В посёлке Маршальское я нашёл в развалинах дома, в подвале, гнилую картошку, изготовил из неё крахмал, отвёз к себе в Заливное и кормил им свою семью, – вспоминает ту пору Владимир Петрович Филатов. – Дочка – ей было два годика – просила не хлеба, а “дай картошки”. С огромным трудом занял тысячу рублей и отвёз дочь в Тулу, чтобы она не умерла от голода».

Вот строки из воспоминаний других наших собеседников. «Поели всех кошек и собак». «Откапывали перезимовавшую картошку, чистили, тёрли и пекли из неё блины. Люди звали их тогда “тошнотиками”». «Пришла домой – плачу: ни хлеба, ни денег. Муж меня утешает. Он с товарищами в разбитой кирхе нашёл просвиры и три килограмма этих просвир принёс домой. Мы размачивали “божественную пищу”, и это спасло нас от голода». (Последнее свидетельство принадлежит Марии Дмитриевне Машкиной.)

Весной 1946 г. в области была открыта новая эра – эра приусадебных хозяйств и огородов. Голод заставил власти пойти навстречу «частнику». Все понимали, что иначе людям просто не выжить, колхозы на новой земле еще не развернулись, а Россия сама голодала.

На огородах, на приусадебных участках сажали картошку, овощи, сеяли зерно, выращивали корм для скота. Земля незнакомая, мало ли что родить может, поэтому проводили различные опыты: «Мать посадила арбузы, и они даже вызрели: лето было жаркое», – рассказал Александр Августович Мелнгалв.

«Отдыхать некогда было, – говорит Василий Андреевич Годяев, – существовал всего лишь один выходной день, и в этот выходной мы работали на своих огородах».

Кстати, огород немца отличался от огорода переселенца тем, что вокруг него немец не ставил высокого забора с колючей проволокой, как у наших переселенцев. Скорее всего, это говорит о том, что у немцев не принято было лазить по чужим огородам.

Не полагаясь на гособеспечение, создавали свои хозяйства воинские части, больницы, предприятия. «При многих промышленных предприятиях, – вспоминает Алексей Васильевич Трамбовицкий, – существовали подсобные хозяйства, на которых выращивали свиней. Например, инфекционная больница держала более ста свиней для больных».

В 1947 г. власти области разрешили держать скот не только в подсобных хозяйствах предприятий, но и горожанам. Забренчали на городских окраинах колокольчики, замычали коровы – наступила реальная смычка города с деревней. «Нанимали пастухов и пасли скот в конце Каштановой Аллеи, где сейчас теннисные корты», – вспоминает Антонина Васильевна Мотора. «У каждой семьи хоть поросёнок, но был. На соседних улицах тоже у всех имелось свое хозяйство. Из-за этого и мясо дешёвое появилось на рынке», – подтверждает Зоя Ивановна Родяева.

«Бескоровность среди переселенцев 1949 г. ликвидирована, за исключением тех семей, которые имели скот, но по разным причинам сами продали, прирезали или не имеют на руках справки о бескоровности», – из отчёта переселенческого отдела Калининградской области за 1949 г.

Продукция таких «частников» помогала выживать людям, к тому же государство выделяло специальный кредит для «сельхознужд».

«До трёх тысяч в банке получали кредит на приобретение коровы безо всякого процента. Но ведь не везде купишь за три тысячи! В Литве цены были ниже, чем у нас, в Краснознаменске, поэтому ездили туда. Там корову можно было купить за две с половиной тысячи. А здесь, поблизости, меньше чем за пять тысяч уже никто и не продает», – вспоминает Николай Иванович Чудинов.

Постепенно «коровизация» стала всё больше и больше распространяться с окраин к центру Калининграда, нарушая пределы, предусмотренные постановлениями. «На Ленинском проспекте во дворах домов вместо гаражей были сараи, оттуда хрюкала и кудахтала всякая живность» (Антонина Прокопьевна Отставных).

Красочными воспоминаниями по этому поводу делится Галина Родионовна Косенко-Головина:

«Все завели себе коров. В том числе и жёны ответственных работников. Коровы были особой породы – молочные. Женщины молоком торговали. Именно жёны высокооплачиваемых работников коров и держали, так как нигде не работали. Коровы, как дрессированные, маршировали по ступенькам; по всему городу оставляли свои “визитные карточки”. Утром и вечером стада идут по улицам. Выгуливали их на пустырях. На ночь загоняли на этажи, в подвалы, гаражи».

«Некоторые жители Калининграда нарушают постановление горсовета о запрещении держать скот в подвальных помещениях. Жильцы домов №№ 21, 26, 28 на Офицерской улице до сего времени держат коров в подвалах. Управляющий домами и представители госсанинспекции не принимают никаких мер», – писала газета «Калининградская правда» 11 июня 1948 г.

Если скот в городе разрешили держать примерно с 1947 г., то такие промыслы, как охота и рыбалка, существовали изначально. Рыбачили прямо в черте города. В Преголе ловили угрей, судаков, из городских ручьев доставали раков сачками.

Мария Сидоровна Стайнова вспоминает: «Удивляло, что торговали рыбой больших размеров. Таких больших рыб я раньше и не видела. Однажды купила судака, так он был такой огромный, что пришлось через плечо переваливать и так нести. Ещё угри выползали прямо на берег, противные такие».

Пункт сдачи молока. Калининградская область. 1947–1950 гг. (https://humus.livejournal.com/)

«Есть в Калининграде десятки больших и малых озёр и прудов, богатых рыбой. Эти природные богатства никем не охраняются и безжалостно уничтожаются со времён войны и по сей день с помощью взрывчатки. На большом озере в Ленинградском районе рыбу глушат чуть ли не ежедневно. Здесь имеются безнадзорные лодки и понтоны», – сообщалось в газете «Калининградская правда» 21 мая 1948 г.

Рыбой торговали бойко. «Даже по домам носили, продавали щуку, угря, судака из Преголи. Например, за пятьдесят рублей продавали ведро живого угря», – вспоминает Анна Ивановна Тихомирова.

А на селе можно было и поохотиться. «Конечно, нашу семью выручало то, что я был охотником, – рассказывает Анатолий Адамович Поплавский из Багратионовска. Пойду, набью десятка полтора куропаток, и хорошо. У немцев запрещалось их бить. Куропатка полезна для сельского хозяйства, она свекловидную черепашку выбирала… Или настреляю зайцев, уток. Перекрутим на мясорубке, наделаем котлеток – можно и без хлеба есть».

В первые месяцы после взятия Кёнигсберга в денежной системе царила неразбериха. «Рассчитывались не только советскими деньгами. Люди, бывшие в Германии и в Польше во время войны, имели марки и польские злотые и ими расплачивались», – утверждает Валентина Ивановна Толстякова из Советска.

Вообще-то цены на промтовары были разными, подверженными большим колебаниям. В голодное время немецкое население, как вспоминает Наталья Павловна Снегульская, предпочитало менять вещи на продукты питания. Особенно много вещей появилось на рынках после выхода указа о депортации немецкого населения в Германию. Немцы продавали все, что осталось после голодной зимы 1946/47 г. и что нельзя было увезти с собой. А вот продукты питания, по воспоминаниям Маргариты Серафимовны Золотаревой, на рынках продавали в основном литовцы. Они везли в Калининград мясо, картофель, масло и другие сельскохозяйственные продукты.

Какими же деньгами располагали переселенцы, чем они рассчитывались за свои покупки? Конечно, в основном это были советские деньги. Но не только. Калининградец Александр Георгиевич Факеев рассказал, что для нормализации финансовой системы уже в 1945 г. были введены выпущенные советским правительством оккупационные марки, которые ходили только в пределах Кёнигсбергской области. Некоторые пострадали от этой неразберихи, как например, Мария Семёновна Фадеева: «Пользовались мы сначала немецкими марками. У меня русские деньги везде валялись, ими дети играли. А потом пришла соседка и сказала, что марки только временно, а потом будут русские. Но было уже поздно, половина денег порвана». Впрочем, продолжалось это недолго, уже к 1946 г. марки были полностью отменены.

По воспоминаниям наших собеседников и документам, первый секретарь обкома партии получал 5000 рублей, подполковник – 2900, начальник цеха на судостроительном заводе 2500, инструктор райкома комсомола – 1000, мастер на ЦБК – 930, швея в мастерской – 600, учительница – 520, рабочая на стройке – 300 рублей; стипендия в педучилище составляла 100 рублей.

Сами по себе цифры эти сегодняшнему читателю мало о чём говорят. Денежные реформы, ценовые изменения, инфляция и многое другое сместили все понятия. Тем не менее следует учитывать, что зарплата, которую получали переселенцы, ни в какое сравнение не шла с ценами на рынке. В голодную зиму 1946/47 г. стоимость буханки хлеба подскочила до 100–120 рублей. «Конфеты на базаре поштучно продавали, – вспоминает Надежда Архиповна Пискотская. – Помнится, стакан муки стоил пять рублей. Некоторые люди ездили в Каунас, покупали там муку и стаканами здесь продавали».

«Вчера, в 4 часа дня, радио сообщило о выпуске Второго Государственного Займа восстановления и развития народного хозяйства СССР. На предприятиях, в учреждениях, колхозах, МТС Калининградской области состоялись митинги, на которых трудящиеся в едином патриотическом порыве приветствовали выпуск нового займа.

К 17 часам первыми закончили подписку рабочие, служащие и колхозники Ладушкинского района, дав 391,4 % намеченной суммы. К 20 часам подавляющее большинство трудящихся всех районов и городов области единодушно подписались на новый гос. заем. К 22 часам сумма подписки по области достигла 128,8 % намеченной суммы».

Вот что рассказывает о товарном изобилии тех лет Владимир Георгиевич Морозов:

«Даже продавался такой табак, который назывался “Золотое руно”. Был табак “Любительский” в пачках, папиросы “Беломорканал”, “Казбек”, “Северная Пальмира”, “Север”. Потом появились сигареты, Самые лучшие сигареты были “Прима”, затем появились сигареты “Памир”, “Астра”, “Тройка”… Вин в 1948–1949 гг. было столько, что можно было купить любое вино. Появилась водка “Московская”, “Старка”, “Столичная”. Продавалась водка “Калининградская” – она была самой дешёвой. Продавали ликеры, ямайский ром. Водку покупателям отпускали и на разлив. Таких мест было много. Рабочий завода после работы покупал себе сто граммов водки, а на закуску – баночку крабов».

Справедливости ради надо заметить, что, по воспоминаниям переселенцев, проблема пьянства не стояла тогда так остро. «На каждом углу можно было встретить палатки, где продавали вино и водку на разлив, но пьяных почти не было», – говорит Анна Викторовна Зыкова. Большинство переселенцев высказывается на эту тему примерно так же, как Зинаида Иосифовна Опенько: «Тогда люди не пили. Пьянства не было. Некогда было пить».

Автор специально отвёл много места материалам независимых калининградских историков. Дело в том, что официальной истории превращения Кёнигсберга в Калининград не существует. В итоге только труды независимых исследователей и краеведов дают представление об этом страшном и славном времени.