Тезис о Восточной Пруссии как исконно славянской земле впервые был сформулирован И. В. Сталиным на Тегеранской конференции руководителей трёх союзных держав в ноябре 1943 г. Сказанная Сталиным вскользь фраза стала не просто официальной точкой зрения, тысячекратно повторяемой в пропагандистской работе, но и руководящим указанием для специалистов и учёных, которые должны были развивать и научно обосновывать тезис вождя.

Не случайно уже в июле 1945 г. в Восточную Пруссию была командирована группа архивистов из Главного архивного управления (находившегося в то время в подчинении НКВД) для обследования уцелевших архивных собраний с целью выявления, в частности, «ценных документов по истории СССР».

Ещё большее значение придавалось изысканиям археологов, которые должны были представить неопровержимые доказательства принадлежности этой земли славянам. Уже в июле 1946 г. в Калининградскую область была командирована старший научный сотрудник Института истории материальной культуры АН СССР Ф. Д. Гуревич. Одной из целей её поездки было знакомство с археологическими памятниками области. С лета 1949 г. под её руководством начали осуществляться систематические археологические исследования. Характерно, что эти работы производились в рамках программы Славянской экспедиции Академии наук СССР.

Надо отдать должное научной добросовестности начальника Калининградского археологического отряда. В своих отчётах она избегала каких бы то ни было упоминаний об этническом составе населения доорденского периода. В справке об итогах работы экспедиции за 1950 г. по интересующему нас вопросу делался следующий деликатный вывод:

«Находки показывают, что на территории Калининградской области была создана своеобразная и достаточно высокая культура в IV–V веках нашей эры, развитие которой находилось в тесном общении со славянским миром.

В итоге раскопок мы располагаем материалом, свидетельствующим, что националистическая немецкая наука в течение длительного периода отрицала за древними обитателями этого края право на самостоятельное развитие культуры».

Совсем по-другому результаты работы экспедиции трактовались в средствах массовой информации. Здесь наличествовала полная определённость, которую продемонстрировала, например, газета «Калининградская правда»:

«В эти дни научных работников музея можно видеть на раскопках древнего городища близ Светлогорска. Совместно с научными работниками Института истории Академии наук СССР они кропотливо изучают остатки поселения людей, населявших наш край около полутора тысяч лет назад. Обнаруженные при раскопках предметы представляют огромную научную ценность. Многие из этих древностей уличают немецких учёных в фальсификации истории, наголову разбивают их лженаучные утверждения о том, что якобы древним населением территории Восточной Пруссии были не славяне, а готы».

В текущей пропаганде тезис о «славянской земле» иногда заменялся на ещё более простое (хотя и абсурдное, с научной точки зрения) утверждение о «советских корнях» в Юго-Восточной Прибалтике. «В седую старину, – говорилось, например, в передаче цикла “В помощь агитатору” областного радио 28 ноября 1947 г., – на этих землях жили предки советского народа».

Идея об исконной принадлежности к славянскому миру территории Восточной Пруссии, «веками находившейся под игом прусских милитаристов», должна была, во-первых, объяснить советским гражданам факт присоединения части бывшей германской провинции к СССР. А во-вторых, внушить новосёлам мысль о необходимости устраиваться на этой земле всерьёз и надолго, даже навсегда. Надо было во что бы то ни стало разрушить преобладавшие среди переселенцев ощущения того, что они приехали на чужбину, «в Германию», и порождаемое ими чувство временности и неопределенности своей жизни на новом месте.

Рассматриваемый здесь тезис благополучно просуществовал вплоть до середины 1950-х гг. и даже вошёл в советские энциклопедические издания. Так, в статье «Калининградская область» Большой советской энциклопедии говорилось, что она была образована «на древних исконных землях прибалтийских славян после разгрома фашистской Германии и уничтожения её векового очага агрессии – б[ывшей] Вост[очной] Пруссий» (Большая советская энциклопедия. М., 1953. Т. 19. С. 426).

Правда, со временем этот тезис был несколько модифицирован: древнее население на территории Восточной Пруссии стало обозначаться как славянско-литовское.

Первый раз эта аксиома была подвергнута сомнению уже после смерти Сталина – 5 апреля 1954 г. на заседании краеведческой секции Областного лекторского бюро обсуждалась лекция В. С. Фёдорова «Историческое прошлое Калининградской области». В рецензии на текст лекции члена бюро Цыганкова содержалась открытая критика теории о «славянских корнях» Восточной Пруссии. О том же говорил И. П. Колганов: «На территории Калининградской области жили не славяне, а пруссы». Он ратовал также за необходимость изучения истории области «на более широком фоне», то есть с учётом её довоенного прошлого. В свое оправдание лектор Фёдоров привел несокрушимый, как ему казалось, довод: «О том, что здесь жили славяне, мною взято из Б.С.Э.». И всё-таки победа на сей раз оказалась на стороне ревизионистов. В решении секции по итогам обсуждения записали: «Древнее население Калининградской области охарактеризовано в лекции как славянское. Нужно исправить – здесь жили пруссы, племена литовской народности».

Впрочем, не всем нравилась такая увлеченность «прусским вопросом». При обсуждении лекции «История завоевания Юго-Восточной Прибалтики Тевтонским орденом», подготовленной И. П. Колгановым, рецензент, кандидат исторических наук П. Снесаревский упрекнул коллегу в слишком рьяном опровержении немецкой версии о дикости пруссов. Ибо тогда «в его трактовке пруссы оказываются чуть ли не более развитыми, чем славяне».

Как видим, история края до XIII века начала изучаться и даже отчасти пропагандироваться с самых первых лет существования Калининградской области. Именно этой части прошлого суждено было раньше всего освободиться от грубых и преднамеренных фальсификаций.

Гораздо сложнее обстояло дело с собственно немецкой историей региона XIII–XX веков. Делать вид, что таковая вообще отсутствовала, было весьма затруднительно, хотя бы ввиду частично сохранившейся культурной среды. Да и в обком ВКП(б) поступали сигналы о том, что «особенно большой интерес проявляется у переселенцев к положению в бывшей Восточной Пруссии».

Чтобы восполнить этот пробел и удовлетворить интерес своих любознательных сограждан, был разработан своего рода «краткий курс» истории Восточной Пруссии, который с небольшими вариациями десятилетиями тиражировался в публицистике, лекционной пропаганде, прессе и других средствах массовой информации. Попробуем воспроизвести его здесь целиком, прибегая к цитатам из текстов передач областного радио, прозвучавших в эфире с сентября 1947 г. по апрель 1948 г.[72]. Рассказ об истории края начинался, как правило, с эдакого эпического зачина: «Очень давно, тысячи лет назад, когда на этих полях росли дикие леса, сюда пришли первые люди – наши предки – славяне. Много труда они положили на то, чтобы отвоевать у природы клочки земли, пригодные для земледелия. Прошло несколько веков, и природа была покорена. Появились возделанные поля, на месте топей – зазеленели луга».

Затем шли картины благоденствия наших предков: «цветущий край», «тучные пастбища», «плывущие по рекам караваны судов», «трудолюбивый народ» и т. п. Конечно же, «этим и воспользовалась немецкая “крестоносная сволочь”, как называл Карл Маркс немецких псов-рыцарей». И вот происходит мгновенная (точное время, впрочем, никогда не указывалось) смена декораций:

«С запада пришла беда. Нагрянули подлые захватчики, немецкие псы-рыцари». Они «превращали страну в пустыню», «грабили имущество», «истребляли или обращали в рабство население». «Первый удар разбойничьих немецких полчищ приняли на себя пруссы, проживавшие на месте Калининградской области, между Вислой и Неманом. Почти 10 лет[73] сопротивлялись они наглым захватчикам. С неслыханной жестокостью, огнём и мечом, крестоносцы сломили упорство славян и удержали за собой часть захваченных земель».

Далее обычно следовали сведения об основании крепости Кёнигсберг, которая вопреки всякой логике рассматривалась не как оборонительное сооружение, а как инструмент агрессии и экспансии: «Псы-рыцари с расчетом выбирали место для своего разбойничьего гнезда. Сообщение с морем по каналу давало возможность получать нужные для войн и набегов людские резервы и оружие, позволяло также отправлять в немецкие государства награбленное».

Здесь же упоминалось об объединении тевтонов с орденом меченосцев и повествовалось об их первом крестовом походе на Русь и блестящей победе Александра Невского на Чудском озере в 1242 г. Кроме того, отмечалось, что и дальше «немецкие захватчики не унимались: в течение 700 лет они не расставались с сумасбродной мыслью о захвате русских земель». Вслед за Ледовым побоищем говорилось о победе над орденом под Грюнвальдом в 1410 г., которая призвана была символизировать боевое содружество славянских и балтийских народов в борьбе с общим врагом.

Следующий исторический эпизод, удостоенный упоминания в «кратком курсе», был связан с Альбрехтом Бранденбургским, чья деятельность получила весьма неприглядную оценку: «С помощью церкви Альбрехт сумел превратить захваченные земли в государство, а разбойников-тевтонов сделать крупными помещиками».

Далее сразу следовал краткий рассказ о Семилетней войне, прусском походе Апраксина, битве при Гросс-Егерсдорфе (часто писали неправильно, например, так: Грос-Дерггердорф). События 1757–1763 гг. нередко навевали ассоциации с только что закончившейся войной: «Советские солдаты шли по пятам врага и той самой земле, по которой около 200 лет назад, в Семилетнюю войну, победоносно шли на столицу Восточной Пруссии – Кёнигсберг – русские полки, и словно это было недавно! За двести лет здесь не мог простыть след русских войск. Советским солдатам казалось, что впереди во тьме ночи дымят костры русских бивуаков. Потомки шествовали по стопам предков».

Непременно подчёркивалось, что Пруссия и Кёнигсберг «находились в руках русских почти пять лет», а комендантом города был отец прославленного полководца Суворова. Здесь же, между прочим, сообщалось, что «поляки и пруссы, законные хозяева этой территории, были уже истреблены или вытеснены с прусских земель». С сожалением указывалось, что намерению императрицы Елизаветы навсегда покончить с Восточной Пруссией, которая должна была по договору с Польшей перейти к Речи Посполитой, помешала смерть российской самодержицы. Сменивший её на престоле Петр III, «ярый поклонник всего немецкого», вернул всё Фридриху II.

В «кратком курсе» оказался освещённым и период Наполеоновских войн. Отмечалось, в частности, повторное вступление в 1813 г. в Кёнигсберг русских войск, которые «проявили благородство, освобождая пруссаков от иноземного гнета». Последние, однако, реагировали на пролившееся на них благодеяние странно: «Но ни чести, ни совести не знали чванливые, льстивые и трусливые потомки псов-рыцарей. Кланяясь при встрече, они всегда были готовы убить русского при удобном случае».

Дальше, по логике вещей, должна была идти Первая мировая война и Восточно-Прусская операция 1914 г., но этот сюжет загадочным образом почти никогда не затрагивался – по-видимому, в нём не находился предмет для национальной гордости. Всё повествование завершалось картиной штурма Кёнигсберга в 1945 г. и возвращения этой земли её «законным хозяевам».

Разумеется, со страниц газет и из передач радио тщательно убирались любые сведения или высказывания, в положительном ключе характеризующие немецкое прошлое края. Так, из зачитанного по областному радио письма к жителям Калининграда от народного артиста СССР Владимира Гардина был вычеркнут следующий фрагмент: «40 лет назад я, молодой тогда артист, побывал в вашем городе. В то время Кёнигсберг был крупным промышленным и торговым центром. Его ярмарки собирали посетителей и покупателей со всего мира».

Нетрудно заметить, что для «краткого курса» из всей истории Юго-Восточной Прибалтики и Восточной Пруссии были выбраны те моменты, которые, во-первых, негативно характеризовали сам факт и результаты немецкого присутствия на этой земле и тем самым служили обоснованием ликвидации бывшей германской провинции. Во-вторых, делался акцент на тех исторических событиях, которые свидетельствовали о связях данной территории с Россией, вековой борьбе славян с немецкой агрессией и победах русского оружия.

Однако и перечисленный набор исторических фактов и штампов, долженствующий показать неприглядное прошлое немецкой провинции, очень скоро стал казаться излишним. Редакторы и цензоры уловили эти настроения и начали вычеркивать всякие упоминания о Восточной Пруссии и её бывших хозяевах, если они не были прямо связаны с темой прошедшей войны. Не следовало писать о принадлежности края в прошлом к Германии; нежелательны были даже фразы вроде: «на отвоёванной у немцев земле». Если речь заходила о фабриках и заводах, нельзя было сообщать об использовании на них немецкого оборудования; выражение «восстановление завода» заменялось на «строительство завода» и т. д.

До сих пор речь шла о партийной пропаганде. Ну а как относилось к затронутым проблемам профессиональное сообщество калининградских историков – преподаватели вузов, учителя школ, музейные работники?

Изучение архивного фонда Калининградского педагогического института за первые десять лет его существования обнаружило, что вплоть до 1956 г. не только довоенная, но и вообще местная история совершенно отсутствовала в перечне преподаваемых учебных дисциплин, занятиях факультативов и научных кружков, тематике курсовых работ студентов-историков, исследовательской работе преподавателей кафедр общественных наук. За весь этот период на многих сотнях страниц планов, отчётов, приказов и протоколов разных подразделений педагогического института удалось отыскать только два случая, связанные с краеведческими проблемами.

Первое в этом ряду событие оказалось по-своему знаменательным. На заседании Учёного совета института 7 декабря 1949 г. при обсуждении плана научно-исследовательской работы преподаватель исторического факультета А. В. Мельникова выступила с неожиданным демаршем, который был отмечен в протоколе следующим абзацем: «Разработка новых спецкурсов. Учтено, чтоб работа института [шла] в ногу с жизнью страны. Предлагает разработать спецкурсы с включением в план изучения истор[ии] Кёнигсберга».

Никто не оказался готовым возразить по существу. Наверное, от растерянности. Но о реакции членов Учёного совета вполне можно судить по принятому в тот же день решению, которое, надо полагать, было прямым ответом на демарш Мельниковой. В специальном пункте постановления констатировалось, что преподаватели института «не исследуют также истории и развития хозяйства и культуры молодой Калининградской области». Совет решил «рекомендовать кафедрам включить в планы работ изучение состояния и развития хозяйства и культуры молодой Советской Калининградской области».

Что же касается самой А. В. Мельниковой, претензии к ней стали предъявляться по другому поводу. Руководство и коллеги критиковали её, в частности, за то, что свои лекции по Средним векам она строит «на порочной методологии» и не следует указаниям товарища Сталина. Воспитывать подрастающее поколение с такой характеристикой не было никакой возможности, и в следующем 1950 г. носительница «порочной методологии» в институте уже не работала.

Второе событие относится к 1952/53 учебному году, когда на заседании кафедры истории в тематику курсовых работ для студентов III курса по истории СССР особым решением дополнительно была включена первая краеведческая тема – «Ликвидация восточно-прусского плацдарма».

Планы, отчёты, протоколы заседаний педсовета и акты проверок Калининградского педагогического училища за 1947–1953 гг. также убеждает в отсутствии преподавания, хотя бы и на внеклассных занятиях, истории края. Однажды, в 1947 г., в план воспитательной работы был включён доклад «История г. Калининграда и Калининградской области», но прочитан он не был.

В апреле 1952 г. при посещении урока истории инспектором облоно Е. А. Бондаревской было сделано следующее замечание: «При изложении хода войны 1805–1807 гг. недостаточное внимание уделено преподавателем краеведческому материалу; учащиеся, особенно 6–7 класса, не ассоциируют военных действий в районе Прейсиш-Эйлау, Фридланда с территорией Калининградской области».

Не менее строгий, хотя и негласный, запрет на изучение местной истории существовал и в школе. Областной институт усовершенствования учителей без конца организовывал курсы повышения квалификации и научно-практические семинары для учителей-историков на самые разнообразные темы, иногда и весьма экзотические[74], но никакого касательства к прошлому края они не имели.

Пожалуй, интенсивной краеведческой работы более всего следовало бы ожидать от сотрудников калининградского музея, созданного по решению Управления по гражданским делам области 7 августа 1946 г. Однако музей долгое время не имел помещения для создания исторической экспозиции, а шесть его научных сотрудников располагались в трёх комнатах неприспособленного для работы здания по ул. Тельмана, 70.

Музей официально считался краеведческим, но в первые годы его обычно называли Музеем Отечественной войны 1941–1945 гг., что вполне соответствовало содержанию его деятельности. С 1947 г. сотрудники музея организовывали передвижные выставки военно-патриотической направленности (ко Дню победы, годовщинам Красной Армии), а также в связи с другими праздниками и разными примечательными событиями в жизни области (8 Марта, посевные и уборочные кампании и т. п.). Так, передвижная выставка на тему «В борьбе за высокий урожай и высокую продуктивность скота – равнение на передовиков» в 1949 г. демонстрировалась в девяти районах области.

Облисполком принял 12 мая 1949 г. решение № 491 «О передаче областному краеведческому музею исторических и художественных ценностей, находящихся в ведении организаций и у частных лиц на территории Калининградской области».

Все руководители предприятий и учреждений должны были сообщить о находящихся у них предметах, имеющих музейное значение, а затем безвозмездно передать их музею. Чтобы не возникало различных толкований, какие именно ценности имеются в виду, постановление разъясняло, что речь идёт о вещах, по которым трудящиеся смогут ознакомиться «с историей, культурой и героикой Великой Отечественной войны».

Работа музея вызывала немало нареканий, в том числе и со стороны инспекционной бригады ЦК ВКП(б), прибывшей в область с проверкой в начале 1951 г. В составленной по этому случаю справке тогдашний директор музея И. Г. Ковтун признаётся, что в предшествующие годы коллективом музея «был упущен момент сбора исторических и других фондов», в особенности по штурму Кёнигсберга, которые оказались утраченными «в виду влияния атмосферных факторов и времени». Все эти годы музейное собрание пополнялось за счёт «покупок копий картин (не совсем удачных), скульптуры[75] и предметов учебно-наглядного инвентаря». На 1 апреля 1950 г., то есть на исходе четвёртого года работы, музейная коллекция насчитывала всего лишь 206 экспонатов основного фонда!

В 1949 г. музей подготовил первую стационарную выставку «Итоги трёхлетнего хозяйственного и культурного строительства Калининградской области» (её посетили две тысячи человек). В мае 1950 г. была открыта постоянная экспозиция, состоящая их трёх разделов, подготовленных соответственно отделами истории советского периода, природы и Великой Отечественной войны. Научная работа в музее велась только по одной теме и была связана с раскопками, проводимыми на территории области археологами АН СССР. Разумеется, никаких следов собирания, а тем более публичного демонстрирования экспонатов, связанных с довоенной немецкой историей, среди архивных материалов не обнаружилось[76].

Здание бывшего городского концертного зала – Штадтхалле, постройки 1912 г. В нём с 1991 г. расположен Калининградский областной историко-художественный музей

«В XIII веке мирная жизнь пруссов была нарушена вторжением тевтонских рыцарей, которые, покорив и заселив Пруссию, создали на её территории разбойничье государство, превратили Пруссию в базу своей агрессии против славянских и литовских народов.

Мрачные руины кафедрального собора, старые замки и кирхи, которые и сейчас можно встретить на территории нашей области, напоминают нам о том далёком, страшном времени»[77].

Только в плане работы музея на 1952 г. была намечена подготовка экспозиции «Историческое прошлое Калининградской области», базой для которой должны были стать материалы археологических раскопок. Впрочем, за содержанием музейной экспозиции внимательно следили как партийные органы, так и государственная цензура.

Задачу изучения истории Восточной Пруссии взялись решать в организации, от которой в наименьшей степени можно было ожидать появления такого рода инициативы, – в парке культуры и отдыха (ПКиО) Калининграда. В отчёте за 1947 г. среди главных задач[78] коллектива работников парка последним, шестым, пунктом значилось: «Изучение исторического прошлого Восточной Пруссии и перспективы развития Калининградской области». Данная формулировка добросовестно переписывалась в планах и отчётах ПКиО и в последующие годы.

Как, откуда, каким образом эта крамольная цель попала в официальные документы и несколько лет в них фигурировала? По материалам архива выяснить это не удалось. Однако очевидно, что инициатива неведомого почитателя восточнопрусской истории просто осталась незамеченной вышестоящими инстанциями, а знаменательная фраза, раз попав, затем механически из года в год перепечатывалась в очередном плане или отчёте. Что же касается самого изучения прошлого работниками ПКиО, никаких его следов обнаружить не удалось.

В первое время после войны понятия «памятник», «исторический памятник», «памятник культуры» применялись только по отношению к захоронениям советских воинов, павших в боях за Восточную Пруссию. Первое постановление облисполкома о благоустройстве могил солдат Красной Армии датируется 3 октября 1947 г. (до этого захоронениями занимались военные власти и гражданские управления). В нём, в частности, указывалось: «На всех братских могилах снять индивидуальные памятники и заменить одним общим памятником-монументом из гранита, мрамора или кирпича». Кроме того, этим же решением вводилось единообразие в оформлении могил. Все они должны были иметь по одной мемориальной доске с надписью: «Вечная слава героям, павшим в боях за нашу советскую Родину».

Принципиально важным было то, что таким образом с надгробий убирались всякие упоминания о Восточной Пруссии и бывшей принадлежности этих земель.

Только через три года облисполком начал утверждать списки исторических памятников. По решению от 24 февраля 1950 г. областной исполнительный комитет обратился в правительство РСФСР с просьбой зарегистрировать на территории Калининрадской области четыре памятника общесоюзного значения (обелиск 1200 гвардейцам в Калининграде, братское кладбище в Черняховске, памятник генералу И. Д. Черняховскому, деревянный обелиск в Нестеровском районе) и шесть памятников республиканского значения (все – могилы времён Второй мировой войны).

Несмотря на все эти решения, местные власти не уделяли должного внимания приведению в порядок захоронений советских солдат. Об этом свидетельствует «Акт проверки учёта и сохранности исторических памятников», составленный 24 сентября 1951 г. старшим инспектором Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совете министров РСФСР А. В. Копыловой. В «Акте» констатируется, что из 250 учтённых братских могил на 133 установлены деревянные обелиски, «пришедшие в ветхое состояние». Кроме того, в области находились еще 727 неучтённых (то есть без составления соответствующих паспортов с описанием) братских могил и 2252 одиночных захоронения, чьё состояние определялось как «запущенное».

Воинское захоронение у памятника Шиллеру. Калининград. 1947–1952 гг.

Инспектор из Москвы критиковала местные власти и за отсутствие пропаганды памятников в печати, по радио, в лекциях и на экскурсиях. Согласно секретным отчётам облвоенкомата от 1 июня 1952 г., на начало года в области насчитывалось 916 братских и 3195 индивидуальных могил, в которых было захоронено 24 692 солдата и офицера Красной Армии. Ещё 265 могил остались необследованными. За период с 1946 г. по 1952 г. в области было построено 59 «фундаментальных памятников», а надо было установить ещё, по меньшей мере, 12 081. Представители армии постоянно жаловались, что воинские кладбища «содержатся в беспорядке», «могилы заросли бурьяном», «памятники пришли в негодность».

Гораздо успешнее дело обстояло с установкой памятников советским вождям. Производство такого рода скульптуры в стране было поставлено на промышленную основу, и её приобретение не составляло большого труда. Да и различные мастерские скульпторов и отдельные художники буквально засыпали местные власти предложениями и проектами памятников Ленину, Сталину, Калинину и другим советским вождям.

Центральную композицию предполагалось устроить на территории немецкого парка у кирхи Луизы, который расширялся за счёт прилегающих к нему бывших немецких кладбищ до 85–90 гектаров. Согласно неосуществлённому проекту архитектора Михайловского центральная аллея парка вела к «обширной поляне, где будет возвышаться гигантская фигура великого вождя нашей страны – генералиссимуса Сталина». Вокруг центральной скульптуры планировалось разбить цветники, причем «ковры живых цветов воспроизведут портреты соратников товарища Сталина – Андрея Александровича Жданова, Михаила Ивановича Калинина и других».

Особое значение придавалось, конечно, сооружению памятника «всесоюзному старосте», «дедушке Калинину», чьё имя носила область. Начиная с 1949 г. областные власти ходатайствовали перед Москвой о выделении полмиллиона рублей на памятник Калинину. Эти просьбы повторялись в 1950 и 1951 гг. со ссылкой на наказы трудящихся. Наконец, Совет министров РСФСР поручил Госплану решить вопрос о строительстве памятника в 1952 г.

Торжественное открытие памятника, состоявшееся 5 декабря 1959 г., было приурочено ко дню Конституции СССР, в разработке которой Калинин принимал активное участие. Изображения статуи стали широко тиражироваться, в том числе на почтовых конвертах.

Кирха памяти королевы Луизы. Май 1967 г.

Открытие памятника Михаилу Калинину в Калининграде 5 декабря 1959 г.

В качестве третьей категории памятников истории и культуры (наряду с захоронениями советских воинов и скульптурами вождей) в первые послевоенные годы признавались выявленные археологами поселения и могильники доорденского периода (в 1951 г. было паспортизировано 34 археологических памятника). Никакие другие архитектурные или скульптурные сооружения (замки, храмы, мосты, вокзалы, общественные и жилые здания, монументальная и парковая скульптура) не только не считались историческими памятниками, но даже практически не упоминались в официальной документации.

Единственное исключение, сделанное в отношении памятников немецкого прошлого, касалось И. Канта и Барклая де Толли. В упомянутом списке памятников, за которые калининградские власти ходатайствовали перед Москвой о придании им высшего статуса – «памятников общесоюзного значения», на отдельном листе (включённом в постановление облисполкома, как можно судить, в самый последний момент) значился установленный немцами памятник русскому полководцу Барклаю де Толли. Он располагался на территории колхоза «Калининград» Калужского сельсовета Черняховского района. В документе содержалось лаконичное описание памятника: «Чугунный четырёхгранный монумент, высота 4,1 метра с надписями на русском и немецком языках».

В начале 1950-х гг. появились первые проекты создания памятных знаков, не имеющих связи с последней войной. В планах областного отдела культуры на 1951 г. значилось установление мемориальной доски «на месте пребывания Петра I и Суворова в городе Кёнигсберге». Этот проект остался нереализованным. Позднее, в 1955 г., в Калининграде, на улице Кутузова, был установлен бетонный бюст А. В. Суворова. Что же касается задачи увековечивания памяти о пребывании Петра I в Кёнигсберге, отчасти она была решена художниками. Процедура придания тому или иному памятнику статуса охраняемого государством была весьма сложной.

Для этого требовалось получить разрешение от Института Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина при ЦК ВКП(б), одновременно согласовав его с соответствующими отделениями и институтами Академии наук СССР и одобрив в Научно-методическом совете по охране памятников культуры при Президиуме Академии наук СССР.

Ещё одна инициатива исходила «из глубинки»: 26 октября 1951 г. секретарь Багратионовского райкома партии обратился в обком КПСС с просьбой открыть в городе памятник полководцу П. И. Багратиону. Просьба обосновывалась пожеланиями трудящихся и вопиющей исторической несправедливостью, «ибо никаких следов в память русским воинам и русским полководцам, сражавшимся на нашей земле в 1807 г. против войск Наполеона, нет». Такое положение секретарь райкома считал особенно нетерпимым, так как Багратион «разбил считавшиеся непобедимыми тогда наполеоновские войска. Наполеон и его гвардия бежали от русской армии и русских казаков».

В составленном в 1954 г. областным управлением культуры перечне памятников Калининградской области была дана следующая их классификация: 1) археологические – 23 памятника; 2) исторические памятники русской военной славы – 3 (помимо монумента Барклаю де Толли к ним были отнесены два захоронения русских воинов 1807 г. в Правдинске); 3) мемориальные – 1 (могила Канта); 4) исторические памятники Отечественной войны 1941–1945 гг. – 21 091.

Однако после смерти Сталина ситуация стала постепенно меняться. Директор областного музея И. Г. Ковтун 2 мая 1954 г. направил официальное письмо начальнику управления культуры М. С. Шумихину с предложением взять под охрану государства некрополь кёнигсбергских учёных в районе обсерватории. В письме говорилось, что вся прилегающая к обсерватории территория немцами была «превращена в пункты обороны», вследствие чего «гранитные постаменты памятников были разрушены и превращены в защитные сооружения».

Памятник Барклаю де Толли. (Государственный архив Калининградской области)

«Некрополь, – продолжал И. Г. Ковтун, – зарос кустарником и травой, с трудом был отыскан. В результате поисков найдены могила астронома Бесселя; гранитный куб с надписью Fr. Wilg. Bessel был обнаружен в траншее, засыпан землёй. Сейчас он поставлен на место, но бронзовый бюст Бесселя не найден.

На Некрополе установлены места могил профессора Нейман[а] и профессора Каспар[и], к восстановлению надгробий которых, по-моему, необходимо принять самые срочные меры и провести дальнейшие изыскания. Необходимо решить, может быть, территорию обнести изгородью и сделать поясняющие надписи. При этом прилагаю краткие характеристики на Бесселя, Неймана и Каспара, а также фотографии видов руин обсерватории».

Эта инициатива была реализована уже в следующем году при составлении очередного списка охраняемых памятников.

Кстати, в перечне 1955 г. была введена новая классификация памятников. К археологическим и историческим (братским могилам) добавились «памятники искусства». Здесь первым номером фигурировал установленный в 1953 г. в центре Калининграда монумент Сталину, далее шли памятники русским полководцам и советским героям. В эту же категорию попали могила Канта, памятник Шиллеру на Театральной площади, а также ещё один памятник «из искусственного гранита», находившийся на территории зоопарка, коему было дано следующее описание: «Мемориальный памятник, фигура во весь рост, с наклоном, известному австрийскому поэту Миннезингеру, создателю многих песен. Памятник поставлен в 1933 г.».

После XX съезда КПСС в отношении к культурному наследию Восточной Пруссии появились радикальные изменения. И на этот раз инициатива исходила от частных лиц, представителей советской интеллигенции.

Управление по охране исторических и архитектурных памятников при Совете министров СССР получило 5 сентября 1956 г. письмо от калининградского учителя Прохорехина, сообщавшего свой точный домашний адрес. Послание начинается констатацией того факта, что Калининград «имеет свою богатую историю и много исторических памятников». «Неизвестно, по указанию кого, – продолжал автор письма, – Королевский замок разрушается с целью утилизации кирпича, хотя последнего и без того хватает в достаточном количестве. Жаль, что такой исторический памятник не сохранится для потомства. Ведь многие приезжающие в Калининград захотят увидеть его, а уберечь его от полного разрушения ещё есть время. Таково не только мое мнение, но и мнение многих калининградцев, желающих сохранить историю».

Пересылая это письмо в Калининград, министерство культуры затребовало от областных властей справку «об историческом и художественном значении Королевского дворца в г. Калининграде для решения вопроса о взятии его на госохрану».

На этот запрос рукой начальника управления культуры М. Шумихина 28 сентября была наложена следующая резолюция: «…подготовить ответ, что замок был разрушен полностью в период войны и нет нужды брать его под охрану. На его месте будет построен Дворец советов».

Подготовленный в этом духе ответ и ушёл в Москву.

И всё-таки следствием обращения учителя Прохорехина, как, вероятно, и других инициатив представителей калининградской интеллигенции, стало историческое решение облисполкома № 480 от 22 октября 1956 г. «О мероприятиях по учёту и сохранению памятников истории, археологии, искусства и архитектуры». Оно обязывало управление культуры и отдел по делам строительства и архитектуры «приступить к выявлению и принятию на учёт памятников… чтобы закончить эту работу по городу Калининграду к 15 декабря 1956 г., по районам и городам области к 15 апреля 1957 г.»

Памятник И.В. Сталину в Калининграде

Одновременно предлагалось «разработать мероприятия по обеспечению сохранности памятников (консервации, ремонту и благоустройству территорий, прилегающих к памятникам)». Решение обязывало райисполкомы «не допускать разборки и разрушений памятников истории, искусства и архитектуры».

Это постановление открыло дорогу для настоящего поворота в отношении к немецким памятникам. Из областного бюджета стали выделяться средства на их ремонт и реставрацию.

Появились многочисленные списки немецких памятников, которые брались на учёт, проводилось их техническое обследование и паспортизация. В новых списках оказались многие общественные здания, фортификационные сооружения, замки, кирхи, мосты, а также произведения «прикладного искусства» (скульптура «Бой быков», скульптуры двух оленей и др.).

Первое официальное решение, касавшееся памятников немецкого прошлого края, было принято на заседании бюро Калининградского городского комитета ВКП(б) 17 апреля 1947 г. Опубликованный в конце 1990-х гг. документ гласил:

«Об охране и приведении в порядок могилы Иммануила Канта.

В связи с тем, что могила Иммануила Канта находится в запущенном состоянии, а подходы к ней захламлены завалами разбитых соседних зданий, бюро ГК ВКП(б) постановляет:

1. Обязать Городское Гражданское Управление в недельный срок организовать расчистку от завалов разбитых соседних зданий и приведение в надлежащий вид могилы Канта. Городскому Управлению с 18 апреля установить охрану могилы.

2. Поручить Городскому Гражданскому Управлению (тов. Долгушину), по согласованию с Областным управлением по гражданским делам, сделать мемориальную доску у могилы Канта.

Обязать отдел агитации и пропаганды ГК ВКП(б) (тов. Кудряшова) составить текст надписи в оценке классиков».

Кёнигсберг. Скульптура Иммануила Канта на Парадной площади. Около 1935 г. (Музей города Кёнигсберг)

Почти через месяц после заседания, 12 мая, секретарь горкома К. В. Булгаков направил письмо начальнику горкомхоза Г. В. Попкову следующего содержания:

«В числе мероприятий по сохранению могилы философа Иммануила Канта, согласно решению бюро ГК ВКП(б) от 17 апреля 1947 г., Вам надлежит поставить на могиле мемориальную доску со следующим текстом:

ИММАНУИЛ КАНТ

1724–1804

КРУПНЫЙ БУРЖУАЗНЫЙ ФИЛОСОФ-ИДЕАЛИСТ.

РОДИЛСЯ, БЕЗВЫЕЗДНО ЖИЛ И УМЕР

В Г. КЁНИГСБЕРГЕ

Расположение мемориальной доски на могиле, а также проект её исполнения предварительно согласуйте с ГК ВКП(б)».

Судьба могилы Канта на протяжении ещё почти трёх лет оставалась неопределенной. И только 24 февраля 1950 г. облисполком принял решение просить Совет министров РСФСР внести в государственные списки памятников культуры общесоюзного значения надгробье Канта. Обращение содержало следующее описание:

«Могила немецкого философа Э. Канта (установлен немцами). Гранитный прямоугольный постамент на каменном основании. Надпись неразборчива. Сохранность неудовлетворительная».

«Вопрос изменения лица города, города прусского до мелочей, – заявил архитектор Н. В. Михайловский, – задача, стоящая перед советскими архитекторами в настоящее время, она очень трудная и требует большого напряжения и творческих усилий». Будущее лицо города, по мнению другого выступающего, О. Н. Закаменного, «в создании ярких перспектив, архитектурных акцентов большой значимости и эмоциональной насыщенности».

Немного позднее главный архитектор Калининграда Д. К. Навалихин подготовил обширный доклад под названием «Архитектурная реконструкция города Калининграда», в котором сформулировал основополагающий принцип отношения к немецкому архитектурному наследию: «Старый город должен быть полностью реконструирован и перестроен».

Аргументируя свою позицию, он писал: «В течение семи веков город строился и развивался хаотически, без единого, регулирующего застройку плана, и, как большинство капиталистических городов, представлял собой конгломерат различных эпох, вкусов и идеологий… Нас, советских людей, не устраивает планировка центральной части старого города с его узкими, кривыми улицами, замыкающимися в перспективах навязчивыми контурами кирок или нагромождениями лепящихся один к другому частных доходных домов с тёмными мрачными колодцами дворов без открытых пространств и зелёных насаждений».

Навалихин резко критиковал тех немногих архитекторов, которые предлагали восстанавливать старые здания «в прежнем архитектурном оформлении», так как они «ярко отражают немецкий национальный вкус» и «не отвечают советским архитектурным и градостроительным традициям».

Призывая немедленно заняться «выпрямлением улиц» и «расширением площадей», главный архитектор продолжал: «Весь рост и формирование нового социалистического города Калининграда должны идти под знаком непримиримой борьбы между старым и новым, между умирающим и нарождающимся». Из всего сказанного следовал логический вывод о том, что старые немецкие формы вступают в противоречие с новым социалистическим содержанием и требуют решительных и коренных преобразований». При обсуждении первого генерального плана по расчистке руин в Калининграде в июне 1948 г. было внесено новое предложение о судьбе бывшего городского центра, которое, по сути, и было впоследствии реализовано: «Старый центр сделать парком с кустами застройки».