С начала 1945 г. в советских газетах началась демонизация гражданского населения Восточной Пруссии и её культурных ценностей. Целью демонизации было создание устойчивого стереотипа немецких жителей Кёнигсберга в качестве преступников или их пособников.

Это хорошо описано в трудах доктора исторических наук Юрия Владимировича Костяшова:

«Усилиями военной пропаганды был создан специфический образ Восточной Пруссии и её жителей. Общий тон, как и положено, был задан большой статьёй в газете “Правда” от 25 октября 1944 г., рассказывающей о первом пересечении германской границы советскими войсками в октябре 1944 г.

Улица старого Кёнигсберга. До 1939 г.

Фронтовой корреспондент газеты так описал свои впечатления от знакомства с первым немецким городом – Эйдткуненом.

“Эйдткунен – двуликий город. С одной стороны, – это типичный город лавочников, банков, с прусским чиновничеством, со скучным педантичным мещанством, символом которого является огромная пивная кружка. С другой стороны, – это город пограничный, крайний город Пруссии – город лазутчиков, контрабандистов, жандармов, город шпионов и воров. Здесь, в грязных пивнушках, шушукались шпионы за час до перехода границы. Здесь, в маленьких, полутёмных ресторанах диверсанты договаривались о поджогах и взрывах. Здесь прусские офицеры пограничных войск – жирные, налитые пивом – шлялись по городу как символ власти. Здесь в чёрное воскресенье 1941 г. были сосредоточены немецкие полки, которые перешли границу.

Первые военные эшелоны «Нах Остен» двинулись отсюда. В этих же пивнушках в те дни немцы оглашали маленькие улицы города истошными криками о «победах»…”

Было бы наивно ожидать от выполнявшей специфические задачи публикации какой-либо объективной информации. Важно было психологически настроить читателя, в первую очередь находящегося на линии фронта, на беспощадное отношение к смертельному врагу, внушив к нему не просто неприязнь, ненависть, но и отвращение.

Вторым важным моментом военных репортажей с мест боёв в Восточной Пруссии стал мотив возмездия. Вот как он был воплощён в другой центральной газете – “Известиях”:

“Приятно видеть мёртвого пруссака на его собственной земле – за Тильзитом и Гумбинненом, невдалеке от Кёнигсберга, на дороге, ведущей к Берлину. Война вернулась на землю, её породившую. Тесно теперь мёртвому пруссаку, тесно в немецкой траншее: труп стынет на трупе. Чёрный снег. Пепел.

Специальный корреспондент, поэт редакции газеты «Красноармейская правда» подполковник А.Т. Твардовский в Кёнигсберге после боёв за город

И на западе – багровый край неба, огненная линия нашего наступления. Туда уходит война. На сердце у нас – июньское воскресенье сорок первого года, пылающий Минск, кровь детей на дорожной пыли. Немецкие бомбы над толпами беженцев. Теперь мы загнали порожденную немцами войну в их же собственное логово.

Кёнигсберг – это история преступлений Германии. Всю свою многовековую жизнь он жил разбоем, другая жизнь ему была неведома. Молчаливы и мрачны здесь дворцы… В центре столицы – цитадель, остроконечный камень чудовищных размеров, в котором просверлены, высечены, выдолблены галереи, ходы, казематы. Они глубоко уходят под землю…”

Следует со всей определенностью подчеркнуть, что приведённые выше образцы советской публицистики той поры создавались по интернациональным законам ведения военной пропаганды.

Другое дело, что родившиеся в условиях тяжелейшего военного столкновения установки и стереотипы сохранили свою силу и тогда, когда война окончилась и отпала необходимость в воспитании чувства ненависти и беспощадности ксмертельному врагу. Более того, в последующие годы эти установки развивались и расцвечивались новыми красками, они постоянно звучали в речах официальных лиц, на публичных лекциях, мелькали на страницах газет и брошюр.

Ниже приводятся типичные характеристики завоеванной земли и её жителей, взятые из текстов передач областного радио за 1947–1948 гг.

О Кёнигсберге: “…центр самого реакционного в мире юнкерского пруссачества, центр, где вынашивались человеконенавистнические теории и захватнические планы, где всё, присущее демократии, было изгнано, существовал фашистский режим немецкой военщины и все блага жизни были в руках разбогатевших на разбое капиталистов и помещиков”.

“Семь веков стоял на Балтике этот мрачный город-крепость, возведённый тевтонскими псами-рыцарями и воплотивший в себе воинственную сущность пруссачества. Из десятилетия в десятилетие, из века в век укрепляли пруссаки свое разбойничье гнездо. От времен тевтонов-меченосцев до гитлеровских штурмовиков Кёнигсберг оставался сторожевым псом Германской империи на востоке. Здесь созревала идея гигантского нападения на Советскую [!] Европу, ковалось оружие смерти, дрессировались убийцы и факельщики, подлые исполнители плана «Барбаросса»”.

На улице Кёнигсберга после штурма. 10 апреля 1945. Автор: Эммануил Евзерихин

“На протяжении многовековой истории Пруссия являлась заклятым врагом всего свободолюбивого человечества. Её столица Кёнигсберг была фабрикой войн. Отсюда шли нити ко всем вооружённым столкновениям в Европе. И пока на свободе был прусский милитаристский зверь, ни одно славянское государство не могло жить спокойно, не опасаясь вторжения”.

Колонна советских войск движется по разрушенной улице Штайндамм (ныне ул. Житомирская) после боёв за Кёнигсберг. Апрель 1945 г.

Другие определения Кёнигсберга: “бастион для враждебных действий против соседей”, “разбойничий оплот немецкой военщины и реакции”, “осиное гнездо фашизма”, “фашистское разбойничье гнездо”, “осиное гнездо немецких псов-рыцарей”, “первый разбойничий немецкий притон Оттокара”, “чёрный город Европы”, “мрачнейшая цитадель фашистской реакции”.

О других городах края: “Бывшие приморские города Кранц и Раушен являлись обителью гитлеровских головорезов и немецкой буржуазии”. О них же в другой передаче: “Не так давно здесь в роскошных виллах и отелях, утопающих в садах и лесах, жила и развлекалась верхушка гитлеровских головорезов и немецкие буржуа”.

Об Инстербурге: “прусский город казарм, торгашей и мелких предпринимателей. Не раз отсюда, через ворота этого города, совершались кровавые набеги на русские земли”.

О Тильзите: “Здесь до прихода советских воинов было немецкое кабаре. В одном из больших залов демонстрировались фашистские фильмы для немецкого бюргерства, целям мракобесия служил и театр, который вёл безудержную пропаганду идей немецких разбойников. Война уничтожила эту фабрику духовного порабощения, канули в вечность всякого рода кабаре, варьете. Сгорело помещение театра”.

О Восточной Пруссии в целом: “мощный военный плацдарм”, “логово врага”, “самое сердце прусского милитаризма”.

Какой же вывод следовал из этих и подобных им высказываний, звучавших всякий раз, когда речь заходила о прошлом Восточной Пруссии и предшествующем опыте её жителей?

Складывавшиеся веками местные традиции и созданные на их базе материальные ценности характеризовались не просто как малоценные, малопригодные к употреблению и воспроизводству, но подлежащие безусловному уничтожению как воплотившие в себе всё самое реакционное и человеконенавистническое в мировой истории. В этом контексте даже тотальное разрушение Восточной Пруссии в ходе боевых действий трактовалось как несомненное благо.

“Советские воины, – говорил исполняющий обязанности председателя облисполкома тов. Долгушин в выступлении по областному радио 3 июля 1947 г., – стёрли с лица земли всю омерзительную погань пруссаческого юнкерства и фашистского изуверства”.

“Всё, что внедрялось Ганнибалами фашизма, – говорилось в другой передаче, – рухнуло, кануло в вечность. Сюда пришли советские люди… подлинные хозяева… чтобы на развалинах чёрного прошлого строить новую жизнь своим собственным трудом на новых социалистических началах”.

Ещё один аспект отношения к немецкому наследству требует упоминания. Местные власти не упускали случая, чтобы лишний раз подчеркнуть масштабы разрушений в Восточной Пруссии, иногда их явно преувеличивая. Так, председатель Калининградского облисполкома В. А. Борисов, обращаясь 31 декабря 1947 г. по радио к землякам с новогодним поздравлением, посчитал нужным напомнить, какое наследство досталось советским людям: “В 1945 г. города и посёлки нашей области представляли груды развалин. Коробки домов, хаотические нагромождения лома и кирпича вместо цехов; взорванные железнодорожные и трамвайные линии; усеянные разбитой техникой, окопами, заграждениями поля. Страшная картина опустошения представлялась взору…”

Этот безрадостный образ тотальной разрухи бесконечно тиражировался средствами массовой информации. При этом одновременно решались две задачи. Во-первых, сам собой отпадал вопрос о немецком наследии за полным отсутствием такового. Во-вторых, картины разрушений были подходящим фоном для выбивания ресурсов из Центра, а в своих отчётах перед Москвой областные руководители могли с гордостью говорить о “большой проделанной работе”, ведь получалось, что им приходилось начинать буквально на пустом месте.

Восточная сторона Королевского замка после штурма. Кёнигсберг. Апрель – май 1945 г.

Отношение к историко-культурному наследию Восточной Пруссии не в последнюю очередь было сформировано под влиянием установок, которые были заложены в первые полтора года после вхождения края в состав СССР. Всё это время военные оставались здесь единственной властью. Какой же пример был подан военными властями по отношению к доставшемуся немецкому наследству?

Всё началось с зачастую бездумной деятельности трофейных команд по сбору и вывозу за пределы области материалов, оборудования и других ценностей. В “Советский Союз” отправлялось не только демонтированное сложное промышленное оборудование, но и простейшие орудия труда – топоры, пилы, лопаты, кафельная плитка, кирпич, брусчатка с городских мостовых.

Позднее секретарь обкома П. А. Иванов в письме Сталину 28 мая 1947 г. сообщал, что долгое время после окончания военных действий в крае не обеспечивалась сохранность имущества, а центральные министерства и ведомства смотрели на Восточную Пруссию как на оккупированную территорию, “демонтировали оборудование, вывозили ценные материалы”.

В том же году другой секретарь обкома, А. А. Хохлов, в письме заместителю председателя Совета министров СССР А. Н. Косыгину жаловался: “В Калининградской области имеется большое количество недействующих промышленных предприятий, оборудование которых было демонтировано и вывезено из области в 1945 г.” Далее следовал список таких объектов.

С конца мая 1946 г. в Калининградской области началась передача власти от командиров воинских подразделений и военных комендатур в руки гражданского советско-партийного аппарата, которая также сопровождалась серьёзными конфликтами. Работников гражданских органов власти возмущало нехозяйское отношение некоторых военнослужащих и их командиров к доставшемуся в наследство имуществу.

Инспектора переселенческого отдела постоянно жаловались, что предназначенные для советских новосёлов посёлки приведены расквартированными в них воинскими частями в непригодное для проживания состояние. Так, инспектор Калининградского района Н. А. Чепурнов сообщал своему начальнику И. И. Терехову 22 августа 1946 г., что в одиннадцати из восемнадцати обследованных им населённых пунктах района во всех незанятых домах “нет оконных рам, дверей, частично полов, потолков, оконных и дверных переплётов, коробок и крыш”, при этом “разрушения помещений продолжаются как со стороны живущих [немцев], так и воинскими частями”. Далее он привёл несколько конкретных фактов:

“В населённом пункте Вайсенштайн подъехала автомашина с командой во главе с офицером, погрузили 7 филенчатых дверей, хотели с ними уезжать в лагеря, которые недалеко находятся от данного населённого пункта, я заставил разгрузить обратно, в помещение. Моя попытка узнать, какой части и кто их послал, они не сказали…

В населённом пункте Фуксберг автомашина въехала во двор хорошего дома с командой 4 человек, сорвали 21 рейку с крыши дома. Я заставил прекратить разрушения… В данном населённом пункте стоит воинская часть, которая заняла под лошадей школу, все классы были заполнены лошадьми… 19 августа 46 г. в населённый пункт Шенвальде приехала на тракторе с прицепом громадного [так в документе. – Примеч. публикатора] полка команда 10 человек, нагрузила полок. На мое замечание «Что вы делаете?», они ответили – «А тебе что надо?». Происходит варварское разрушение жилого фонда, требуется серьёзно обратить внимание и принять меры охраны помещений”.

Жалобы на действия военных поступали в обком и облисполком. Вот ещё один пример из секретного письма управляющего областной конторой пчеловодства: “Сад варварски уничтожается военнослужащими из воинских частей, расположенных вблизи такового… Бойцы этих частей не только уничтожают урожай сада, но ломают деревья и ягодники и терроризируют охрану сада. Нередки случаи, когда в сад приходят вооружённые команды, окружают более урожайные яблони и не допускают охраны сада, срывают не только плоды, но ломают ветки и уносят их вместе с фруктами”.

На областном партийном активе 6 июля 1947 г. эти споры и конфликты между военными и гражданскими назвали “антипартийной вознёй” и даже, вызвав смех в зале, “татаро-армянской резнёй”.

Здание в Кёнигсберге, разрушенное попаданием советской авиабомбы ФАБ-250. Апрель 1945 г.

Среди факторов, оказывавших заметное влияние на формирование общественного сознания жителей Калининградской области, безусловно, важную роль играл особый статус этой территории. Вопрос о статусе возник в связи с переходом управления краем из рук военных к гражданским органам власти. В соответствии с постановлением Совета Министров СССР № 1435–631сс от 29 июня 1946 г. “О запретной пограничной зоне и береговой пограничной полосе” начальник областного гражданского управления В. А. Борисов 5 сентября 1946 г. издал совершенно секретный приказ № 131сс “О запретной пограничной зоне на территории Калининградской области”.

Первый пункт приказа гласил: “В целях улучшения охраны границы в запретную пограничную зону включить всю Калининградскую область”.

Такое беспрецедентное решение означало серьёзные ограничения передвижения и других гражданских прав жителей области и приезжих. В частности, приказ устанавливал, что в течение месяца в области должна пройти сплошная паспортизация, что означало распространение паспортной системы на сельское население (этот пункт имел и другое значение – он давал крестьянам возможность уходить из колхозов). Въезд и проживание в области могли осуществляться только по пропускам, выдаваемым органами внутренних дел по месту жительства. Постоянным жителям разрешалось передвигаться по территории области по паспортам с местной пропиской и “при наличии особого штампа на паспортах, накладываемого местными органами милиции”. Учреждениям и организациям запрещалось принимать на работу лиц без соответствующих документов с разрешением на право проживания. Продажа билетов на поезда и другие виды транспорта дальнего следования производилась только по предъявлении пропуска или паспорта с пропиской.

Приказ содержал всего 25 пунктов, регулирующих режим особой зоны, среди которых были и весьма экзотические. Например, на территории области запрещались любые “фотографические и кинематографические съёмки местности”, а также “содержание, разведение и ввоз почтовых и иных голубей” без специального разрешения пограничных войск Министерства внутренних дел СССР. Нарушители подлежали привлечению к уголовной ответственности.

Местные власти не только приветствовали эти режимные меры, но и всячески стремились их ужесточить. Первый секретарь обкома ВКП(б) В. В. Щербаков в секретном письме в ЦК партии 15 августа 1947 г. с информацией о политических настроениях населения, конечно, со ссылкой на мнение трудящихся, призывал Центр “Калининградскую область сделать крепостью Советского Союза на Западе”.

В октябре 1947 г. в письме министру государственной безопасности СССР генерал-полковнику Абакумову Щербаков жаловался, что “в пределы области ежедневно прибывает значительное число лиц, не имеющих права на проживание в пограничной зоне”. Он требовал наведения порядка с проверкой документов на транспорте и просил организовать дополнительно контрольно-пропускные пункты на пограничных [!] станциях Эйдткунен и Советск.

Заметим, что, несмотря на все эти меры, режим въезда продолжал нарушаться и в последующие годы. Согласно справке органов внутренних дел от 16 июля 1951 г., в области было выявлено без паспортов и без прописки в 1949 г. – 2788 человек, в 1950 г. – 4221 человека; за нарушение паспортного режима привлечено к административной ответственности 8047 человек.

Грузовики РККА перед Королевским замком во взятом Кёнигсберге. Апрель 1945 г. Автор: Георгий Белянин

Одной из самых злободневных проблем для партийных и общественных организаций с момента их возникновения стала борьба с врагами и шпионами. Летом 1946 г. по первичным партийным организациям прокатилась волна собраний по воспитанию революционной бдительности коммунистов и беспартийных. За неимением других, более убедительных, примеров диверсионной и шпионской деятельности поводом к обсуждению стала потеря отдельными членами ВКП (б) своих партийных билетов.

Так, на собрании коммунистов Судоремонтного завода 20 июля один из выступающих заявил: “Враги пытаются распространять шпионов на наших заводах, фабриках и учреждениях; враг пытается выкрасть партийные документы, выкрасть всё, что бы могло благоприятствовать его вредительской шпионской деятельности”. Выступившая следом в прениях тов. А. М. Котлярова, согласно протоколу, говорила “о либеральном отношении русского населения к немецкому населению, о ненужной жалости русских к немцам”.

На состоявшемся в эти же июльские дни собрании партийцев областного дорожного отдела раздавались требования установить за немцами жёсткий повседневный контроль и осуждались люди, которые “сжились с немцами”.

На собрании в морском торговом порту 21 августа участники требовали за утерю членского билета исключить из партии тов. Пелагею Мосьпан. “Мы живём на вражеской территории, и партбилет не попал к хорошим людям”, – говорил один оратор. “Вокруг нас живут враги и за нашими партдокументами охотятся”, – вторил ему другой. В речном порту билетов не теряли, и партийная ячейка просто заслушала и обсудила доклад “О работе иностранной разведки и нашей революционной бдительности”.

В докладной записке уполномоченного ВЦСПС по Калининградской области В. Г. Прохорова от 30 июля своему московскому начальству в качестве главной местной специфики было выделено то обстоятельство, что здесь советским людям приходится жить и работать “совместно и в ежедневном общении с враждебным населением – немцами”. К слову сказать, ещё одним неблагоприятным фактором Прохоров считал “наличие около 10 тыс. репатриированных, не прошедших проверки”.

На состоявшемся 5 декабря 1946 г. в Калининграде собрании городского партийно-хозяйственного актива заместитель начальника городского гражданского управления по политической части (будущий ранг первого секретаря горкома) К. В. Булгаков в своем докладе призывал разъяснять всем гражданам, что в Калининградской области “мы живём и работаем ещё в значительном окружении населения из стана нашего врага, что мы живём и работаем в окружении многочисленной агентуры иностранной разведки, интересующейся Калининградом, как никаким другим городом Советского Союза”, вот почему надо “всегда быть истинно русскими людьми, у которых бдительность – одно из острейших чувств”. Выступивший затем в прениях начальник городской милиции прямо заявил, что проживающие в городе немцы – “наши открытые враги”, а также призвал крепить революционную бдительность.

Все эти настроения, несомненно, культивировались и насаждались высшими областными властями. Секретарь обкома ВКП(б) Иванов в письме Сталину 28 мая 1947 г. характеризовал оставшихся в крае местных жителей как людей “готовых на всё”. “Шпионаж, диверсии, саботаж, вредительство, распространение антисоветских прокламаций, использование при этом религиозных предрассудков, – продолжал Иванов, – вот основные формы вражеской работы немцев на территории Калининграда и области”.

Даже тогда, когда немцы уже были выселены, города и посёлки области продолжали украшать лозунги с напоминаниями о бдительности, сохранившиеся со времён войны.

Немецкие мирные жители собирают свои вещи перед уходом из Кёнигсберга. 9.04.1945. Автор: Михаил Савин

Однако пора было и менять акценты. Вот почему с 1949 г. на первый план выходит борьба с англо-американским империализмом и его агентурой. Смена ориентации наглядно видна по протоколам собраний, пленумов и конференций Общества по распространению политических и научных знаний, на которых всё чаще стали звучать призывы об активизации этого направления пропагандистской работы: “…мы мало разоблачаем агрессивность политики англо-американских империалистов”.

“Тематику лекций надо насытить темами о революционной бдительности, ибо мы живём в пограничной полосе, где американская и английская разведки стремятся сейчас как можно больше заслать шпионов в нашу страну”. “…у нас могут найтись отдельные демагоги и враждебные элементы, которые попытаются внести неверие и раскол в наши ряды. Надо учитывать то, что мы живём в пограничной области, куда относительно легче могут проникнуть отголоски буржуазной пропаганды с Запада”.

Обком партии принял 11 декабря 1950 г. специальное постановление о подготовке к празднованию Дня пограничника, в соответствии с которым отныне этот сугубо ведомственный праздник становился одним из главных для всех жителей области. Вслед за обкомом аналогичные постановления были приняты и райкомами партии. В рассчитанном на два месяца плане мероприятий, направленных на “повышение революционной бдительности”, предусматривалось, в частности, проведение лекций, докладов и бесед по следующим темам: “Кто и за что награждается медалью «За отличие в охране границы»”.

Какие же чувства и настроения порождали у калининградцев описанные выше условия жизни? Все эти запреты, проверки, пропуска вкупе с непрекращающейся ни на день борьбой с врагами (сначала – с немцами, затем со шпионами, диверсантами, лазутчиками империалистических государств) продуцировали тип психологии людей, находящихся в осаждённой крепости или на временно оккупированной территории противника. Такое самоощущение калининградцев неизбежно отражалось на их социальном поведении, порождало чувство неуверенности в завтрашнем дне, служило препятствием в адаптации переселенцев на новом месте жительства.

Обострённое чувство неуверенности стимулировалось и набиравшей силу с 1946 г. конфронтацией СССР с Западом. Начавшаяся “холодная война” означала нарастание внутри страны военного психоза. В Калининградской области эта тенденция не могла не приобрести гипертрофированные формы. Местные органы НКВД/МГБ, а также партийные комитеты тщательно отслеживали “настроения трудящихся”, готовили секретные обзоры и доклады, которые затем отправлялись для информации в Москву. Конечно, согласно этим докладам настроение у трудящихся всегда было “в основном здоровое”, чему приводились многочисленные примеры. Что же касается негативных моментов (каковые также были обязательным элементом всех подобных документов!), то вплоть до смерти Сталина на первом месте были неистребимые слухи о скорой войне.

Демонстрация на площади Победы. Калининград. 1 мая 1950 г.

Слухи о войне появились ещё во время первой вербовочной кампании осенью 1946 г., с которой началось массовое заселение Калининградской области. Об этом писали в МВД СССР начальники управлений внутренних дел из тех областей и республик страны, где проводилась вербовка переселенцев. В секретных донесениях отмечалось, что осуществлению Переселенческой акции в значительной мере мешают опасения людей из-за неопределённости статуса области, а в некоторых районах завербованные отказываются от переезда, “ссылаясь на сложную международную обстановку и из-за опасений скорого начала новой войны”»[70].