Чэн Цянь не интересовался новостями. Его никогда не волновали такие бессмысленные вещи, как соревнования с другими, потому что в них не было необходимости.

Когда он стал старше, его гордое сердце было испытано изрядной долей сомнений в себе и в результате сделалось еще более стойким. Теперь в глазах Чэн Цяня существовало лишь два типа совершенствующихся: те, кто не мог сравниться с ним сейчас, и те, кто не сможет сравниться с ним в будущем.

Спина Чэн Цяня болела так сильно, что ему больше не хотелось здесь задерживаться.

– Если тебе больше нечего сказать, то я ухожу, – небрежно сообщил он.

– Подожди, мы еще с тобой не закончили, – произнес Янь Чжэнмин, прежде чем повернуться к Хань Юаню. – Ты уже завершил свои ежедневные занятия с тридцатью деревянными амулетами?

Хань Юань замешкался.

Увидев его смятение, Янь Чжэнмин вскинул бровь.

– Тогда какое отношение это соревнование имеет к тебе? Приступай немедленно!

Хань Юань удрученно высунул язык и не осмелился сказать больше ни слова.

Глава их клана уже не был таким, как раньше. Он вырос из маленького тщеславного нарцисса и бездельника в тщеславного нарцисса, обладающего властью.

Пять лет назад, подвергшись унижению в лекционном зале, глава клана Янь принял, казалось бы, нелогичное решение, совершенно не заботясь об общественном мнении. Он упрямо настаивал на том, что клан Фуяо должен начать совершенствоваться через чтение священных текстов, сохраняя традицию тренировки Ци посредством вырезания заклинаний. Даже если им придется идти по чужим стопам и в спешке формировать свою истинную Ци, они все равно должны потратить дополнительное время на выполнение этих двух задач.

Янь Чжэнмин по этому поводу высказался слегка самоуничижительно: «Я дожил до своего возраста, но кроме лица, доставшегося мне в награду от родителей, у меня нет ничего, что имело бы какую-либо ценность. Какое право я имею менять тысячелетнюю традицию нашего клана? В любом случае, даже если в ней нет никакого смысла, это наследие, которое оставил нам наш учитель».

Эта последняя фраза тронула Чэн Цяня, заставив единственного человека, способного перечить словам главы клана, переметнуться на сторону врага.

Если у Ли Юня и была своя точка зрения, он ее не отстаивал и быстро согласился, что уж говорить о Хань Юане, у которого своей точки зрения не было вовсе. Таким образом, этот вопрос решился сам собой.

Последние пять лет доказали, что решение Янь Чжэнмина, казавшееся абсурдным, на самом деле было правильным.

После того, как они научились поглощать энергию, оказалось, что формирование истинной Ци – непростая задача.

Как только люди вступали на путь самосовершенствования, они каждые три года подвергались испытанию. Они переживали нечто вроде малого Небесного Бедствия, способного привести к ужасным последствиям тех, кто был недостаточно осторожен. В лучшем случае их последующее развитие могло застрять в одной точке на несколько лет. В худшем – их ждало отклонение Ци.

Этот бесконечный отбор был неотъемлемой частью жизни всякого человека, вступившего на путь самосовершенствования.

Мучунь чжэньжэнь никогда не призывал своих учеников формировать истинную Ци.

Если бы он не ушел из жизни так неожиданно, то скучные дни в Зале Проповедей, наполненные заучиванием заклинаний и священных текстов, продолжались бы еще много лет. Этот процесс был долгим и утомительным. Сразу увидеть результат не представлялось возможным. Но если ученики повторяли этот ритуал ежедневно, благодаря непрерывным усилиям их меридианы крепли.

Этот принцип был подобен поговорке «Заточка топора рубке дров не помеха» [23].

Таким образом, приступив к формированию истинной Ци при помощи древних методов, которыми пользовались другие люди, они прогрессировали намного быстрее, пусть это и не было сразу заметно. Поэтому, столкнувшись с Небесными Бедствиями, они должны были преодолеть их более уверенно, чем другие совершенствующиеся.

Но с дровами, выставленными прямо перед ними, сколько людей в мире захотят продолжать точить топор?

Отослав Хань Юаня, Янь Чжэнмин махнул Чэн Цяню рукой, призывая того следовать за собой.

Лужа, все еще сидевшая на корточках посреди двора, обрадовалась появлению дашисюна. Она смотрела на Янь Чжэнмина горящими глазами, как птица, которую долго держали в клетке.

Каждый раз, когда Янь Чжэнмин видел ее, у него возникало чувство, будто он смотрит на себя в прошлом. Его ни с того ни с сего начинало одолевать болезненное понимание: «Никто не познает милости своих родителей, пока не вырастит собственного ребенка». Шевельнув пальцами, он послал молнию, созданную его Ци, точно в заклинания под ногами Лужи. В безупречном круге образовалась брешь, через которую просочилась энергия, создав внутри небольшой вихрь.

Едва освободившись, девочка плюхнулась на землю. Она закачала головой и протяжно произнесла с неизвестно откуда взявшейся небрежностью:

– Мать моя женщина, ай-ай-ай-ай. Совсем измучили старушку!

Услышав это, Янь Чжэнмин замер. Увидев, что дело принимает дурной оборот, Лужа поспешно вскочила на ноги, вытерла лицо маленькими грязными ручками, которыми только что похлопывала себя по заду, и притворилась невинной, не обращая внимания на свой неряшливый внешний вид.

– Хе-хе, спасибо, дашисюн!

От каждого ее движения у Янь Чжэнмина непрерывно подергивался глаз. Наконец, не выдержав, он взмахнул рукавами и развернулся, чтобы уйти.

– Если она вырастет такой, как Тан Ваньцю, я вышвырну ее из нашего клана, несмотря ни на что.

– Не вырастет, – успокоил его Чэн Цянь. – Она все-таки дочь королевы демонов. Я слышал, что отпрыски рогоносцев обычно не слишком уродливы.

Янь Чжэнмин промолчал.

Его это ничуть не успокоило.

Открыв дверь в свою комнату, он холодно кивнул Чэн Цяню, приглашая его войти. Чэн Цянь замешкался. Даже несмотря на то, что аромат в комнате Янь Чжэнмина стал намного мягче после ухода Юй-эр, Чэн Цянь все еще не мог удержаться от чихания.

Он потер нос, глядя на цветы на столе, всегда остававшиеся живыми благодаря заклинаниям, и на мгновение восхитился глубоко укоренившейся утонченностью главы своего клана. Он втайне вздохнул и почувствовал, что сейчас его выведут на чистую воду.

Чжэши поднялся на ноги.

– Глава клана.

– Тебе здесь делать нечего, можешь идти. Завтра, когда закончится лекция, скажи Сюэцину, пусть придет ко мне. Мне нужно, чтобы он кое-что сделал.

Чжэши послушно вышел из комнаты. Янь Чжэнмин закрыл за собой дверь, скрестил руки на груди и прислонился спиной к косяку. Обращаясь к Чэн Цяню, он произнес:

– Раздевайся.

Чэн Цянь застыл на месте.

– Поторопись, – бесстрастно добавил Янь Чжэнмин. – Ты ждешь, что я тебя раздену?

– Я не…

Видя, что он не хочет по-хорошему, Янь Чжэнмин нетерпеливо шагнул вперед, собираясь исполнить свою угрозу и «казнить его без суда».

Под таким напором Чэн Цяню оставалось только нехотя начать раздеваться.

– Дашисюн, я не мылся три дня. Ты не боишься осквернить свой взгляд? – попытался он вызвать у Янь Чжэнмина отвращение.

Удивительно, но Янь Чжэнмин не поддался на уловку. Он протянул руку, чтобы стянуть одежду, которую Чэн Цянь так не хотел снимать, и увидел синяк, простиравшийся от левого плеча до правого бока. Он был почти черным, лопнувшие кровеносные сосуды расползлись как паутина. В сочетании с бледной кожей это создавало поистине ужасное зрелище.

Кроме этого, на теле Чэн Цяня было множество глубоких и мелких ран. Некоторые из них имели более темный цвет, в то время как другие, казалось, скоро исчезнут. Умение поглощать Ци вовсе не означало, что они могли полностью избавиться от оков материального и забыть о слабостях физического тела. Но, после того как они начали свой путь к самосовершенствованию, их разум и кости полностью очистились [24]. В отличие от обычных людей, их было не так легко ранить, к тому же раны почти не оставляли шрамов. За исключением тех, что еще не успели затянуться.

Едва взглянув на него, Янь Чжэнмин тут же отвел глаза.

Ему казалось, что его самого безжалостно избили. Сердце болело так сильно, что готово было вот-вот разорваться. Даже его собственная спина начала пульсировать от боли.

Бессмысленный гнев на Чэн Цяня вскипел внутри Янь Чжэнмина. Его грудь несколько раз поднялась и опустилась, прежде чем он с трудом заставил себя успокоиться.

– Ложись на кровать, – наконец произнес Янь Чжэнмин. Не сумев сдержаться, он обиженно добавил: – Если бы ты, негодяй, был на два года младше, я бы избил тебя так, что даже учитель не узнал бы.

Чэн Цянь несколько раз безуспешно попытался повернуть голову, но вскоре сдался и послушно лег на живот, позволяя своему дашисюну применить лекарство. Он все еще пытался объяснить:

– Ты про ушибы? Они всегда кажутся большими, но на самом деле я в поря… ай!

– В порядке? – Голос Янь Чжэнмина сделался холодным.

Чэн Цянь не осмеливался злить его еще больше, поэтому просто зарылся лицом в одеяло и сосредоточился на том, чтобы стерпеть боль.

Боевая ваджра, естественно, обладала убийственной божественной энергией. Если бы ее владелец не был настолько некомпетентным, неспособным извлечь даже десятую часть своей силы, эта штука могла бы разрушить все внутренности Чэн Цяня одним ударом.

Ругательства вертелись на языке Янь Чжэнмина, но, когда они уже собирались слететь с его губ, он не смог издать ни единого звука. После стольких переживаний лишенное сочувствия сердце Янь Чжэнмина наконец-то вновь ожило.

Нынешний Янь Чжэнмин с его по-настоящему чувствительной душой точно знал, как Чэн Цянь заработал каждую из своих ран.

Теперь же, оглядываясь назад, он понимал, что ненависти и обид было недостаточно. Янь Чжэнмин не мог отрицать, что Чэн Цянь, будучи самым юным из них, подтолкнул его к переменам.

Чэн Цянь никогда не критиковал своего главу. Его позиция всегда была неизменна: если ты можешь это сделать, сделай это сам. Если не можешь – я сделаю это за тебя, даже если мое тело будет разрушено, а кости раздроблены.

Каждая рана на теле Чэн Цяня была пощечиной Янь Чжэнмину. Из-за этого он не осмеливался позволить себе ни минуты отдыха.

В самые трудные времена Янь Чжэнмин ночами не смыкал глаз, потому что видел Чэн Цяня в своих кошмарах.

От теплых простыней Янь Чжэнмина исходил успокаивающий аромат, согревающий, проникающий в тело. Последние несколько дней Чэн Цянь провел в ожидании подходящего момента, чтобы сорвать чернопарусник, так что теперь он был совершенно измотан. После того как он лег, ему не хотелось шевелиться.

Закончив обрабатывать раны, Янь Чжэнмин посмотрел на тонкую талию юноши и не мог не подумать: «На моей шее висит печать главы клана, но есть ведь еще Ли Юнь, и даже Хань Юань старше тебя, так почему бы тебе просто не быть как Лужа, оставаясь блаженно беспечным? Почему ты так себя истязаешь? Почему нельзя полагаться на своих шисюнов чуть больше?»

И все же, хотя он мог бы сказать эти слова кому угодно, он не мог сказать их Чэн Цяню, чья усталость сделалась очевидной, стоило только ему расслабиться.

Несмотря на то, что все эти годы они были друг для друга опорой, Янь Чжэнмину казалось слащавым даже слово «спасибо», что уж говорить о таких поучительных речах.

Пережив внутреннее смятение, он лишь твердо произнес:

– Чжоу Ханьчжэн вернулся, но он не останется надолго. Несмотря ни на что, ты должен стерпеть это и ни в коем случае не высовываться, слышишь меня?

Чэн Цянь что-то сонно пробормотал в ответ, явно пропустив чужие слова мимо ушей.

Янь Чжэнмин посмотрел вниз и понял, что глаза маленького негодяя закрылись. Голова Чэн Цяня была слегка повернута в сторону, ресницы едва заметно подрагивали. Под глазами у него залегли тени. Даже оставшийся в нем дух ребячества был подавлен усталостью.

Янь Чжэнмин вздохнул, собрал свои лекарства и, не издав ни звука, распустил волосы Чэн Цяня. Подняв его одежду и накрыв юношу тонким одеялом, глава клана отошел в сторону, намереваясь посидеть в тишине и помедитировать.

Но, проведя так некоторое время, Янь Чжэнмин, все-таки, не удержался. Ему казалось, что, если он не задаст этот важный вопрос, он вообще не сможет спокойно медитировать. Поднявшись, он подошел к постели, чтобы толкнуть Чэн Цяня.

– Эй, ты действительно не мылся три дня?

Затылок Чэн Цяня красноречиво демонстрировал желание убивать.

Нрав Янь Чжэнмина уже давно перестал быть таким беспокойным, как во времена их жизни на горе Фуяо. Использование медитации в качестве замены сна было для него обычным делом. Но именно в этот день, перед рассветом, его разум внезапно встревожился, и он открыл глаза.

Краски ночи еще не исчезли с неба, когда Чэн Цянь ушел. С того самого дня, как Янь Чжэнмин познакомился с ним, Чэн Цянь никогда не спал до восхода солнца. Простыни еще не успели остыть.

Янь Чжэнмин какое-то время сидел молча, сосредоточившись на попытках обдумать все произошедшее. Казалось, он еще не сталкивался ни с какими испытаниями, но все равно не мог успокоиться, несмотря ни на что… будто что-то вот-вот должно было произойти.

Взмахом руки он зажег лампы, несколько раз прошелся по комнате и достал из-под абажура три медные монеты.

Гадать Янь Чжэнмин не умел. Он видел, как его учитель делал это раньше, но всякий раз, когда он пытался спросить об этом, Хань Мучунь отказывался учить его, говоря лишь: «Предвидение будущего – это кульминация Дао и начало невежества [25]. Это недостойная практика, нет никакой необходимости тебе знать о ней».

Неужели на острове Цинлун должно было произойти что-то важное?

Три медные монеты заплясали между его ловкими пальцами. Повертев их пару мгновений, Янь Чжэнмин очистил свой разум и сел, приготовившись молча читать «Канон чистоты и покоя».

Как и следовало ожидать, Чжоу Ханьчжэн был предвестником несчастья. Его возвращение не сулило ничего хорошего.

Информация, добытая Хань Юанем, вскоре подтвердилась. Через день в лекционном зале объявили о проведении большого соревнования. Таинственный и так редко появляющийся левый защитник и правый защитник с лицом сборщика долгов также прибыли сюда. Участвовать в состязаниях предписывалось всем, кто мог поглощать Ци. Те, кто не хотел сражаться, могли попросту сдаться и признать поражение, в противном случае все они должны были выйти на бой. Победители могли удостоиться чести войти во внутренние залы острова Цинлун, читать древние записи и слушать лекции старших учеников.

Пока сверху излагались бесконечные правила, Чэн Цянь сидел на земле, не поднимая головы, и вырезал заклинание на деревянной дощечке размером с ладонь.

Янь Чжэнмин бросил на него быстрый взгляд и между делом объяснил Хань Юаню:

– Это «Марионетка». Она может отвести беду от того, кто ее носит. Это одно из семи великих видимых заклинаний, оно довольно известно. Всего здесь тысяча восемьсот восемь резных штрихов, каждый из которых взаимосвязан с другими. Штрихи никогда не должны прерываться, ошибки недопустимы… Смотри, один маленький промах – и все усилия насмарку.

Казалось, что-то задело кончик ножа Чэн Цяня, его духовная энергия внезапно вырвалась наружу. Хань Юань почувствовал, как в лицо ему ударила холодная влага, быстро рассеявшаяся в воздухе. Его глаза расширились от изумления.

Янь Чжэнмин лениво наклонился, похлопал Чэн Цяня по плечу и, горестно вздохнув, сказал:

– Ты научился поглощать Ци шесть-семь лет назад, но уже осмелился взяться за семь великих заклинаний. Ты действительно слишком требователен к себе, Тунцянь.

Отложив в сторону испорченную деревянную дощечку и нож, Чэн Цянь сел неподвижно, регулируя дыхание [26].

Янь Чжэнмин продолжил объяснение.

– Ошибки в резьбе могут быть вызваны либо недостатком практики, либо нехваткой энергии… Что касается твоего третьего шисюна, у него как раз закончились силы. Тунцянь, почему ты вдруг решил вырезать это заклинание?

– Я просто хотел попробовать, – небрежно сказал Чэн Цянь.

Довольно скоро Янь Чжэнмин понял, почему.

Пока все возбужденно обсуждали большое соревнование, Янь Чжэнмин провожал Сюэцина в порт.

– Возвращайся, как только сможешь, – наставлял его Янь Чжэнмин. – Сперва отправляйся на гору Фуяо, а потом домой. Если возникнут непредвиденные расходы, можешь воспользоваться моими средствами.

За прошедшие годы Сюэцин превратился в молодого человека и теперь выглядел более зрело. Он записал каждый пункт и утвердительно кивнул.

– Вот и все. Ты можешь идти.

– Сюэцин-гэ, подожди!

Пока они разговаривали, к ним галопом подскакал летающий конь. Прежде чем он успел остановиться, Чэн Цянь уже спрыгнул с его спины. Вид у юноши был растрепанный: вероятно, пока он спешил сюда, его со всех сторон обдувал морской ветер. Когда он приземлился, его дыхание слегка сбивалось.

Сюэцин всегда был нежным и добрым и не любил много говорить. Когда он был моложе, он ухаживал за Чэн Цянем внимательно и дотошно. В отличие от Янь Чжэнмина, дашисюна, часто забывающего о своих обязанностях, Сюэцин стал для Чэн Цяня настоящим старшим братом, на которого можно положиться, и их отношения всегда были теплыми.

Сюэцин улыбнулся ему.

– Я скоро вернусь, так что третий шишу должен хорошо заботиться о себе.

– Н-ну, конечно, я понял. – Чэн Цянь кивнул и достал из-за пазухи маленький парчовый мешочек, который передал Сюэцину. – Я думал, что не успею. Носи это с собой, будь осторожен в пути.

Янь Чжэнмин, оставшийся в стороне, спросил:

– Что это за вещь, которую ты спешил доставить в такую даль?

Сюэцин открыл мешочек и обнаружил внутри маленькую деревянную дощечку. Когда он вытащил ее, чтобы рассмотреть поближе, Янь Чжэнмин застыл. Это был законченный амулет «Марионетки».

Чэн Цянь сказал слегка смущенно:

– Моей энергии недостаточно, поэтому я потерпел множество неудач. После стольких дней я наконец с боем завершил его. Держи это при себе, но даже с ним оставайся осторожным. Поскольку это мое творение, если ты встретишь кого-то, чей уровень будет выше, чем у меня, оно снова превратится в бесполезный кусок дерева.

Сюэцин поспешно произнес:

– Да, большое спасибо, третий шишу.

Сердце Янь Чжэнмина наполнилось необычным чувством неудовлетворенности. Он подумал: «А я ничего не получил. Я столько сил потратил, чтобы вырастить этого мелкого неблагодарного негодяя, но он даже свистка для меня не вырезал. “Марионетку”, над которой так усердно трудился, он отдал кому-то другому, как нелепо!»

Но он был уважаемым главой клана и не мог позволить себе ссориться со своим шиди и слугой средь бела дня. Состроив серьезное лицо, Янь Чжэнмин торжественно наказал Сюэцину возвращаться как можно скорее. Проводив его, он даже не удостоил Чэн Цяня взглядом, прежде чем сердито развернуться и уйти.

Но он едва успел сделать два шага, когда понял, что Чэн Цянь все еще смотрит вслед уходящей лодке. Мысли его были неясны, он даже не заметил гнев Янь Чжэнмина. Поэтому глава клана Янь специально вернулся, чтобы подождать его. Только когда Чэн Цянь, наконец, с тяжелым сердцем повернулся, Янь Чжэнмин начал действовать. Он громко хмыкнул, чтобы Чэн Цянь услышал, а после развернулся и зашагал прочь под озадаченным взглядом своего шиди.

Чэн Цянь быстро огляделся и понял, что вокруг никого больше нет, а значит, хмыканье Янь Чжэнмина было обращено к нему.

Он в замешательстве спросил:

– Дашисюн, что с тобой?

Янь Чжэнмин проигнорировал его, беззаботно продолжив свой путь. Чэн Цянь понятия не имел, какая вожжа попала ему под хвост, поэтому просто оставил дашисюна в покое, намереваясь позволить ему пойти туда, где он мог бы остыть. Вспыльчивость главы клана была неискоренима. Таким образом, чтобы не быть превращенным в слугу, расчесывающего волосы дашисюна, Чэн Цянь мог только пойти за ним.

Они шли друг за другом, оставив летающую лошадь позади.

Неловкость длилась до тех пор, пока они не вернулись в свое жилище. В конце концов Чэн Цяня перестало волновать, что именно задело дашисюна, и он мог лишь беспомощно следовать за ним.

Дойдя до комнаты, Янь Чжэнмин с силой захлопнул дверь, оставив Чэн Цяня снаружи.

Лужа, скучавшая во дворе в компании «Канона чистоты и покоя», даже не удивилась этому, казалось бы, странному зрелищу. Обычно, когда дашисюн находился рядом со вторым шисюном, они оба выглядели вполне достойно и казались наиболее похожими на обычных взрослых. Четвертый шисюн был ненамного лучше нее, поэтому он редко осмеливался перечить Янь Чжэнмину. И только третий шисюн, с лицом, будто бы говорившим: «Я ничего не сделал», был способен разозлить дашисюна настолько, что тот терял всякое самообладание.

Лужа тихо напевала какую-то мелодию.

– И-йя, посмотри, какой грех совершила маленькая милашка [27].

Чэн Цянь подошел к девочке, погладил ее по голове и наклонился, чтобы нарисовать круг заклинаний возле ее ног. Он мягко сказал:

– Он рассеется после того, как ты прочитаешь канон тридцать раз. Веди себя хорошо и перестань отвлекаться. Даже «маленькая милашка» тебя не спасет.

Лужа почувствовала себя так, словно сама себе вырыла яму.

Чэн Цянь неторопливо вернулся в свою комнату. Как только он открыл дверь, его слабая улыбка тут же исчезла. Юноша резко обернулся, чтобы окинуть взглядом двор, но там не было никого, кроме Лужи, бормотавшей священные тексты себе под нос.

Чэн Цянь поколебался, положил руку на деревянный меч, висевший у него на поясе, и осторожно вошел, притворив за собой дверь. Кто-то пробрался в его комнату и оставил там какой-то предмет.

Этим предметом оказался меч. Не деревянный – настоящий.

Его блеск был так глубок, словно в оружии обитала живая душа.