Хань Юань небрежно относился к собственному прогрессу, но он был очень уверен в своих шисюнах. Стоило ему услышать, что даже люди уровня Чжан Дасэня ценятся так высоко, как он тут же решил, что кто-то из клана Фуяо обязательно должен стать победителем. Хань Юань, неспособный спокойно сидеть на месте, подумал: «Я мог бы узнать кое-что об учениках острова, чтобы потом шисюны взяли быка за рога».

Ученики, что сопровождали владыку острова, тоже носили белое. Но, в отличие от одеяний старейшин и защитников, их одежды были очень простыми. Если смотреть издалека, казалось, что они пребывают в глубоком трауре [34]. Они были так заметны, что Хань Юаню даже не пришлось прилагать усилий, чтобы их выследить.

Ученики, собравшиеся вокруг владыки острова, шли абсолютно беззвучно. Вероятно, дело было в строгости внутренних правил. Никто не говорил друг другу ни слова. Каждый из них казался таким безразличным, будто бы видел мир смертных насквозь. На их лицах не было ни намека на радость. Они молча прошли сквозь толпу, повернувшись спиной к суете, демонстрируя холодность, спокойствие и отчужденность.

Хань Юань знал, что владыка острова силен, поэтому не осмеливался подходить слишком близко. Он забрался на высокое дерево, стоявшее в отдалении, и, прикрыв глаза от яркого солнца, принялся смотреть на людей.

Едва добравшись до середины горного склона, все они одновременно остановились. Несколько учеников принесли небольшой паланкин и с почтением предложили владыке острова сесть в него.

Эта сцена почему-то показалась Хань Юаню очень знакомой. Он тут же вспомнил своего дашисюна. Когда они жили на горе Фуяо, Янь Чжэнмин ни за что бы не встал, если бы мог сидеть, не сел, если бы мог лежать, и его всегда приходилось везти в Зал Проповедей в паланкине. На мгновение Хань Юаня охватило чувство близости, и его настроение заметно улучшилось. Он подумал: «Владыка острова достиг такого почтенного возраста, но почему он ведет себя точно так же, как наш глава в юности?»

В этот момент владыка острова Цинлун, казалось, что-то заметил и резко обернулся. Он посмотрел на укрытие Хань Юаня и встретился с ним взглядом. Хань Юань чуть не упал с дерева. Он почувствовал себя безмерно виноватым.

Но владыка острова, похоже, знал, кто он такой. На его печальном лице появилась улыбка, но даже теперь морщинки между его бровей не исчезли, и эта улыбка казалась вымученной. Владыка острова помахал ему издали, как бы веля Хань Юаню перестать следить за ним и поспешить назад.

Ученики неподвижно стояли по обе стороны от паланкина, ожидая, пока их глава устроится, прежде чем поднять его. Когда все приготовления были завершены, группа людей превратилась в белое пятно и исчезла в мгновение ока.

Хань Юань так и остался сидеть на дереве, вытаращив глаза. Это событие ошеломило его, вызвав в сердце невыразимое чувство благоговения и восхищения. Он с уверенностью пробормотал себе под нос:

– О небеса, я, вероятно, никогда в жизни не достигну такого уровня. Сколько же лет он провел в уединении?

Прежде чем Хань Юань закончил говорить, над самым его ухом вдруг раздался тихий смех. Вздрогнув, он схватил несколько кедровых орешков и воскликнул:

– Кто это смеется?

Листья позади него едва слышно зашуршали. Хань Юань резко обернулся. Орешки из его руки тут же исчезли в густой листве, и все стихло.

Хань Юань осторожно высунул голову, чтобы посмотреть, но в следующее мгновение у него перед глазами вдруг потемнело, и он свалился с дерева.

К тому моменту, когда Хань Юань пришел в себя, шумная толпа, затопившая остров Цинлун, уже рассеялась. В висках у него стучало, пока он ошеломленно оглядывался вокруг. Юноша не мог вспомнить, как он умудрился заснуть в подобном месте.

Хань Юань потянулся и зевнул так широко, что, казалось, его голова вот-вот разорвется надвое. Все еще одурманенный сном, он заставил себя встать и пойти домой, чувствуя, будто забыл что-то важное.

Когда он вернулся в их маленький дворик, то увидел Лужу, сидевшую на гребне стены, и Ли Юня, что прислонился спиной к двери. Оба они с восхищенным вниманием наблюдали за тем, как Чэн Цянь и Янь Чжэнмин обмениваются ударами.

– А ты куда ходил? – махнул ему рукой Ли Юнь. – Поторопись, ты чуть не пропустил кое-что интересное.

Это был обычный тренировочный бой между соучениками, так что, естественно, они не стали бы рисковать своими жизнями. Чэн Цянь и Янь Чжэнмин держали в руках старые деревянные мечи с тупыми лезвиями, поверхность которых была покрыта вмятинами. Неясно, были ли вмятины результатом нашествия термитов, или мечи прогрызла Лужа, когда у нее резались зубы. Но эти двое выглядели так, словно размахивали потрепанными факелами. Однако, каким бы убогим ни было оружие в их руках, приемы, которые они демонстрировали, убогими вовсе не выглядели. Удары были настолько быстрыми, что за ними едва удавалось уследить.

Поначалу никто из них не использовал Ци и не применял никаких других техник, кроме тех, что составляли стили владения деревянным мечом Фуяо. За одно мгновение они обменялись более чем десятью ударами.

Углубившись в искусство фехтования, можно было лучше понять, какой богатой и удивительной была эта серия приемов.

Поверхностно эти техники мог освоить каждый ученик. Но никто и за целую жизнь тренировок не осмелился бы сказать, что познал их полностью.

Лужа с завистью смотрела на юношей.

– Второй шисюн, когда же я научусь владеть мечом?

Не отрывая взгляда от тренирующихся, Ли Юнь небрежно ответил:

– Когда станешь выше меча, дашисюн будет учить тебя.

Лужа вскочила на ноги, балансируя на гребне стены, и вскинула руки, изо всех сил стараясь вытянуться, словно желала немедленно вырасти такой же высокой, как дом. Стоя так, она спросила:

– Зачем учиться у дашисюна? Почему бы не поучиться у третьего шисюна?

Ли Юнь улыбнулся.

– Твой дашисюн – истинный мастер клинка, вошедший в Дао через меч. А вот мастерство нашего третьего шисюна было отточено в борьбе и бесконечных драках, так что его нельзя считать чистым искусством клинка. Энергия зла слишком сильна; если ты будешь учиться у него, то определенно вырастешь злобным демоном, яростно атакующим всех вокруг.

Прежде чем он договорил, с поля боя хлынула холодная Ци меча, направленная ему прямо в лицо. Ли Юнь поспешно вскочил на стену, присоединившись к Луже, и цокнул языком.

– Даже не позволяет людям говорить. Видишь, сяо шимэй? Его техника опирается на стили владения деревянным мечом Фуяо, но то, что воплощено в ней как воля меча, – это «Меч прилива». Столь холодный метод совершенствования не подходит для хрупких девушек вроде тебя. В будущем тебя от этого понос прохватит.

Лужа была сбита с толку. Какое-то мгновение она не могла понять, как обучение владению мечом может быть связано с «поносом».

Слова Ли Юня были настолько грубыми, что даже Янь Чжэнмин, обычно считавший себя выше подобного, не мог больше его слушать. Не в силах сдерживаться, он предупредил:

– Ли Юнь!

Ли Юнь хихикнул и потрепал девочку по голове.

Чэн Цянь был еще более рассеян, чем сидящая на стене растерянная Лужа, поэтому не за разговором Ли Юня и Янь Чжэнмина. Но когда он услышал, что Ли Юнь упомянул технику прилива, он внезапно сказал:

– Сяо шимэй, я покажу тебе, что такое «Меч прилива». Держись, дашисюн!

С этими словами Чэн Цянь внезапно изменил направление удара. Первое движение «Полета птицы Пэн» безупречно перетекло в движение «Большие волны омывают песок». Вихрь, поднятый мечом, принес холод, вызывающий дрожь. Луже показалось, будто весь двор захлестнуло могучими волнами, и со всех деревьев опали листья. Там, где всколыхнула воздух воля меча, образовались мелкие капельки воды, даже на стене, где сидели юноша с девочкой. Ли Юнь вынужден был создать печать, образующую перед ними невидимый барьер, чтобы вырвавшаяся сила не причинила им вреда.

Волна удара задела заколку в волосах Янь Чжэнмина, и та мгновенно сломалась, но юноша остался спокойным. Мягкая и сдержанная Ци его деревянного клинка выплеснулась наружу, но не рассеялась, как агрессивная атака Чэн Цяня, а уверенно обвилась вокруг оружия и тела Янь Чжэнмина, рассекая море твердым и неподвижным лезвием.

Глаза Чэн Цяня загорелись:

– Дашисюн, ты достиг стадии слияния?

Стадия совершенствования, называемая слиянием, означала способность распространять свою истинную Ци по всему телу и вливать свое восприятие в меч. Только те, кто достиг слияния и мог свободно контролировать свою истинную Ци, способны были продвинуться дальше и стать единым целым со своим клинком. Они могли даже путешествовать, летая на своих мечах.

Если так посмотреть, Янь Чжэнмин, возможно, действительно достиг уровня полета на мече.

В следующее мгновение удары столкнулись в воздухе. Потрепанные деревянные клинки не могли выдержать такую силу – они оба одновременно сломались. Воля меча Чэн Цяня мгновенно рассеялась. Поймав сломанную половину своего оружия, он криво улыбнулся.

– Кажется, мне следует добавить еще пару часов к моим тренировкам, иначе я отстану от тебя.

Чэн Цянь редко улыбался. По мере того как он рос, сильные эмоции исчезали с его лица, придавая ему вид деликатного человека, нечасто демонстрирующего свои чувства. Но сейчас взгляд его был чист и светел, как у самого обычного подростка.

У Чэн Цяня всегда были прекрасные черты лица, что становилось все более заметно по мере его взросления. Если бы он не ступил на холодный путь самосовершенствования, простые люди разбрасывали бы на его пути цветы и фрукты [35].

На мгновение Янь Чжэнмин замер, и странное чувство вдруг шевельнулось в его сердце. Повинуясь инстинкту, он взмахнул сломанным мечом, очертив полукруг и позволив деревянному клинку направить чистую Ци внутри него. Порыв Ци меча вырвался наружу, теплый и нежный, почти неосязаемый.

На гребне стены удивленно вскрикнула Лужа. Ци меча прошла мимо нее, зацепив юбку, но не оставив на мягкой ткани никакого следа, упала на пожухлую зелень. Под завороженными взглядами увядшие стебли вновь обрели зеленый цвет. Травинки всколыхнулись, и все увидели, как распустился маленький и хрупкий желтый цветок.

Хань Юань и Лужа удивленно уставились на него. Хань Юань спросил:

– Дашисюн, что это за движение? Я впервые вижу, как от удара меча расцветают цветы!

Янь Чжэнмин стал гораздо более зрелым, но наедине со своими близкими он все еще не мог избавиться от привычки хвастаться. Услышав эти слова, он сверкнул глазами. Повинуясь прихоти, он протянул руку, и увядшая трава мгновенно разрослась кустом диких роз, широко раскинувшим длинные ветви, усеянные разноцветными цветами разного размера. Они поднялись по стене и перевесились через нее, будто ветви красного абрикоса [36].

Янь Чжэнмин удовлетворенно поддернул рукава и загадочно улыбнулся:

– Это движение из пятого стиля, «Возвращение к истокам». Оно называется «Для засохшего дерева настала весна».

Ли Юнь увидел, что он вновь собрался покрасоваться [37], и беспомощно потер лоб. Лужа и Хань Юань слишком хорошо знали эту ситуацию и сразу же разразились аплодисментами.

Чэн Цянь был единственным, кто отказался как-либо похвалить главу клана. Бросив беглый взгляд на цветы, он безжалостно прокомментировал:

– О, так это и есть то движение. Неудивительно, что раньше ты вел себя так странно: не нападал, не защищался. Мне было интересно, для чего нужен этот прием. Так он, оказывается, для того, чтобы после боя расцвели цветы!

– Какую чепуху ты несешь. – Янь Чжэнмин все еще пребывал во власти снизошедшего на него озарения, поэтому его тон, казалось, был намного мягче, чем обычно. Он указал на Чэн Цяня и произнес: – Причеши меня.

Схватив Лужу за одежду, Ли Юнь стащил ее со стены и сказал:

– Если ты успеешь десять раз прочитать «Канон чистоты и покоя» до захода солнца, я покажу тебе первые движения фехтовальной техники нашего клана.

Услышав это, Лужа пришла в крайнее возбуждение. Первые движения тоже были частью искусства владения мечом! Она тут же побежала за своим свитком.

Вот только ее шисюны знали, что за чушь эти «первые движения». Поэтому, едва сдерживая смех, юноши гадали, будет ли их маленькая шимэй плакать от гнева, когда узнает, что это всего лишь возглас: «Укрепляй здоровье и тело, чтобы достичь бессмертия!»

Хань Юань уселся у входа во двор и приступил к своей ежедневной работе по созданию тридцати деревянных амулетов. Ли Юнь взял книгу, намереваясь сделать записи и зарисовки. Чэн Цянь дергал… то есть расчесывал волосы главы клана. Сам глава клана Фуяо страдал от последствий своего опрометчивого решения. Кожа его головы почти онемела от усилий этого неуклюжего сопляка.

Последние лучи заходящего солнца окутали холмы острова Цинлун. Веки Янь Чжэнмина опустились, и он подумал, что, если в будущем их дни на горе Фуяо окажутся такими же радостными, вечное их повторение будет желаннее самого бессмертия.

Янь Чжэнмин вдруг заскучал по горе Фуяо. Он не хотел, чтобы их клан становился слишком известным. Не было никакой необходимости делать его похожим на остров Цинлун, ежедневно заполненный таким количеством людей. Пока они могли оберегать плоды тяжелых трудов своих предков, а люди не смотрели на них свысока, этого было вполне достаточно

В будущем, когда они подрастут, они тоже смогут взять себе учеников. Он мог бы превратить Зал Неизвестности в место, где они будут принимать посвящение и получать наказания за проступки. Если кто-то из учеников причинит кому-нибудь вред, он сможет послать непоколебимого Тунцяня разобраться с ними.

Когда Янь Чжэнмин подумал об этом, он сказал вслух:

– В будущем, когда мы вернемся на гору Фуяо, когда возьмем собственных учеников… Мы тоже сможем раз в год проводить большое соревнование. Тот, чей ученик проиграет, должен будет мыть посуду вместе со своими воспитанниками… Ой, Тунцянь! Ты пытаешься сделать меня лысым?

Чэн Цянь держал во рту деревянный гребень, поэтому его ответ прозвучал неразборчиво:

– Ты уже давно должен был облысеть.

Хань Юань ткнул пальцем в амулет, который не смог закончить из-за того, что отвлекся, и беззаботно спросил:

– Эй, сяо шисюн, ты готов к завтрашнему первому раунду? Как ты думаешь, сколько времени тебе потребуется, чтобы победить?

Прежде чем Чэн Цянь успел ответить, его удивленно перебил Янь Чжэнмин.

– Что, первый раунд уже завтра? Тунцянь, почему ты не сказал об этом раньше? Зайди ко мне позже и выбери хороший меч. Большое соревнование – не то же самое, что обычные бои. Что бы там ни было, ты не можешь выйти на бой с деревянным мечом, слышишь?

Чэн Цянь издал в ответ неопределенный звук. Все еще держа в руке прядь чужих волос, он бесцеремонно спросил:

– Как ты думаешь, должен ли я сражаться до конца и победить?

Длинные брови Янь Чжэнмина взлетели вверх. Казалось, Чэн Цянь стал еще безрассуднее. Эти слова натолкнули главу клана на мысль, что его шиди ни во что не ставит сильнейших мастеров Поднебесной, поэтому Янь Чжэнмин не мог не напомнить ему о его месте.

– Если я скажу «да», ты действительно сможешь стереть с лица земли весь лекционный зал и встать на вершине острова Цинлун?

Чэн Цянь слегка улыбнулся.

– Возможно, я и не смогу победить, но, если ты чувствуешь, что тебе это необходимо, я не пожалею сил и все для этого сделаю.

Чэн Цянь редко говорил «не пожалею сил», а потому, произнесенные вслух, эти слова весили гораздо больше. Чэн Цянь был не из тех, кто давал пустые обещания. И если он сказал, что «не пожалеет сил», значит, действительно будет бороться до последнего вздоха.

Янь Чжэнмин не сразу смог описать собственные эмоции. Он мысленно вздохнул, чувствуя, что никакая забота о Чэн Цяне не будет чрезмерной. Он тут же простил ему даже боль от того, что Чэн Цянь выдергивал у него пряди волос.

Янь Чжэнмин тихо произнес:

– Сяо Цянь…

– Угу, я закончил.

Ли Юнь поднял глаза, чтобы взглянуть на результат, и тут же поперхнулся собственной слюной, закашлявшись так, что в конце концов начал задыхаться, словно готовясь вот-вот умереть. Хань Юань уже давно закрыл глаза, не в силах наблюдать это зрелище.

Лужа вернулась обратно – свитки со священными текстами в ее руках постукивали от быстрого движения – и встретилась с новым образом главы клана. Она оцепенела, открыв рот, и ошарашенно уставилась на Янь Чжэнмина. По обеим сторонам головы дашисюна Чэн Цянь симметрично прикрепил по цветку. Казалось, что на голове Янь Чжэнмина выросло два цветочных уха. Дашисюну оставалось только надеть лиловые юбки, и он мог бы немедленно отправиться сватать.

Через мгновение во дворе послышался гневный вопль:

– Чэн! Цянь!

Этот маленький негодяй не заслуживал никакой заботы! Что толку было его растить?

Чэн Цянь быстро пересек двор и направился прямиком в свою комнату, собираясь захлопнуть дверь перед носом своего дашисюна. Но именно в этот момент звон колокола и барабанный бой всколыхнули сумерки острова Цинлун.

Колокол звонил непрестанно, а барабан звучал так отрывисто, что казалось, будто каждый его удар отдается в сердце.

Улыбка на лице Чэн Цяня застыла, полузакрытая дверь застряла на полпути.

– Что случилось?

Ли Юнь поднялся на ноги, его лицо посерьезнело. Он нахмурился.

– Если я правильно помню, колокол – это предупреждение, а барабан – призыв для учеников острова собраться и отогнать врагов. Кто-то мог осмелиться вторгнуться на остров Цинлун?

– Лужа, иди сюда, не убегай! – крикнул Янь Чжэнмин девочке, уже собравшейся выглянуть за ворота. – Я пошлю кого-нибудь поспрашивать снаружи. Чжэши…

Прежде чем он успел договорить, дверь во двор резко распахнулась. Чжэши, тяжело дыша, шел вслед за кем-то.

– Подожди! Чжэньжэнь, ты…

Все собравшиеся во дворе одновременно повернулись ко входу. Там с бесстрастным лицом стояла Тан Ваньцю.

Без предисловий она сказала:

– Идемте со мной.

Янь Чжэнмин вышел вперед и спросил:

– Чжэньжэнь, что случилось на острове? Куда вы нас ведете?

У Тан Ваньцю никогда не хватало терпения объяснять, поэтому она повернулась и молча подхватила Лужу. Она подняла громко вскрикнувшую девочку, как маленький сверток, и быстро зашагала вперед.

– Не мешкайте!

Всему клану Фуяо ничего не оставалось, кроме как пойти за ней.

Чэн Цянь уже собрался уходить, но вдруг что-то вспомнил и обернулся, взмахнув рукой. Замок на двери шкафа мгновенно открылся. Шуанжэнь вылетел из дома и лег в его ладонь.