Пять дней после взятия города прошли для генерала ди Борго в суете решения задач, совершенно непривычных для молодого военного. Но жизненно важных в ситуации, когда в городе нет бургомистра. А прежние чиновники либо сбежали вместе с оккупантами, либо попрятались по домам в ожидании визита солдат, желающих отвести их на суд скорый и беспощадный.

Полиции – нет, а значит, порядок на улицах должна обеспечивать армия. Но это-то несложно и, в общем, привычно. А вот что делать с водой в отсутствие водовозов? С закрытыми лавками и магазинами, с рынком, на который никто не везет товары?

С золотарями, в конце концов?! С теми самыми, кого всю жизнь считал самой презренной публикой, и без кого, как выяснилось, город просто не может жить. Задыхается в самом прямом и непосредственном смысле.

А ведь все они работали и во время оккупации, а потому, по святому убеждению того же Бонне, подлежали суду революционного трибунала и публичной казни в назидание и на потеху прочих горожан.

Городская тюрьма оказалась забита до предела этими изменниками, но казни, слава Спасителю, пока не начались. Ну, почти. Отрубили головы двоим заместителям бургомистра да четверым полицейским, попавшимся под горячую руку людям гражданина комиссара. И на этом – все. Пока.

Потому что в эти дни Бонне и ди Борго ругались так, что гремевшие за закрытыми окнами генеральского кабинета сочные эпитеты и колоритные загибы были слышны прохожим на улице. Однако вызывали не восторг и уважение, а ужас. Все знали, о чем шли споры, но никто не знал, сколько крови прольется по их результатам.

Все это проходило мимо Анри, по-прежнему занятого чистотой мундира генерала и его бытом. Завтраки – обеды – ужины должны быть готовы вовремя, утром обязательно – остро наточенная бритва, теплая вода. И много-много прочих мелочей, вовсе не героических, но без них генерал неизбежно будет отвлекаться от своего главного дела – защиты страны. Его, Анри, страны, между прочим.

Унизительно? Только не для того, кто воочию видел, чего стоило ди Борго решение этой задачи.

Свободного времени у денщика просто не было. Или сон, недолгий и беспокойный, нередко прерываемый очередным поручением, либо исполнение этих самых поручений. Примиряло с суровой действительностью одно: генерал жил точно в таком же режиме. Только задачи решал несравненно более сложные.

Однажды, правда, удалось вырваться в город: потребовалось найти таверну, где ди Борго смог бы отметить свой двадцать шестой день рождения. Тут для денщика никаких вопросов не возникло, поскольку ничего лучше «Прекрасной Марты» в городе не было, да и быть не могло. Дорогу он помнил, а потому и направился туда не раздумывая. Бегом, разумеется, поскольку другие поручения в тот день, как и всегда, никто не отменял.

Но уже подбегая к таверне, понял, что происходит нечто неправильное: из распахнутых настежь дверей люди, одетые как самые обычные горожане, деловито и неторопливо выносили столы, стулья, кухонную утварь. И разносили все по соседним дворам.

– Что здесь происходит? – спросил у ближайшего толстопузого мужчины, с лицом, красным от натуги, тащившего тяжеленный чугунный котел.

Тот спокойно опустил ношу на землю, взглянул на юнца в форме сержанта артиллерии и… опустил руку, уже занесенную для крепкого подзатыльника.

– Так здешних хозяев вместе с челядью утром арестовали, господин сержант. Ну мы и решили меж собой, не пропадать же добру. Они ж, хозяева-то, изменники, стал быть. При островитянах же ж работали, кормили их, вражин, да поили. Вот. А изменникам известно чё положено. Так мы и вот… – мужичок замялся под взглядом Анри. Суровым, как надеялся мальчик.

– Во-первых, не господин, а гражданин сержант. – Анри старался растягивать слова, старательно подражая манере ди Борго, когда тот распекал кого-то из подчиненных. – Во-вторых, никакого приговора никто никому пока не вынес, а то, что здесь происходит, называется грабежом. Знаешь, как революция поступает с грабителями?

Здоровенный мужчина умудрился скукожиться перед смотревшим на него снизу вверх сержантом.

– Так мы ж того… этого…

– Молчать, – негромко процедил сквозь зубы Анри. – Кто такой?

– Так Дюмон, гос… простите, гражданин сержант. Оружейники мы… то есть я… вот… в смысле, мой дом вот же ж он, меня ж тут все знают… и с островитянами мы ни-ни, никак не работали.

– Вот что, Дюмон. Приказываю. Все вернуть, расставить по местам. Все, что украли. Вернусь – проверю. И спрошу. С тебя спрошу, Дюмон, по всей строгости революционного закона. И мне плевать, как ты будешь убеждать остальных. Гильотину на площади видел? Не выполнишь приказ – отправишься с ней обниматься.

«Сделает, – размышлял Анри по дороге в штаб. – Обязательно. С такими-то кулачищами, всех соседей убедит. А вот чего ждать от людей Бонне? Так-то он вроде бы не фанатик, но на душе все равно неспокойно. Тут самому не разобраться».

* * *

У входа в здание как раз ди Борго что-то объяснял группе офицеров, среди которых стоял и де Безье. Подробно так объяснял, усиленно жестикулируя. Руки генерала порхали, лицо покраснело, но, судя по лицам офицеров, добиться полного понимания с их стороны пока не получалось.

Анри подошел со спины, жестом привлек к себе внимание «брата» и провел ладонью по горлу, мол, срочное дело, никаких отлагательств не терпящее. И тут ди Борго заметил, как его адъютант отвел глаза. Тут же резко развернулся и вперил взгляд в денщика.

Ой, что сейчас будет… тот даже голову втянул в плечи, ожидая чего угодно от банальной головомойки до приказа расстрелять наглеца прямо здесь, не размениваясь на судебные формальности. Правда-правда, и такая мысль мелькнула в мальчишеской голове.

Но то ли вид Анри имел достаточно виноватый, то ли ди Борго вспомнил, что ничего подобного парень никогда себе не позволял, но ограничился вопросом:

– В чем дело, сержант?

– Генерал, разреши обратиться к гражданину капитану! – вскинув руку в приветствии, строго по уставу ответил денщик. И добавил уже другим тоном: – Очень надо, пожалуйста.

Тень непрошеной улыбки мелькнула на губах ди Борго, когда тот кивком разрешил адъютанту отойти в сторону. Мелькнула и пропала, молодой командир корпуса отвернулся и вновь взялся за подчиненных.

– Что случилось?

– Арестованы все из «Прекрасной Марты» за то, что работали во время оккупации. Сейчас в тюрьме, ждут суда.

– Бонне?

– Его люди.

– Понял. Жди.

И вернулся, чтобы внимать словам генерала. Каким? Этого Анри не слышал, да и не слушал, если честно. Решается судьба людей, без помощи которых победы могло и не быть, сейчас важно только это.

Все. Офицеры расходятся, но своего адъютанта генерал придержал. О чем-то спросил, выслушал ответ, что-то сказал. И, развернувшись, пошел к устроенной неподалеку коновязи. Отвязал своего коня. Ну тут уж закон простой – адъютант с денщиком обязаны быть рядом, так что бегом туда же, вскочить в седла своих коней и вперед, туда, куда направится командир.

В данном случае подъехали к городской тюрьме. На воротах молодцы из роты Бонне, те самые, с кем недавно плечом к плечу шли в бой. Сейчас они смотрят на боевых товарищей равнодушными взглядами, готовые выполнить любой приказ, но только своего командира.

– Жди здесь. – Ди Борго не глядя бросил поводья в руки подскочившего денщика и взглядом приказал адъютанту следовать за собой.

Их не было долго. Не меньше двух часов прошло до того момента, как из тюремных ворот ссутулившись вышла Клэр Симон. С непокрытой головой, растрепанная, в мятом платье, зябко кутаясь в какое-то одеяло, которое, видать, разрешили захватить с собой в тюрьму добрые подчиненные Бонне.

Она опиралась на руку высокого, худого, громко кашлявшего мужчины с в кровь избитым лицом. Ему, как и другим работникам таверны, тоже разрешили взять в тюрьму теплые вещи, но от души постарались, чтобы арестанты не сочли пребывание там комфортным отдыхом. Люди потирали разбитые лица, многие хромали, а здоровенный вышибала, на каждом шагу морщась от боли, нежно баюкал левую руку.

Последними вышли генерал и его адъютант. Лихо вскочили в седла.

– Увидимся завтра в таверне! – приветственно вскинув руку крикнул ди Борго и во весь опор умчался прочь, не слишком заботясь о сохранности случайных прохожих.

Анри послал своего коня вперед, дабы, упаси Спаситель, не отстать. Лишь краем глаза он успел заметить кривую улыбку на посеревшем, враз лет на двадцать постаревшем лице мадам Симон.

К штабу подъезжали уже шагом.

– Не забудь послезавтра выделить роту в распоряжение Бонне, – сказал адъютанту генерал. – Не знаю, зачем ему потребовались солдаты, поэтому подбери самых дисциплинированных. Не надо, чтобы нас потом в неуважении обвиняли. И, сержант, – это уже денщику, – побудь с этой ротой, потом доложишь, как именно использовал ее наш герой революции.

Впервые Анри услышал в голосе ди Борго злую иронию в адрес представителя революционной власти.

* * *

Как обычно в армии, сказано – сделано.

День рождения не был ни долгим, ни пышным. Офицеры собрались в таверне «Прекрасная Марта» за столом, богато сервированным, ломящимся от богатых, хотя и не слишком изысканных, на вкус бывшего принца, блюд. Прозвучали заздравные речи, именинник поднял ответный тост в честь своих боевых товарищей, на чем, собственно, все и завершилось. Несъеденное и невыпитое отправилось в офицерскую казарму, а сами офицеры вернулись к делам, коих у каждого имелось предостаточно.

Анри, присутствовавший по обязанности, но, естественно, не приглашенный за стол, с иронией отметил, что лишь сам ди Борго, де Безье да врачи не запутались в многочисленных столовых приборах и бокалах, хотя и к их поведению за столом строгий гофмейстер де Фронсак выкатил бы немаленький список претензий.

На следующий день Анри возблагодарил Спасителя за то, что сидеть за праздничным столом ему оказалось не по статусу. Это глядя на то, с какими помятыми лицами, кряхтя и постоянно поминая демонов всуе, ходили по штабу офицеры. Видимо, на ночь глядя они допили-таки то, что осталось не выпитым в таверне. Основательно так, не щадя живота своего и головы своей.

И лишь один лейтенант был собран, бодр и деловит. Тот самый лейтенант, рота которого сегодня поступала в распоряжение комиссара Бонне.

Как положено, Анри подошел к лейтенанту, представился и получил согласие на присутствие в рядах роты при условии ни во что не вмешиваться и вообще никуда не встревать. В чем тут же и заверил гражданина офицера.

Как выяснилось, два дня назад по всему городу были развешаны объявления с призывом ко всем, кто во время оккупации работал в порту, сегодня собраться на центральной площади для учета и направления на те же работы, но уже от имени революционного правительства Галлии. Роте же надлежало обеспечить порядок во время этого мероприятия, для чего личному составу выдано оружие и боеприпасы. Во избежание.

Сама площадь в тот день была взята под охрану ротой Бонне, а армейцев поставили дальше на трех ведущих к ней улицах. С тем, чтобы в случае возникновения, не дай Спаситель, беспорядков, толпа, прорвавшись через людей комиссара, уткнулась бы в военных, да и остановилась уже, наконец.

Это Анри так понял, а уж какой приказ на самом деле получил от Бонне бодрый лейтенант, этого ему, естественно, никто не докладывал.

Армейская рота заняла свои позиции заранее, командир, как рьяный служака, лично проверил расстановку, убедился, что оружие солдат заряжено и, на всякий пожарный случай, готово к бою.

Люди начали прибывать задолго до указанного времени, толпа росла, на площади становилось все теснее и теснее, так что, в конце концов, там и яблоку было негде упасть. И тут рота Бонне открыла огонь.

Без каких-либо требований, без предупреждений. Просто прозвучала короткая команда, и загремели выстрелы.

То, что их убивают, люди поняли не сразу. Лишь после второго залпа толпа ломанулась прочь. Прямо на стрелков, давя и их и тех, кто споткнулся, упал, навсегда потеряв возможность подняться. Под ее напором люди Бонне неожиданно организованно разошлись, предоставив возможность собравшимся бежать в сторону выстроившихся в боевой трехшереножный строй солдат.

И тут молоденький лейтенант в новеньком, идеально сидящем на нем мундире, обнажил шпагу, поднял ее вверх и звонким голосом скомандовал:

– Огонь!

И заговорили солдатские ружья. Четко, как на учениях. Первая шеренга стреляет, вторая – готовится, третья – заряжает. И так залп за залпом, каждые пять секунд влетал в толпу безоружных, ничего не понимающих людей рой свинцовых ос, прошивающих на таком расстоянии по два-три тела сразу.

Анри стоял за спинами солдат, видел только окутавших шеренги пороховой дым, но ясно слышал мольбы и крики погибающих.

Он ушел, не дождавшись окончания расправы. Не видел, как в конце этой экзекуции люди Бонне обошли лежащие на площади тела и аккуратно добили тех, кто подавал еще признаки жизни, а затем деловито грузили тела на заранее пригнанные, реквизированные у окрестных крестьян телеги.

Словно в тумане мальчик прошел по улицам города, чудом не попав под копыта какой-нибудь проезжей лошади или колесо телеги. Забыв про все уставы, прошел к зданию штаба, наплевав на окрики часовых, к счастью узнавших денщика командующего, сомнамбулой вошел в кабинет генерала прямо во время какого-то совещания и, проигнорировав присутствующих офицеров, доложил о произошедшем. Как положено четко, по делу и без лишних слов. И замер, вовсе не зная, что делать дальше.

И случилось небывалое: генерал приказал всем покинуть кабинет. А сам достал из секретера початую бутылку, щедро плеснул янтарную жидкость в винный бокал и заставил мальчишку впервые в его жизни выпить коньяк. Потом провел в смежную комнату и уложил на диван.

И только убедившись, что опьяневший Анри заснул, вышел в приемную, взглядом приказав адъютанту следовать за собой. Направился в резиденцию Бонне, вошел в его кабинет и за шиворот выкинул оттуда какого-то важного посетителя.

С глазу на глаз они проговорили больше часа. О чем? Этого никто и никогда не узнал, но на следующий день Бонне вместе со своей ротой палачей покинул город, и с тех пор никаких массовых казней в Кале никогда не было.

Я запомнил этого лейтенанта. Он сделал прекрасную карьеру, стал маршалом Галлии. И однажды, отвечая на вопрос об участии армии в терроре, красиво сказал: «Мы не видели ужасов революции, потому что смотрели в лицо врагам государства».

Окружающие восторженно зааплодировали, у присутствовавших девиц зарумянились щечки. А я смотрел на него и вспоминал пороховой дым, крики убиваемых. И ужас, ненависть, что родились тогда, а умрут, кажется, только вместе со мной.

Наверное… нет, точно… тогда же родилось решение.

Я слаб? Значит, надо стать сильным. Мало знаю? Ничего, выучусь. Наивен и доверчив? Уже нет, жизнь успела выбить эти глупые предрассудки. Потребуется – буду жесток, расчетлив и коварен, может быть – подл. Но никогда, клянусь, никогда эти нелюди не смогут властвовать в моей стране! В МОЕЙ! Отныне – точно. Я – король. Мое право признано свыше, мне свыше даны умения и возможности, недоступные никому из живущих. И я ОБЯЗАН защитить СВОЙ народ от врагов не только внешних, но и внутренних. Обманувших людей красивыми словами, подобно убийце, дающему ребенку яд, спрятанный в сладкую конфету. И продолжающих убивать, убивать, убивать…

Это – мой долг. У меня просто нет права избегать этой войны.