Когда сквозь затянувшие небо низкие серые тучи пробился ранний утренний свет, в захваченном форте был наведен порядок. Не идеальный, как на теплых зимних квартирах, но вполне достаточный для продолжения войны. Трупы убитых были вывезены, раненых, вперемежку галлийцев и островитян, выводили и выносили в тыл, туда, где еще вчера был разбит полевой госпиталь. Батальоны, поредевшие, промокшие и продрогшие, организованы, налажена караульная служба, а среди наспех сооруженных биваков дружно стелются по земле дымы походных кухонь. Сыро, сбивающий с ног ветер с моря, но солдаты будут сыты. А значит – непобедимы.

Самое главное – вокруг форта установлена привезенная из основного лагеря крупнокалиберная артиллерия. Полсотни пушек и десяток мортир готовы в блин раскатать засевший в нижнем форте гарнизон. Новый командующий всю ночь лично определял позиции каждого орудия, назначал цели и сектора обстрела. Все готово. Итак…

И ничего. Не в кого стрелять. Уже готовый отдать приказ на открытие огня ди Борго поднял подзорную трубу… ну, точно, островитянами командует не дурак. При таком ветре корабли не смогут хоть сколько-нибудь точно стрелять, тогда имперские солдаты останутся беззащитными перед стоящими наверху пушками. Не то чтобы тех солдат было жалко, но зачем лишние потери? Бойцы еще понадобятся императору, даже если и на другой войне.

Отступление, очевидно, проводилось в спешке – противник пытался уничтожить орудия форта, но больше половины пушек остались целыми. Как и запасы пороха: их пытались взорвать, но проливной дождь погасил тянущиеся к пороховым погребам фитили.

Так что подход к городу с моря отныне заблокирован надежно. Никаких подкреплений, оружия и продовольствия имперцы больше не получат.

Все. Победа. Теперь у гарнизона два выхода: умереть с голоду или сдаться на милость победителя. Вместе со стоящими на внутреннем рейде кораблями. Сколько их там? Шестнадцать линейных кораблей, семь фрегатов и бог знает сколько шлюпов. Плюс захваченный у Галлии целый флот: тринадцать линейных кораблей и шесть фрегатов. На внутреннем рейде тесно от мачт, словно в лесу от деревьев – добыча будет знатная!

Увы. Тот же ветер и дождь, что помогли галлийцам захватить форты, теперь выступили на стороне Островной империи, позволив их кораблям скрытно выйти на большой рейд и отойти за пределы досягаемости пушек форта. Там эскадра и курсировала, боясь подойти ближе к берегу и не решаясь уйти, обрекая на смерть тех галлийцев, что не ждали ничего хорошего от победивших революционеров.

Корабли галлийской эскадры были подожжены, но, благодаря тому же дождю, пять линкоров и три фрегата уцелели. Как и многие здания города, преданные врагом огню, но спасенные разбушевавшейся стихией.

Тем временем ветер спал, и сотни мелких суденышек и рыбацких лодок потянулись от берега. Спасались все, кто мог. Артиллерия форта стреляла безостановочно днем и ночью, сотни человек погибли, но сотням же удалось сохранить свои жизни, добравшись до имперских кораблей. Эта смертельная игра на выбывание продолжалась шесть дней. Лишь на седьмой галлийские войска вошли в город.

Вначале был разработан план штурма, потом установлены пушки, готовые сровнять с землей все, что будет мешать героической атаке, выведены на исходные позиции войска. А потом оказалась, что штурмовать, собственно, нечего и незачем. По банальной причине – отсутствия противника.

Имперских войск в городе не было. Совсем. Никого.

Передовой отряд, пройдя через пригород, взломал ворота крепости, окружавшей центр Кале и порт. После чего его командир отправил в штаб корпуса доклад о полной и окончательной победе.

Сержант Анри Лапуант услышал этот доклад, стоя на командном пункте за спиной бригадного генерала ди Борго. Рядом с готовым в любую секунду сорваться для выполнения очередного приказа адъютантом командующего капитаном Лапуантом.

Да, после захвата фортов в звании были повышены многие. Приказ на ди Борго и Лапуанта-старшего подписал комиссар Бонне. На Анри – его «кузен», новая должность адъютанта командира корпуса дала ему такое право.

С ума сойти! Мыслимо ли было подобное раньше? Стать генералом в двадцать пять лет, капитаном – в двадцать, а сержантом и вовсе в двенадцать? Да ни за что и никогда. Если дальнейший рост пойдет такими же темпами, кем они станут лет так через десять? От этой мысли захватило дух, но тут же, словно нашептанная злым демоном, пришла мысль о родителях, о людях, уже казненных только за то, что их предки честно служили своей стране и своей кровью заслужили дворянские титулы. И о тех, кого еще ожидают в своем страшном ложе многочисленные гильотины, установленные на центральных площадях всех галлийских городов.

Но ди Борго же не такой! Да и Бонне показал себя отважным воином, не может же такой человек быть тупым кровожадным фанатиком.

Именно эта мысль крутилась в голове Анри, когда в штаб прибыл вестовой с докладом об уходе островитян из Кале. Все знали об отплытии эскадры, но о том, что на ее кораблях отплыли и абсолютно все войска, никто не мог даже предположить.

Генерал, услышав эту новость, отправился в город пешком. Рядом с ним – комиссар Бонне, сзади – все, кто был на командном пункте, включая Анри. Мальчик шел, глядя на спину шагающего впереди исхудавшего де Безье, мундир на котором болтался как на вешалке, и в который раз мысленно благодарил Спасителя.

* * *

Неделю назад его в нижнем, захваченном уже у противника, форте нашел врач Буанвиль. Взял за локоть, отвел в сторону и вполголоса, чтобы никто не услышал, сообщил:

– Твой друг ранен и скоро умрет. Мы не можем его спасти.

Как? В руках двух не просто целителей – магов?! Это же невозможно!

Этого не было сказано, хватило одного взгляда, чтобы Буанвиль заговорил быстро-быстро, словно опасаясь куда-то опоздать.

– У него ранение в левое плечо. – И что? Больно, конечно, но от таких ран не умирают. – Началась гангрена.

И вновь – при чем здесь смерть? Все знают, если пошел по конечности ведьмин огонь, то ее, конечность, надо отрезать и вырастить новую. Для мага задача тяжелая, но вполне выполнимая. Демон! Жан ведь единственный, на кого не действует магия. Ну, почти не действует, двое-то магов должны справиться. Врач пояснил:

– Инструментами мы не можем ампутировать плечо, это же не рука или нога. Только заклинанием, и сразу начать регенерацию. У нас на это не хватает сил, необходима твоя помощь.

Конечно, как по-другому! А действительно, как? Как объяснить, что денщик командующего должен отправиться в госпиталь, чтобы принять участие в магическом обряде? Какое он, якобы простолюдин, к той же магии имеет отношение вообще? Если только…

– Если я разыграю обморок, прикроете?

– Конечно. Только давай отойдем подальше от камней, чтобы, падая, ты сам себе ничего не повредил. Не хватало еще и тебя потом лечить.

Как люди падают от истощения, Анри, после того, как покинул королевский дворец, успел насмотреться. Разыграл вроде бы удачно, даже отметил взволнованный голос ди Борго, приказавший срочно доставить бедолагу в госпиталь, и уж там лечить как офицера, не жалеть ни сил, ни лекарств.

В госпиталь симулянта, усиленно изображающего беспамятство, солдаты принесли на носилках и разместили в просторной походной палатке с земляным полом, где стояли две кровати и лежал лишь один больной. В сознании, но вперивший взгляд в потолок, равнодушный ко всему окружающему. Даже на нового соседа де Безье не счел нужным взглянуть.

И тут же в палатку вошел второй, не знакомый Анри врач. Но с аурой очень сильного мага.

– Начнем, нечего ждать, – объявил Буанвиль. – Парень, помни, что бы ни случилось, что бы ты ни увидел, не смей отключаться. Вначале отрезаем плечо вот так. – Врач прямо по повязке пальцем провел линию, засветившуюся темно-синим магическим цветом. Потом – начинаем наращивать плоть. Ты делай то же, что в прошлый раз, не знаю, что это было, но оно помогло. Даст Спаситель, поможет и сейчас. Готов?

Легко! Только заклинание левитации никого и ни от чего не лечит. А изменить его, направить на свое излечение, может только сам раненый. Тот, что уставился сейчас в потолок, равнодушный, кажется, уже и к собственной смерти.

– Сейчас.

Анри наклонился к самому уху де Безье, схватил его за руку – тот скривился, из-под повязки просочился мерзкий зеленоватый гной. Но взгляд на «брата» перевел. И даже, кажется, улыбнулся сквозь гримасу боли.

– Жан, мы начинаем лечение. Лови мое заклинание, ты знаешь, что делать. Только держись, умоляю. Ну, готов? Сейчас – только поддерживаешь свои силы. Потом, когда он, – Анри указал на Буанвиля, – скомандует, усиливаешь их заклятия, помогаешь отращивать плечо и руку. Моргни, если готов.

Раненый трижды глубоко вздохнул, лишь потом на мгновение прикрыл глаза.

И мальчишка, хоть и носящий мундир с нашивками сержанта, скомандовал двоим взрослым и опытным магам: «Начали».

Буанвиль резко сорвал повязку, не слишком беспокоясь о чувствах пациента. Обнажилась страшная рана. По-видимому, от штыка и неопасная сама по себе, но загноившаяся, распухшая и воняющая дурным запахом. Обрекающая на мучительную смерть всякого, с кем рядом в нужный момент не окажется мага-лекаря.

Три магических луча ударили в плечо де Безье. Два голубых и один бледно-желтый. И по плечу пациента пополз разрез, словно невидимая пила резала сейчас плоть. Крови почему-то не было, но на срезе мальчик видел кожу, мясо, кости. Пришлось прокусить собственную губу, чтобы и впрямь не свалиться в обморок. И взгляд отвести нельзя! Чтобы не прервалось свое заклятие, перерабатываемое сейчас самим пациентом во что-то, лишь ему известное, но поддерживающее силы.

Анри вкладывал в заклинание левитации все силы. Если б Жан не изменял его, поднялся бы вверх вместе с палаткой.

Глаза застилает пот, но даже протереть их нельзя! Нельзя ни мгновения не смотреть на пациента, нельзя разорвать льющуюся к нему магию. Только промокнуть мокрый лоб рукавом, не более.

Тух-х! С глухим стуком упала отрезанная рука вместе с загноившейся раной на плече.

Только не отвлекаться!

– Начинаем наращивать плоть, – командует Буанвиль.

Что?! На это же невозможно смотреть! Анри каким-то чудом смог-таки отрешиться от того, что видели глаза. От отвратительной, противоестественной картины отращивания новой плоти. Нет, он не потерял сознания, но как-то перестал воспринимать часть реальности. Вот лежит его друг, вот его ноги, тело, лицо, глаза, в конце концов. Живые, осмысленные, и это главное. А что происходит с плечом, на это смотреть не следует. Жан сам переделает магию и направит ее туда, куда надо. Если только хватит воли преодолеть нестерпимую боль. Потому что магическое лечение – процедура надежная, но болезненная. И чем тяжелее рана, тем страшнее боль.

– Все, закончили. Отдыхаем. – Казалось, прошла вечность, прежде чем прозвучали эти слова. – Парень, давай на кровать, обопрись на мою руку. Вот так, еще немного. Садимся аккуратненько. Теперь ложимся. Спи. Все кончилось хорошо.

* * *

Два дня дал ди Борго на восстановление адъютанта и денщика.

Плохо работает левая рука, капитан? Ничего, для исполнения твоих обязанностей она не слишком важна. Похудел и обессилел? И это в армии норма, а не повод для безделья. А тебе, сержант, и вовсе не на что жаловаться: два дня отдыха во время войны – роскошь, маршалам не полагающаяся.

Приступайте к своим обязанностям. Оба.

И спасибо за службу, конечно. Свершенного вами я никогда не забуду.

* * *

Когда ди Борго со свитой шли по городу, Анри вспоминал свой прежний визит в Кале и сравнивал ощущения. Тогда все казалось враждебным, за каждым окном, за каждой дверью таилась опасность. Вот сейчас прямо на него выйдет патруль, разоблачит, схватит, потащит в страшные подвалы.

Сейчас же – город как город. В меру грязный, в меру уютный. Нормальный, в общем, не лучше и не хуже других.

Остались за спиной те же самые немощеные, все в размокшей, разбитой колесами, копытами и сапогами грязи, улицы. Пошли мостовые, аккуратно выложенные ровными, плотно подогнанными друг к другу булыжниками – как же звонко стучат по ним подковы лошадей того гусарского эскадрона, что на всякий случай едет впереди, готовый давить и рубить всякого, пожелавшего оказать сопротивление победителям.

Но нет таких. Горожане сидят по домам и лишь самые смелые рискуют выглядывать в окна из-за занавесок. Как вон там, например. А ведь девица! Миловидная… эх, был бы он постарше, ух бы тогда… что-то сладко сжалось внизу живота.

Еще чего! О глупостях думать! Хотя, когда же о них и думать, как не после победы?

– Вот этот дом, что здесь было? – Ди Борго остановился на широкой площади и пальцем указал на трехэтажный особняк с широкими окнами и красной черепичной крышей, облицованный красным же кирпичом. Левое крыло здания слегка обгорело, но в остальном оно выглядит вполне пригодным для жизни.

– При островитянах – штаб экспедиционного корпуса, а до этого – ратуша, – четко доложил кто-то из свиты.

– Отлично! Здесь и разместится мой штаб. Комиссар, ты не против?

– Да ради Спасителя. – Бонне равнодушно пожал плечами. – Устраивайся, где нравится. Я же подыщу резиденцию поближе к тюрьме. Тебе – командовать, мне – разбираться с коллаборационистами, которых в славном Кале ох как немало оказалось.

– Ну что же, пусть так и будет. – Ди Борго вскинул руку в приветствии и повернулся к сопровождавшей его свите, нашел взглядом адъютанта. – Капитан, возьми людей, сколько сочтешь нужным, и к восемнадцати часам наведи порядок. Жить я тоже буду здесь, так что озаботься и моей личной комнатой. С завтрашнего утра штаб должен работать в нормальных условиях.

Черновик протокола совещания при командующем имперским экспедиционным корпусом, найденный при осмотре здания.

«Совет спросил у артиллерийских и инженерных офицеров, имеется ли на большом и малом рейдах такой пункт, где могла бы стать эскадра, не подвергаясь опасности от бомб и каленых ядер с батарей дальнего форта.

Офицеры обоих родов оружия ответили, что не имеется.

В случае если эскадра покинет Кале, сколько следует ей оставить в нем гарнизона? Сколько времени сможет он держаться?

Ответ: нужно 10 000 человек; держаться они смогут самое большее 40 дней, если будет продовольствие, доставку которого полностью блокируют батареи форта.

Третий вопрос: не соответствует ли интересам Империи немедленно очистить город, предав огню все, чего нельзя захватить с собой?

Военный совет единодушно настаивает на оставлении города: у гарнизона, который можно оставить в Кале, не будет возможности отступить, и ему нельзя будет более посылать подкреплений, он будет ощущать недостаток в необходимых припасах. Сверх того, двумя неделями позже он принужден будет капитулировать, и тогда его заставят сдать невредимыми и арсенал, и флот, и все сооружения».