Вечером в большом деревенском доме, из которого еще две недели назад выгнали многодетную крестьянскую семью, проходил военный совет.

Точнее – собрание, лишь формально называвшееся советом, поскольку ничьим мнением бригадный генерал Кургелон не интересовался принципиально. Не вставая с кресла, он начал свою речь:

– Стыдно, граждане! Стыдно и преступно вели себя войска в бою. Не суметь дойти до неприятеля, не показать мощь и напор штыковой атаки нашей героической армии. Это предательство революции! Это трусость и измена! Пехота стоит прямо перед врагом, насрав в штаны и не смея сделать сотни шагов. Кавалерия, забыв про строй, вертится, как вошь на иголке, боясь обрушиться на смешную, всего-то в две шеренги выстроенную линию островитян. Представляю, как хохотали они, расстреливая возглавляемых вами трусов!

Сказано было на одном дыхании и голосом столь громким, что сделал бы честь любому оперному баритону.

Генерал схватил со стола лист бумаги, прочел и, сжав в кулаке, потряс им, как судья только что подписанным смертным приговором.

– Полторы тысячи! Полторы тысячи убитых! И две тысячи раненых, это только те, кого удалось вынести с поля боя.

Словно в подтверждение, в открытое окно донесся страшный крик из расположенного поблизости госпиталя – какому-то герою отрезали какую-то конечность. Сидевшего рядом с Кургелоном комиссара передернуло.

– Я не желаю командовать собравшимися под Кале трусами. Я немедленно отправляюсь в Париж просить прислать подкрепление. Настоящие войска, состоящие из людей, всем сердцем преданных делу революции! На время моего отсутствия командовать будет… – Он окинул взглядом присутствующих, будто принимал решение прямо сейчас. Остановился на седом пехотном полковнике с покрасневшим от услышанного лицом, указал пальцем. – Да, полковник Жерар, приказываю принять командование на время моего отсутствия. Принять все меры к освобождению Кале или хотя бы не позволить противнику выйти из города.

Полковник вскочил, вытянувшись и вскинув руку в воинском приветствии.

– Есть, гос… – Заметил краем глаза, как нахмурился комиссар Бонне, и тут же исправился: – Будет сделано, гражданин бригадный генерал.

– Конечно, будет. – Кургелон усмехнулся. – Так что командуй, а я ухожу, мне ехать пора.

И вышел, громко хлопнув на прощание дверью.

Жерар прошел к тому креслу, на котором только что сидел предшественник, но садиться не стал.

– Итак. Командирам доложить о потерях. Начнем по порядку, с первого батальона первого гренадерского полка.

Офицеры вставали, сухо докладывали, словно речь шла не о людях, а о стульях в трактире – столько-то сломано безвозвратно, столько-то можно попытаться восстановить, если плотник будет трезв и вовремя подвезут клей и гвозди.

Результат был все же не столь страшен, как представлялось Кургелону. Потеря трех тысяч убитыми и ранеными для двадцатитысячного корпуса – это много, но это еще не катастрофа. Тем более что по всей Пикардии идет набор добровольцев. Формируются новые полки, да, плохо обученные, но сильные своей готовностью умереть, но не дать иностранным монархам задушить молодую республику.

Пустые слова в залитой кровью стране?

Нет. Подавляющее большинство тех, кто сейчас носил мундиры галлийской армии, думали именно так. И поступали так. Спасали свою страну в войне со всей Европой, усмотревшей в трагедии Галлии соблазнительную возможность уничтожить само государство. Растащить его по кускам.

Когда Жерар роздал последние указания, ди Борго попросил слово.

– Сегодня работа артиллерии была малоэффективной по причине некачественной разведки целей, – начал он свою речь.

Потом окинул внимательным взглядом собравшихся, из которых далеко не все были профессиональными офицерами. Подобно Кургелону, они выбились наверх благодаря личной храбрости, но необходимых знаний не имели. С этим требовалось считаться.

– Попросту говоря, пока пушки островитян не открыли огонь, мы не знали, куда стрелять. Разведка указала нам ложные позиции, что помогло противнику в обороне и увеличило наши потери.

– Мои люди не лжецы! Они передали лишь то, что видели своими глазами! – вскочил с места гусарский майор.

Ди Борго спокойно кивнул и продолжил:

– Не сомневаюсь ни в их храбрости, ни в честности. Но они – не артиллеристы. Ложные позиции им наверняка показали специально, а настоящие умело замаскировали. Поэтому прошу разрешения создать в структуре артиллерии пикардийского корпуса отдельный взвод разведки.

– Из коноводов? – ехидно поинтересовался Жерар – А кого поставите командиром? Отдельным взводом должен командовать офицер.

– Пока командовать будет мой адъютант, сержант Лапуант. У него есть необходимый опыт. В дальнейшем – решим, но начинать надо срочно, буквально завтра, если не хотим и впредь получать от противника неприятные сюрпризы.

Из комфортного кресла поднялся молчавший до этого комиссар Бонне.

– Думаю, я в состоянии решить это затруднение. Полковник, – он обратился к Жерару, – у тебя по существу возражения есть?

Тот пожал плечами.

– Нет. Если майор не потребует дополнительно людей, пусть делает у себя что хочет. Только согласует свои действия с корпусной разведкой. – Он кивнул в сторону гусарского майора, всем видом демонстрировавшего свое недовольство артиллерийским выскочкой.

Бонне неторопливо кивнул.

– Отлично. Тогда, граждане, я позволю себе воспользоваться своими правами. Итак, за образцовую организацию работы артиллерии в сегодняшнем бою я от имени Конвента присваиваю майору ди Борго звание полковника.

И, не дожидаясь, пока присутствующие переварят эту новость, продолжил:

– За решительные действия по отражению атаки противника и спасению батареи сержанту Лапуанту присваивается звание лейтенанта. Уверен, – обычно молчаливый комиссар, имеющий вообще-то право любого из присутствующих запросто и на расстрел отправить, посмотрел на офицеров так, что разом пресёк все возможные сомнения, – что возражений нет. Полковник, поздравляю. Передайте мои поздравления и новому офицеру.

* * *

Ночь, ясное декабрьское небо и на склонах холмов причудливо рассыпались огни костров, у которых греются бойцы. В основном – солдаты. Там тихо, лишь потрескивают поленья да стучат ложки по стенкам медных котелков.

Но есть и костры офицерские, оттуда доносятся еще и хлопки открываемых бутылок и стук кружек. Иногда – веселый смех, но чаще споры. О том, что же сегодня такое было.

Поражение? Какое ж оно поражение, если противник так и сидит в Кале, не смея носа высунуть наружу. Победа? Тоже – нет. Захватить город не удалось, да что там, сами едва биты не оказались. Если б не удержали левый фланг. Вот тогда пришлось бы туго, а так все обошлось, слава богу и тому, кто смог остановить разбегавшийся уже пехотный батальон.

Лишь у одного костра сидели двое: мальчишка солдат и не по годам молодой сержант, лет двадцати, не больше. Тоже по меркам бывалых вояк – щенок. Штабные щеголи, невесть чем приглянувшиеся командиру артиллеристов.

– Ты как, успокоился? – спросил сержант.

Солдат поплотнее укутался в одеяло, зябко повел плечами и, по-прежнему глядя на огонь, протянул старшему кружку.

– Да, только холодно чего-то. Налей еще вина.

Тот ее взял, но пустой поставил рядом с собой.

– Хватит тебе, ты с этого-то на ногах удержись. Лучше ответь, какого демона поскакал за знаменем? Героем себя почувствовал?

Анри не отвел взгляд от костра, вообще не шелохнулся.

– Не знаю. Странно, тогда знал, даже не сомневался, что только так и надо. А сейчас – не знаю. Может, я спятил?

Жан улыбнулся.

– Не думаю. Если только временно. Сошел с ума, совершил подвиг и опять стал нормальным. Ты больше так не сходи. Или, если уж очень захочется, вначале со мной посоветуйся, стоит ли.

Мальчик все же взглянул на собеседника и чуть заметно улыбнулся.

– Обязательно. Только ты рядом будь, а то выйдет, как сегодня, и мне вновь придется решать самому.

Раздались шаги, кто-то спускался прямо к ним, держа в руке факел, но так, что лица было не разобрать.

– Пожрать есть чего? – раздался знакомый голос.

Солдат и сержант вскочили.

– В доме есть каша с мясом, взяли на вас, э-э… на тебя, майор, только разогреть надо, но это мы мигом. И вино вот, купили у маркитанта. – Сержант протянул открытую бутылку и медную кружку.

А Анри пулей метнулся к дому, каким-то образом умудрившись без факела не разбить себе лоб и даже принести котелок.

– Вот, май-йор… Ик! Жан, держи!

Вручил, тут же, не дожидаясь разрешения, сел на прежнее место, уткнулся головой в колени и уснул.

– Не ругайся, майор. Первый бой у парня, и как он из него вообще живым вышел, я до сих пор понять не могу. Давай лучше сейчас кашу разогрею, вкусно будет, я уж поел, так что точно знаю, – затараторил Жан, стремясь отвести беду.

Ди Борго взглянул на сладко посапывающего мальчишку, неторопливо уселся на лежащее рядом лошадиное седло, неизвестно кем и когда принесенное.

– Вино, я так понимаю, он сегодня тоже впервые выпил. Хм, в королевской армии за такое ему полагалось… сколько?

– Двадцать ударов плетью, – вновь вскочил и отрапортовал сержант, холодея от дурного предчувствия.

Офицер кивнул.

– Именно. Но в нашей… нет, у меня никаких плетей не будет. Да сядь ты, давай лучше выпьем.

Чего? Чтобы офицер пил с сержантом?! Так нельзя, так армия черт знает во что превратится! Хотя ему-то, барону де Безье, какая разница? У него свой приказ и своя война.

Но, увидев удивленное лицо, ди Борго улыбнулся.

– Не откажи в любезности, лейтенант, уважь полковника, налей. Чего застыл? С сегодняшнего дня я – полковник, ты – лейтенант. Поздравляю!

Однако. Академия ликвидирована, офицерского патента получить не удалось, но, оказывается, теперь можно и без него обойтись? За месяц службы перепрыгнуть на три звания – это сильно. Прямо сказочные условия для военной карьеры. Если б она была нужна.

– А… – Новоиспечённый лейтенант выразительно взглянул на Анри.

– А твоему кузену, думаю, хватит и капрала, здесь моей власти достаточно. Так что даже хорошо, что он уснул, не будет мешать офицерам праздновать. Кстати, что ты там говорил о разведке?

* * *

Следующим вечером, как только стемнело, к передовым позициям галлийцев подошли двое – артиллерийский полковник и какой-то штатский мужчина в широкополой шляпе, закрывавшей лицо.

– А, ди Борго. Поздравляю с повышением. Зачем пожаловал на ночь глядя и кого привел с собой? Надеюсь, решил-таки проставиться? – не вставая с места, поприветствовал гостей пехотный майор.

– Не сейчас. Вот, читай. – Полковник передал аккуратно сложенный лист бумаги.

Майор все так же сидя прочитал документ, внимательно посмотрел на его спутника.

– Вот так вот, стало быть, твоя разведка начинает работать? Ну что же, за позиции я его пропущу, только дальше что? Полезет назад, так мои парни его расстреляют, как зайца.

Штатский сдвинул шляпу назад, показав лицо. Ба, да это ж тот самый лейтенант, что еще вчера сержантом был! Молодой и наверняка дерзкий, как все выскочки.

– Назад пойду здесь же. Так что будь любезен, майор, проинструктируй своих, чтобы не палили во все, что движется, а действовали строго по уставу. Не забыл еще? Устав-то?

Поучи еще отца детей делать! Не забыл. Хотя возможность, конечно, была: последнее время о нем ни один командир не вспоминал, будто и не нужен он вовсе в армии.

– Не забывайтесь, лейтенант! Вы со старшим по званию разговариваете!

Ой. Вот дернуло на «вы» перейти! Оплошал, однако.

Но вроде бы обошлось. Штатский вытянулся, даже рука дернулась честь отдать. Да и полковник, кажется, кивнул одобрительно. Может, и не доложат комиссару о досадной ошибке.

– Следуйте за мной, граждане. – Вот так, лучше говорить сухо и по делу. По уставу, стало быть.

Они прошли через батальонный бивак, через цепочку довольно грамотно выставленных караулов. После чего лейтенант сделал еще несколько шагов прямо по полю в сторону Кале и исчез из виду, словно его и не было.

А майор, проводив ди Борго, срочно созвал своих офицеров. Чтобы и сами караульный устав вспомнили, и подчиненным напомнили. Не дай бог и вправду какой идиот пристрелит этого выскочку. Если тот сможет вернуться, конечно.