Семьдесят два года «стукнуло» Петру Ивановичу этим сентябрём. И выглядел он не особо чтобы хорошо. Мы сидели у него в кабинете. Я предложил ему охоту-рыбалку в Васильсурске в шестнадцатом веке, он предложение обдумывал. Обдумывал, как всегда, хмуро и с напряжённо сжатыми челюстями. Причём, губы у него оставались расслабленными. Как у него так получалось? Не понятно. Когда я видел его таким, мне постоянно приходила в голову одна и та же мысль: «Ударит или не ударит?». Такое выражение лица у него было.

— Предлагаю взять с собой Дроздова Юру. Ты его знаешь. Я вас знакомил, когда он стал замом по… Ну, ты понял…

Я понял. Дроздова в семьдесят девятом сделали заместителем начальника первого главного управления КГБ СССР и одновременно он возглавил управление или службу, как её называли, нелегальной разведки.

Ещё бы я не знал Юрия Ивановича! Моего непосредственного начальника во многих жизнях. В этой я ему решил не докучать своими переживании о сохранении СССР, да и переживаний, собственно, не было. Но об этом в этом мире не знал никто: ни Ивашутин, ни Дроздов.

— А-а-а… Зачем он нам?

— Разговор у него к тебе есть.

— Если по работе, то мы туда не за этим едем, Пётр Иванович, — проговорил я, примерно зная, о чём будет говорить Дроздов.

У него «подгорала легенда», которую Юрий Иванович готовил с того момента, как пришёл на службу в комитет госбезопасности. Пора было легализовать агента в Лондоне, а мой, так сказать, «прародитель» Мишка Шелест, парень двадцати лет от роду, на агитационные мероприятия не вёлся. Любовь у него имелась к несравненной особе Ларисее Александровне. Они недавно поженились, а она для разведки была совершенно непригодна, ибо «огонь женщина». Пулемёт ей дать, как Анке Чапаевской, или шашку, так она всех врагов в капусту порубит и по банкам закатает. А вот чтобы поговори-и-и-ть… Не могла она врагам в глаза смотреть равнодушно или даже по доброму. Наган, кожанку и на барикады!

Да-а-а… Вот такую себе жену выбрал Мишка Шелест и его куратор был взволнован, потому что по легенде Мишке предстояло жениться на дочери одного британского герцога, служившего в ВВС Туманного Альбиона. А теперь… Русо туристо? Хе-хе-хе…

Намекнул Мишка молодой супруге, что желел бы связать свою жизнь со службой на благо Родины, но тут же услышал команду: «К ноге!». Вот и думал сейчас, что выбрать. Либо послать детско-юношеские иллюзии и мечту, к которой он готовил себя с класса шестого, либо всё=таки служить, но служить тайно от супруги. Ведь и простая работа может быть связана с командировками, и даже довольно длительными. Например в морской организации, где путина может длиться по несколько месяцев, а если их две, как на плавбазах: минтаевая и сельдевая, то и год, и даже больше.

Так, что всё у Дроздова с Мишкой сладится. Но Юрий Иванович находился, так сказать, в «приподнято напряжённом» настроении и, как грамотный руководитель, не имевший привычку складывать все яйца в одну корзину, дублёра-трамблёра на всякий случай искал. Хотя, был у него дублёр для Мишки. Очень похожий на него человек, живущий в Приморском городке Лучегорск, но для глубокого внедрения не особо пригодный. А Мишка? Тот да-а-а… Особый уникум.

Я горделиво, но мысленно, расправил плечи и улыбнулся, вспомнив себя молодым и готовым к любым перипетиям сложной службы. И телом, и духом крепок, политически грамотен, иностранные языки знает (английский разговорный и письменный).

— Хотя, — перебил я сам себе мысли о себе любимом. — Всё равно после пятой рюмки про работу заговорим.

— Мы и после третьей о ней, проклятущей, заговорим, — вздохнул Ивашутин, не снимая с лица суровое выражение, но криво улыбнулся. — У тебя такое выражение лица, будто ты знаешь, о чём Дроздов с тобой хочет поговорить.

— Откуда? — пожал я плечами.

— У тебя удивительные актёрские способности, Михаил, но не верю.

Он стал называть меня Михаилом, уже привыкнув к моим, хм, «ложным формам» и неожиданным появлениям у него в кабинете прямо из «воздуха».

— Юра ведь рассказал мне, что работает над кандидатом, которого знает с его детства. Наблюдает его, изучает. Юра ведь при мне на службу пришёл и у нас с ним продолжились доверительные отношения и после моего перехода в генштаб. Так, что он про тебя мне рассказал сразу после вашего с ним, хм, знакомства в семьдесят девятом. Когда он узнал фамилию твоего, так сказать, прародителя. Твою, собственно, хм, девичью. И он был сильно тогда удивлён.

Ивашутин посмотрел на меня так, словно перед ним сидел не меньше, чем Адольф Гитлер. Но я к таким выражениям лица главного разведчика СССР привык.

— Тебе же есть, что ему рассказать? — спросил он.

— Это тогда будет не отдых, а лекция о вреде алкоголизма, курения и половой распущенности одновременно, — сказал я. — Я ему лучше переброшу всё ментально, но потом, когда мы отдохнём. Хорошо.

— А почему не сразу? — спросил Ивашутин, а потом даже сделал вид, что улыбнулся, но, фактически, просто чуть-чуть шевельнул уголками губ. — А-а-а… Понятно. Он тогда выпадет из коллектива.

— И ещё, — я улыбнулся и посмотрел на Ивашутина, как на доброго Деда Мороза. — В шпионов я играть не буду ни за какие коврижки.

— Я говорил ему, но он почему-то считает, что у него для тебя есть аргументы.

— Да? — я искренне удивился. — Интересно какие?

— Во-о-о… Теперь ты выпадешь из реальности и будешь думать не о высших материях и космических далях, а о себе любимом. Хе-хе-хе…

Смех из утробы Ивашутина меня поначалу пугал. А ведь дед был добрейшей души человек. Однако жизнь, которой он жил, не терпела сантиментов и расслабленности.

* * *

Мы погрузились в челнок, как в Ноев ковчег. У нас были две подсадные живые утки, две собаки породы русский спаниель, нас трое и ещё четверо чистых ботов. Чистых, — потому что без моих матриц. С какого-то времени, ботов с матрицами я стал воспринимать, как людей, а до этого, к моему стыду, не совсем. Просто, я вдруг осознал, что ведь ничем от них не отличаюсь. Стыдно было-о-о!

Мы не стали тревожить своим видом население Васильсурска, а сразу перенеслись в моё излюбленное место на озерцо не далеко от устья Суры. Сура сильно разливалась на протяжении километров двадцати от впадения в Волгу, и образовывала множество больших и малых озёр, стариц и речных рукавов. Некоторые озёра были очень старыми и окружёнными болотиной и даже лесом. Вот на одном из таких озёр я и организовал себе базу отдыха с баней.

Здешний люд сюда не хаживал. Смысла не видел. Да и не было здесь здешнего люда. Татарва всех выбрала. Сидели по глухим лесам племена неприкаянной мордвы, но никуда дальше не ходили. Птицы в округе было видимо-невидимо, да зверя тоже. Лоси тут водились огромных размеров. Ну и кабан ещё осенью да зимой заходил в не большую, но старую дубраву за жёлудем… Куда без кабана, если жёлудь есть?

— Вот это место! — восхитился Ивашутин, увидев дубы в два обхвата и деревянное сооружение с трубой, понятного предназначения…

— Баня, — сказал он спокойно. — Значит отдых уже удался, только вот комары…

— Какие комары в октябре? — удивился Дроздов.

— А здесь тоже октябрь? — удивился Ивашутин. — Тепло.

— Да, тут октябрь, но значительно теплее, чем у нас. Но кровопивцев не будет. Челнок закроет.

— Да, пусть бы погрызли немного, — сказал Дроздов, улыбаясь. — Что это за орёра или лес без комаров. Не рыбалка, а…

— Не-не-не, — перебил Дроздова Ивашутин — Если можно без кровососущих, то лучше без них.

— А я накомарник взял, — снова улыбнувшись, сказал Дроздов. — Зачем спрашивается?

— Ну, мало ли, — задумчиво проговорил я. — Вдруг с Челноком что-то случится?

Оба разведчика напряглись, как по команде.

— А что с ним может случиться? — спросил Ивашутин.

— Кто его знает? — пожал плечами я. — Флибер, вот, пропал, зараза.

— Это тот, с кого начались твои приключения? — спросил Дроздов.

Я кивнул.

— И ты сейчас лишён возможности путешествовать по своим, хм, параллельным мирам? — продолжил интересоваться Юрий Иванович.

— По мирам путешествовать я научился, а вот что-то, хм, «привезти» оттуда не могу.

Я не соврал, но не сказал, что я сам могу здесь дублировать, что угодно, ранее побывавшее в челноке.

— Жаль, — проговорил задумчиво Дроздов. — Но фотографировать-то вы можете? Тем фотоаппаратом, что с собой возьмёте.

Я посмотрел на Ивашутина с укоризной.

— Юра, мы только с корабля на твёрдую землю ступили, а ты уже о работе.

Дроздов смутился.

— Извиняюсь, Пётр Иванович. Как-то само получилось.

— Не думай ты о работе, — сказал Пётр Иванович. — Смотри, красота-то какая. Лепота-а-а…

Осенний лес восторгал и щекотал душу. Хотелось вдохнуть полной грудью, что я и сделал. Как художник, я очень люблю осеннее многоцветие. Оно радует и окрыляет.

Он обвёл руками лес вокруг, озеро с берегами, заросшими и пожелтевшей осокой, рогозом и чем-то ещё. Над озером кружили утки и гуси. Мы их, всё-таки, потревожили своим неожиданным появлением. Они таки продолжали взлетать из ближайших зарослей осенней травы, вспугнутые собаками, молча но со всплесками носившимися по мелководью.

— Красота, — покивал головой Дроздов, соглашаясь и обводя окрестности взглядом.

Помощники вынесли большую палатку и быстро её установили. Там будет храниться оперативный запас провизии и необходимое для рыбалки-охоты имущество: удочки, сети, динамит… Шучу, хе-хе…

Удочки — да, а вот сетями рыбачить я не люблю. Заготовить рыбу, это — да, а для души только снасти «одиночно» стреляющие и ловящие. Некоторые рыбаки-спортсмены даже отпускают пойманную рыбу. Я не из таких. Хотя, иногда клёв бывает таким, что хоть удочку не забрасывай. Как, например, когда сельдь заходит в наши приморские реки. Или «красная» рыба. Спокойно не постоишь и тем более не посидишь.

Боты своё дело знали и выполняли поставленные им задачи. После установки палатки и выноса вещей, они надули лодку и быстро установили по озеру два «поставка» на сомов. Это такая снасть, на большом поплавке, удерживаемом якорем или шестом, вбитым в дно. Для приготовления еды рыба, да.

Ивашутин хотел сразу пострелять. Он так и сказал:

— Хочется кого-нибудь убить!

— Да, Бога ради, — ответил ему я, и показал на свой арсенал. — Выбирайте парабеллум.

Выбирать было из чего и Ивашутин выбрал двуствольный «ИЖ».

— Вам что больше по душе, Юрий Иванович?

— Я не на столько кровожаден, как представитель генштаба. У меня свои снасти.

— Х! Отравленный кинжал? — пошутил я.

— У вас превратное и необъективное мнения о нашей работе.

— У меня⁈ — удивился я. — Необъективное?

— Так, с вами всё понятно, — сказал Ивашутин. — Я, пожалуй, пойду.

Он взял «охотничий комплект», поцыкал языком, подзывая собак, натянул болотные сапоги и пошёл вдоль берега по тропинке, пробитой мной за несколько лет. Костюм на нём уже был надет соответствующий, а именно — армейский камуфляж типа «Леший» или что-то похожее.

— Хе-хе-хе! — похехекал Дроздов ему вслед. — Экипировался ты знатно, Пётр Иванович. Ни пуха ни пера!

— Да пошёл ты к чёрту! — ругнулся Ивашутин, но беззлобно и ответил тем же. — Ни хвоста, ни чешуи!

— Туда же идите, Пётр Иванович.

— Вы, Юрий Иванович, спиннингом любите или закидоном? В тишине посидеть? В одного?

— Мне бы лучше побросать блесну, Миша.

Я был в своём «родном» двадцатилетнем облике и замечал, с каким интересом на меня поглядывает Дроздов.

— Вылитый Володька Трынкин? — спросил я, слегка подхохатывая.

— Да, уж… Впечатлил, так впечатлил, — он пошевелил шеей, словно ему жмёт ворот армейской офицерской рубашки и ответил по слогам, как в фильме. — Вы-ли-тый.

Сказал и точно так же повёл рукой.

— Ха-ха, — не удержался я. — Тогда берите лодку, одного помощника на вёсла и «форверд».

— С английским у тебя, я вижу, хорошо?

— И с английским, и с другими языками, — интонационно поддразнивая бывшего «шефа», сказал я. — Мне вообще пофиг на каком языке говорить.

— Всё такой же хвастун, — улыбнулся Дроздов и вздохнул. — И тысячи жизней не исправят человека. Каким уродился, таким и помрёт.

Он улыбнулся.

— Или не помрёт, как в твоём случае, хм… Ты ведь сейчас и не человек, мне сказали. Как так-то?

— Это долгая история, Юрий Иванович. Вы на рыбалку идёте?

— Прогоняешь? Не хочешь говорить? А зря…

Дроздов помолчал, глядя на кружащих над озером уток.

— Я как раз о твоём, м-м-м, физическом состоянии хотел поговорить. Не про работу на нашу службу, нет. Про то, что не один ты такой в этом мире.

— В смысле? — не понял я.

— А в прямом. Есть информация, что ряд личностей тоже могут менять тела, переходя из сознания в сознание. И живут, таким образом, не первую жизнь.

— Да, ладно вам меня разыгрывать, — усмехнулся я. — Заманухой припахивает.

Дроздов посмотрел на меня, чуть приподняв правую бровь, и так же слегка улыбаясь сказал.

— Не знаю, что у тебя с нюхом, Миша, но факты — вещь неоспоримая. И тебе потом дам почитать справки. Если заинтересуешься. Я ведь слышал, что ты занимаешься звёздным проектом по спасению нашей планеты от захвата космическими пришельцами?

Его зрачки глаз, прикрытых веками, стали похожи на дульные отверстия пулемётных стволов, смотрящих из амбразур дотов.

— Есть такое дело, — кивнув, ответил я. — Работаем над таким проектом.

И вздохнув, добавил:

— Работаю, да.

— Так, вот, есть информация, что эти, м-м-м, земляне-неземляне, люди-нелюди. Уже имеют базу в космическом около земельном пространстве.

— Да, ну вас, Юрий Иванович, — махнул я рукой и широко улыбаясь.

Дроздов нахмурился.

— Ты на меня, Миша, рукой не маши, а лучше к моим словам прислушайся. Я, что, по твоему, балабол?

Я осёкся и смахнул с лица высокомерную усмешку.

— Простите, Юрий Иванович. Конечно, вы не балабол.

— Ну, слава Богу! — вздохнул он и снова улыбнулся. — А то ч уже подумал, что ты променя что-то такое знаешь, о чём я сам не знаю.

— Извините, пожалуйста. Мне стыдно.

— Верю, — посерьёзнел Дроздов и продолжил. — Но хуже всего то, что эти, наверное всё-таки, нелюди, проводят ритуалы с человеческими жертвоприношениями и призывают потусторонние силы.

Он молча подождал, глядя, как я отреагирую. Мой покерфейс его удовлетворил. Он хмыкнул и добавил.

— По-настоящему потусторонние, Миша.

Он продолжал рассматривать моё лицо, пытаясь разглядеть реакцию, но тщетно. Реакции не было.

— Везёт тебе, — наконец-то сказал, предварительно вздохнув, Дроздов. — Что хочешь со своими нервами и моторикой можешь сделать. Идеальный шпион.

Я тоже вздохнул.

— И не начинайте, Юрий Иванович.

— Да, я и не начинаю. Констатирую.

— На сколько, хм, потусторонние? — наконец-то нашёл, что спросить, я.

— Сам я не видел, но люди рассказывают, что видели всякую нечисть. Пентаграммы всякие, магические круги, а в них…

Дроздов поморщился.

— Дам я тебе почитать. А там уж сам думай, что с этой информацией делать. Чтобы не навредить проекту своему. Проект-то для планеты нашей значимый. Армагеддоном попахивает, а не… Как ты сказал? Заманухой? Если бы, Миша. Если бы…

— Вы знаете, что война с Украиной будет? — неожиданно, почему, спросил я.

— Слышал. И что это, как не чертовщина? Как быть такое может? А вот случится же.

— Случится, если СССР расколется.

Я помолчал и добавил.

— А ведь он, с таким подходом к проблеме, обязательно расколется. Союз Советских Социалистических республик… Слишком много желающих, как внутри, так и снаружи.

— Ну… А я говорю… Бесовщина! Хм! Просто, Миша, те люди-нелюди, о которых я говорю, входят в круги, организующие против нас диверсии: как идеологические, так и физические. Как-то так, Миша. А ты говоришь, замануха…

Дроздов достал из внутреннего кармана куртки узкую блестящую нержавейкой фляжку и глянул на меня, оценивая произведённый эффект.

— Коллеги из ГДР прислали. Могут же! Нержавейка! В нашу алюминиевую нальёшь спирт, так потом вся фляжка в раковинах. А значит что?

— Что? — спросил я, продолжая думать о «чертовщине».

— То, что алюминий перебирается в спирт, — сказал Дроздов. — А вреден он для здоровья или нет, я не уверен.

— Точно вреден! — кивнул я. — Соединения алюминия негативно влияют на нервную систему: ухудшается память, появляются раздражительность, психопатические реакции и депрессия.

— Ну, во-о-о-т! — сказал Дроздов, подняв указательный палец вверх. — Может, по маленькой? Природа шепчет.

— Нашёптывает, да, — проговорил я, продолжая оставаться в ступоре.

— Да, брось, ты, Миша! Нам ли быть в печали! Если уж говорить цитатами из фильмов. Вот как ведут себя британцы? Ведь для них всё, что не происходит, хорошо. Даже если не по запланированному пошло. А оказалось, чт они и такой вариант запланировали. Ведь для них существует только одна цель — разделить целое хотя бы пополам. Государство или общество, — без разницы. Разделяй и властвуй!

— Ну, да, ну, да, — задумчиво произнёс я и подумал, что испортил Дроздов мне отдых. Не успокоюсь я, пока не начну разбираться.

— А вы, справочку, случайно, не захватили с собой? — спросил я.

— Как можно? Она же секретная! — Дроздов улыбнулся. — Конечно захватил.

Он постучал себя по голове.

— Сможешь забрать?

Я дёрнул головой и улыбнувшись, сказал:

— Привычка у вас, Юрий Иванович, проверять разведвозможности и агентурные способности, тоже не меняется с годами.

— Дроздов весело открутил крышку фляжки и отхлебнув, уселся на расставленные помощниками раскладные кресла типа шезлонгов.

— Хо-ро-шо, — сказал он деля слово по слогам. — Очень хорошо, что мы здесь сегодня собрались. Ты эту песню любишь исполнять на гитаре?

Дроздов даже не спрашивал.

— Люблю и играю.

— Гитара есть?

— Как без неё?

— Может, возьмёшь, хм, изгиб гитары звонкой? Нравится мне, как ты поёшь. Душевно. Особенно военные: «Печурку», на «Безымянной высоте»…

— У-у-у… Как я сейчас пою, — подумал я, и сказал. — Можно и взять. Только, стол накрыть надо.

Мысленно распорядившись о накрытии стола, я взял гитару прямо из воздуха. Ведь Челнок-то был вокруг. Зачем куда-то ходить?

— Впечатляет, — закивал Дроздов одобрительно. — Арутюн Акопян удавился бы от зависти.