а) Страж границ.
Известно, что пять из семи чудес древнего мира были сделаны из камня. Это — пирамида Хеопса, «висячие сады» в Вавилоне, храм Артемиды в Эфесе, гробница Мавсола, правителя Карии, и Фаросский маяк у входа в Александрийскую гавань. Список семи чудес населенного мира впервые упоминается в сочинении финикийского писателя Антипатра из Сидона (II в. до н. э.). Бросается в глаза общая особенность названных сооружений — это были сложные в техническом и совершенные в эстетическом отношении создания рук человеческих. И все они выполнены из камня.
В арабских перечнях мировых чудес камень уступил место меди. Дело, однако, не в металле как таковом, а в медных статуях; считалось, что в римское время теурги могли их одушевлять. Медные идолы на краю океана, оживающие при появлении людей, — истинная загадка ранней арабской метаистории.
В римские списки чудес статуи включались как выдающиеся произведения мастеров. Так, в книжице римского историка Луция Ампелия (II в. н. э.) упомянута статуя Гелиоса на острове Родос в Средиземном море. Колосс, имевший в высоту более 30 м, рухнул в 224 г. до н. э. в результате землетрясения. Царь Египта Птолемей III выделил средства для восстановления памятника, но родосцы, повинуясь некоему оракулу, оставили его в обломках, сохранившихся до арабского завоевания. В римском географическом трактате IV века утверждается, что с этим изваянием связано некое пророчество: «...остров Родос с крупным городом того же названия, которому, как предрекла Сивилла, суждено погибнуть из-за божьего гнева. В этом городе есть невиданное по величине изваяние, которое все зовут Колоссом; по словам той же Сивиллы, изваяние это таило в себе нечто гибельное» (Полное описание вселенной и народов. 63).
В 653 г. арабы разобрали бронзовую облицовку статуи и переправили ее в Эдессу. По версии же византийцев, статую Гелиоса разрушил Муавия, наместник Сирии при халифе 'Усмане (644–656). Для византийцев это эпизод войны символов.
«Мавия, предводитель арабов, овладев Родосом и захватив колосс Родосский, разрушил его через 1370 лет после установки — некий купец-иудей, выкупив его, погрузил бронзу от колосса на семьсот верблюдов» (Хроника Симеона. 112. 3). Об этом же пишет и византийский император Константин Багрянородный со ссылкой на хронику Феофана: «Взяв остров Родос, Мавия уничтожил колосс, стоявший на нем 1360 лет после его установления. <...> Это было медное изваяние Солнца, позлащенное с головы до пят, имеющее в высоту восемьдесят локтей и соразмерную с высотой толщину, как об этом свидетельствует надпись, начертанная на основании, у ног колосса, и гласящая так: В восемь десятков локтей на Родосе/Лахис из Линда колосса поставил. Медь же от статуи он забрал, переправил ее в Сирию и выставил на продажу для всякого желающего. Купил ее еврей из Эдессы, перегрузивший ее с моря на 980 верблюдов»{34}.
В списке чудес Луция Ампелия есть также медное изваяние с золотым лицом высотою 150 локтей на Кипре — это статуя Юпитера работы Фидия; бронзовый скифос в храме Юноны на Самосе; и, наконец, загадочная магнетическая конструкция: «В Магнезии у Сипила стоят четыре столба. Между ними висит железная фигурка Виктории, ни к чему не привязанная, но порхая в воздухе. Даже при ветре и дожде она не шевелится» (Луций Ампелий. Памятная книжица. 8.13,17, 20).
Интерес Абдаллаха ибн Амра к медным статуям связан с теургией и не имеет точек соприкосновения с перечнем чудес из книжицы Луция Ампелия. Римский и арабский списки чудес принадлежат разным эпохам.
Вторая диковинка из списка Абдаллаха ибн Амра — медная статуя — отнесена к крайним пределам Запада. «Медный всадник, находящийся в земле ал-Андалус. Своими ладонями, а также простертой рукой он, [как бы предостерегая], говорит: «Нет пути за мной. Никто не может ступить на эту землю, иначе его загрызут муравьи» (Ибн Хордад-бех. § 58). Тему хищных муравьев мы обсудим в следующей главе (комбинация муравьев и талисмана — это лишь один из вариантов мифических трудных ситуаций). В свою очередь эпизод с медным идолом встроен во множество сюжетов, где говорится об опасных границах. Приведу три примера.
«В горах Андалуса есть источник. В нем находится камень, который, подобно магниту, притягивающему к себе железо, тянет к себе людей с расстояния в один фарсах. Из меди [там] сделан идол, он стоит на одной ноге, на нем написано: «Не проходи мимо этого места, ибо пути здесь нет!». Если бы не идол и не эта надпись, место это стало бы кладбищем людей. Камень влек бы к себе всех, кто там проходил, и они тонули бы в той воде» (Чудеса мира. 212).
«На крайней границе Андалуса расположен город. Там течет река. [Течение ее] необычайно сильное. Люди и животные не могут одолеть его. Не помогает и судно. Когда же наступает суббота, течение [в реке] становится спокойным. И все, кто желает, переходят реку с легкостью. Когда солнце заходит, река снова начинает бурлить, и так [бывает] до следующей субботы. На берегу моря сделан из меди идол. На груди его написано: «Дальше меня не ходи, пути нет. Если ты пойдешь дальше, то не сможешь вернуться назад» (Чудеса мира. 255).
«Бурзила (Бордо) — город в области франков. Богат водой, деревьями, фруктами и злаками. Жители его — христиане. Там есть строение, возведенное на больших колоннах. На побережье этого города имеется прекрасная амбра. <...> Там есть гора, которая возвышается над городом и над океаном. На горе находится идол, который как бы предостерегает людей, чтобы они не пытались отправиться в океан» (ал-Бакуви. VI. 6).
В картине мира арабов раннего Халифата медное изваяние — это предупреждающий знак. Он призван предостеречь простых смертных от желания перейти запретную грань и оказаться в мире смерти и грез. С такой фигурой столкнулся Муса ибн Нусайр, наместник арабских владений в Северной Африке, во время похода в Магриб в 706–708 гг. Об этом говорится в андалусском историческом трактате Абд ал-Малика ибн Хабиба (ум. 853). Войско Мусы захватывает Танжер, достигает Атлантического океана и вступает на нетвердую, колышащуюся землю. Перед ними мост, где путь преграждает медный истукан. В руках у него лук и стрелы; он стреляет и убивает двух воинов Мусы{35}.
В средневековой европейской литературе имеется типологическая параллель медным стражам Магриба. В 1194 г. в вулканическом районе на юге Италии (здесь жили мусульмане) немецкий епископ Конрад исследовал местные достопримечательности. Одна из них — подземный город с сокровищами, охраняемыми статуями, вернее, демонами, заключенными в статуях. В рассказе епископа верно отражена теургическая идея одушевления статуй. «Есть там также гора Барбаро, к которой мы вышли по мрачному подземному ходу, прорубленному в самой середине огромной горы, так что казалось, будто мы спускаемся в ад. В этой горе, в самой ее середине, находятся дворцы и подземные здания, словно в крупном городе, а также текут реки с горячей водой. Некоторые из наших видели их и шли под землей на протяжении двух миль. Там, как уверяют, находятся сокровища семи королей, которые охраняют демоны, заключенные в бронзовых статуях, одна ужаснее другой. Так, одна статуя угрожает натянутым луком, другая — мечом, а третья — чем-либо еще» (Арнольд Любекский. V. 19).
Жан-Шарль Дюкен отметил влияние арабских представлений о статуях-талисманах на сирийскую географическую литературу{36}; фактически влияние было шире и распространялось на европейскую литературу.
В текстах восточных космографий медный идол всегда выступает в роли стража, предостерегая людей от смертельной опасности темного свойства. Каково происхождение статуи-стража? Арабист К. А. Бойко видит здесь сходство с древними преданиями Южной Аравии{37}. На мой взгляд, представление о медных талисманах опирается на античные теургические практики по одушевлению статуй и античные же трактаты по изготовлению сложных автоматов. Французский арабист Рене Хаван разъяснил механику оживающих статуй из сборника «Тысяча и одна ночь»{38}. Свойства этих фигур не являются плодом воображения, как часто полагали. Они соответствуют устройствам, описанным в трудах по прикладной механике. В частности, Р. Хаван ссылается на текст «Книги о знании механических устройств» Исмаила ал-Джазари. В книге говорится о том, как в бассейне построить лодку, которая будет плавать для развлечения зрителей, с подвижной статуей в верхней части. В Багдаде, в «Круглом Городе» во дворце халифа ал-Мансура на вершине купола высотой 80 локтей находился медный всадник с копьем. Предполагают, это был флюгер. В какой-то момент устройство застряло, и копье указывало только на одну точку на горизонте. Вскоре до халифа дошла весть о том, что десять хариджитов явились в это место (с точки зрения аббасидских халифов, хариджиты были религиозными смутьянами).
b) Говорящие идолы.
Вернемся к приключениям Мусы ибн Нусайра в Магрибе. В «Повести о Медном городе» из сборника «Тысяча и одна ночь» имеется эпизод с диковинной скульптурой, в которую пророк Сулайман заточил ифрита. Войско эмира Мусы в поисках Медного города движется через пустыню. «И однажды они шли и вдруг увидели столб из черного камня и в нем существо, которое погрузилось в землю до подмышек, и было у него два больших крыла и четыре руки: две из них — как руки людей, а две — как лапы льва, с когтями. И на голове у него были волосы, как конский хвост, и было у него два глаза, подобных углям, и третий глаз, на лбу, как глаз барса, и в нем сверкали огненные искры, и было это существо черное и длинное, и оно кричало: «Слава господу моему, который судил мне это великое испытание и болезненную пытку до дня воскресения!»
И когда люди увидели его, их разум улетел, и они оторопели при виде облика этого существа и повернулись, обратившись в бегство, и тогда эмир Муса сказал шейху 'Абд ас-Самаду: «Что это такое?» — «Я не знаю, что это», — ответил шейх. И эмир сказал ему: «Подойди к нему ближе и расследуй, в чем с ним дело. Может быть, он объяснит, что с ним, и, быть может, ты узнаешь, какова его повесть». <...> И шейх 'Абд ас-Самад подошел к существу и сказал ему: «О человек, как твое имя, в чем с тобой дело и кто положил тебя в это место в таком виде?» — «Что до меня, — отвечало существо, — то я — ифрит из джиннов, и имя мое — Дахиш сын ал-Амаша. Меня удерживает здесь господнее величие: и я заточен всемогуществом и буду подвергнут пытке до тех пор, пока хочет этого Аллах, великий и славный!» <...> «Моя повесть удивительна. У одного из детей Иблиса был идол из красного сердолика, и я был поставлен его сторожить. А ему поклонялся царь из царей моря, высокий саном и великий значением, который вел за собой солдат из джиннов тысячу тысяч, и они бились перед ним мечами и отвечали на его зов при бедствиях. А джинны, которые повиновались ему, были под моей властью и подчинялись мне, следуя моему слову, когда я им приказывал, и все они не были послушны Сулайману, сыну Дауда (мир с ними обоими!). И я входил внутрь идола и приказывал и запрещал им. А дочь того царя любила этого идола, часто падала перед ним ниц и предавалась поклонению ему, и была она прекраснейшей из людей своего времени, обладательницей красоты, прелести, блеска и совершенства. И я описал ее Сулайману (мир с ним!), и он послал к ее отцу, говоря так: «Выдай за меня твою дочь, сломай твоего идола из сердолика и засвидетельствуй, что нет бога, кроме Аллаха, и Сулайман — пророк Аллаха»{39}. Царь спросил своих вазиров, как ему поступить с требованием Сулаймана. Они предложили ему выслушать ответ идола: «Если он посоветует тебе сражаться с Сулайманом, сражайся с ним, а если нет, так нет». «И тогда царь пошел в тот же час и минуту и вошел к своему идолу, принеся сначала жертву и зарезав животных, и пал перед идолом ниц, и стал плакать, говоря: «О господи, я силу твою знаю, а Сулайман разбить тебя желает. О господи, ищу твоей поддержки! Приказывай — приказу я послушен!»{40}. И ифрит вошел в идола и провозгласил войну Сулайману. По воле Аллаха, Сулайман выиграл сражение и заточил ифрита в столб.
Сама по себе скульптура безмолвна. Идол говорит голосом ифрита, что отчасти разъясняет загадку говорящих статуй.
И еще один пример, прежде чем разъяснить секрет оживления статуй. Дьявол, облекшись в змия, обманул Еву, уговорив ее вкусить запретный плод. Византийских писателей занимал вопрос: на каком языке общались змий и Ева? Во всемирной хронике Георгия Кедрина (кон. XI в.) тема выходит на загадку говорения статуй. «До преступления [Адама и Евы] звери, четвероногие и пресмыкающиеся, имели один язык с человеком, поскольку, как сказано [в Писании], змий говорил с Евой человеческим языком. Всякая разумная сущность по образу Божию, а эта — не по образу Божию. Ибо мы признаем, что змий разговаривал с Евой, став устами мысленного змия, который действовал через него, прирученного человеком более, нежели прочие звери, и через него обманул праотцев. После этого он же разговаривал в бездушных идолах с соблазненными им различным образом идолопоклонниками»{41}. Итак, «мысленный змий», он же Сатана, вселяется в статуи. Георгий Кедрин демонстрирует более тонкое понимание вопроса, нежели Климент Александрийский, иронизирующий над тем, что язычники поклоняются бездушным каменным идолам{42}. Это всего лишь риторический прием, на самом деле Климент, живший в египетской Александрии, ведал о теургии. «Знающие заклинания воздвигают статуи около храмов и могил усопших, вызывают души умерших, называя их демонами и научая тех из них, кто отличался праведной жизнью, служить людям, путешествуя в околоземном пространстве. Ведь они знают, что души некоторым естественным путем управляют телом» (Климент Александрийский. Строматы. VI. 31. 5).
с) Искусство оживлять статуи (теургия).
Полагать, что воображение арабов античные скульптуры поразили своей красотой и мастерством исполнения, было бы крайне наивно; греки, сирийцы и египтяне передали арабам тайные знания о том, как превратить статуи богов в талисманы.
Согласно исследованию Эрика Доддса, из двух ветвей античной теургии первая, известная как телестика, связана с одушевлением магических статуй для того, чтобы получать от них оракулы{43}. Для пояснения явления обычно ссылаются на «Комментарии на «Тимея» Прокла: «Телестика водружает на земле прорицалища и статуи богов и с помощью неких символов делает возникающее из частной и разрушимой материи способным стать причастным богу и предсказывать будущее». Под символами понимались магические травы, коренья, камни и ароматы. Эти символические предметы помещали внутри статуи[28].
Далее произносили написанные формулы с «живыми характерами и именами» для вызывания богов. Изготовление статуэток богов основывалось на примитивной и широко распространенной вере в естественную «симпатию», связывающую образ с оригиналом. Центр ее распространения был в Египте, где он коренился в местных религиозных идеях.
Христианский богослов Августин (345–430) в главе «О непозволительных в культе демонов искусствах, о которых рассуждает платоник Порфирий, иное в них одобряя, а иное как будто порицая» определяет теургию как колдовство и прорицание, составленное по правилам науки, измышленной нечестивым любопытством, — «науки, известной или под именем магии, или под более мерзким названием гоэтии, или под названием более почетным — теургии. Такие названия дают этой науке те, которые стараются установить в этого рода вещах различие, и из людей, преданных непозволительным искусствам, одних считают заслуживающими осуждения, а именно тех, которых считают преданными гоэтии и которых народ называет просто: злодеями; а других хотят представить заслуживающими похвалы, именно тех, которые занимаются теургией; хотя как те, так и другие одинаково преданы лживым обрядам демонов, выдаваемых за ангелов. <...> Посредством теургических освящений, называемых телетами, говорит Порфирий, эта часть души делается способной к общению с духами и ангелами и к видению богов. <...> При этом он не мог отрицать, что теургия, которую он выставляет как бы примирительницей с богами и ангелами, является орудием таких сил, которые или сами ненавидят, или служат искусству людей, ненавидящих очищение души. Он приводит по этому предмету жалобу какого-то халдея. «Один добродетельный человек в Халдее, — говорит он, — жалуется, что успехи его в великом подвиге очищения души становятся тщетными по той причине, что проникнутый ненавистью к нему и весьма сведущий в этом деле человек заклял священными заклинаниями силы, чтобы они не слушали его молений. Таким образом, — замечает Порфирий, — тот заклял, а этот не разрешил». Из этого его примера видно, что теургия представляет собою в руках богов и людей искусство совершать как доброе, так и худое, — что даже и боги испытывают те волнения и страсти, которые Апулей приписывает демонам и людям, отделяя богов от людей только высотой эфирных престолов и защищая по этому предмету мнение Платона» (Августин. О граде Божием. X. 8).
В составе так называемого Герметического корпуса имеется трактат, озаглавленный по имени одного из участников диалога — «Асклепий». Асклепий задает Гермесу вопрос о статуях богов и их магической силе. «О статуях одушевленных, полных чувства и духа, делающих многие великие дела, о статуях, предузнающих будущее с помощью жребия, пророческого духа, снов, предсказывающего его и многими другими способами, причиняющих людям болезни и здоровье, распределяющих по заслугам скорбь и радость». В другом месте Асклепий спрашивает: «А вызывание этих богов, Трисмегист, которые обитают на земле, каким способом совершается?» Гермес отвечает: «Они приводятся, Асклепий, с помощью трав, камней и ароматов, имеющих в себе природу божественного», и добавляет, что благодаря постоянному почитанию их «гимнами, хвалами и приятнейшими песнями, составленными наподобие космической гармонии», эти боги могут долго быть вместе с человеком{44}.
Что связывает теургов с богами? Философ Ямвлих Халкидский в трактате «О египетских мистериях» так отвечает на этот вопрос: «Теургическое соединение дают свершение неизреченных дел, благочестивое исполнение которых превышает всякое мышление, и сила невыразимых символов, понимаемых одними богами. <...> Главное, что пробуждает божественную волю, — это сами божественные символы» (Ямвлих. II. 11). Связь между богами и теургом была тонкой и непрямой.
Св. Августин, анализируя письмо Порфирия к египтянину Анебонту, где речь идет о различиях между демонами, язвит по поводу теургических ритуалов. «Некий Херемон, человек весьма сведущий в такого рода священных, или лучше — святотатственных вещах, писал, будто обряды, совершаемые у египтян, имеют чрезвычайную силу и заставляют богов делать то, что им приказывают посредством громко высказываемого недовольства Исидой или мужем ее Осирисом, когда заклинающий человек угрожает разгласить таинства или уничтожить культ, и в последнем случае даже разорвать на части Осириса, если они не исполнят приказаний. Порфирий не без основания удивляется, что человек расточает богам такие пустые и бессмысленные угрозы, и богам не каким-нибудь, а небесным и сияющим лучезарным светом; и его угрозы не остаются без последствий, но имеют принудительную силу и, наводя ужас, заставляют исполнять то, чего он желает. Но при этом, под видом человека удивляющегося и исследующего причины подобных вещей, он дает понять, что делают это те духи, род которых, якобы следуя чужому мнению, он описал выше, — духи лживые не по природе, как полагает он, а по испорченности, которые принимают вид богов и душ умерших людей и не являются только в виде демонов, а в действительности суть именно демоны. И все то, что кажется ему совершающимся на земле людьми с помощью различных средств, приводящих в действие способные к тому силы: с помощью трав, камней, животных, каких-либо звуков и слов, разных выдумок и штук, даже наблюдений за движениями звезд в обращении неба, — все это — дело этих же самых демонов, глумящихся над покорными им душами и обращающих человеческие заблуждения в потешные для себя забавы» (Августин. О граде Божием. X. 11).
По мнению Э. Р. Доддса, искусство создания магических статуй через заключение в посвященные образы душ, демонов или ангелов с помощью трав, гемм, ароматов было открыто древними египтянами. Магические папирусы дают рецепты для изготовления и одушевления статуй. Статуи были полыми и заключали в себе магическое имя, написанное на золотом листе. Эта сумма идей и нашла отражение в арабских космографических представлениях о медных идолах, встречающих человека у запретной черты. Медные идолы арабских текстов — не что иное, как проекция одушевленных изваяний античности. С этим обстоятельством связан и запрет в исламе на изображение живых существ{45}; в противном случае следующим шагом было бы одушевление изображений.
Указ уничтожить античные статуи в Египте издал омейядский халиф Йазид (687–724). Египетский историк 'Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам упоминает этот указ, когда рассказывает об одной из общественных бань. «В ней была мраморная статуя в виде женщины, чудо из чудес, пока ее не разбили в год, когда Йазид ибн Абд ал-Малик приказал разбить идолов. Ее приказали разбить в 102 г. хиджры (720/721 г.)» (Абд ар-Рахман, с. 136). Тогда же фиксируются попытки алхимиков создать искусственные человеческие существа. За пределами нормативного ислама, под крылом исмаилитов, сформировался свод алхимической литературы: труды, связанные с именем Джабира ибн Хайана (лат. Гебир). В корпусе текстов есть ссылки на сочинение Порфирия, озаглавленное как «Книга рождений»{46}.
d) Посвященные статуи.
Самый известный образ статуи-хранительницы — Афина Паллада. В пятой книге Хронографии Иоанна Малала, названной «О временах Троянских», изложено древнее предание: «После пленения Трои, все ахейцы, разделив между собой добычу и деньги, желая двинуться в родные края, стали готовить корабли. Некоторые отплыли, а иные остались, потому что Аянт Теламонид, Одиссей и Диомед завязали между собой ссору. Ведь Аянт стремился захватить священный символ, небольшую деревянную статую Паллады, — палладий, который, как говорили, был сделан, чтобы помогать победе; палладий охранял город, где его хранили, и делал этот город непобедимым. Этот самый палладий царю Трою, когда он хотел захватить город Асий, дал некто Асий — философ, посвященный в таинства»{47}.
В греко-римском мире талисманы или зачарованные изображения имели силу отвращать природное несчастье или военную опасность. Историк Зосим говорит, что теург Несторий спас Афины от землетрясения в 375 г. посвящением статуи Ахилла в Парфенон. «Крит, Пелопоннес и остальная Греция пострадали от подземных толчков, и много городов было разрушено. Афины и Аттика, однако, были пощажены стихией и, как говорят, причина спасения была в следующем. Несторий, бывший в то время иерофантом, увидел сон, в котором ему было велено почтить героя Ахилла публичным жертвоприношением для того, чтобы спасти город, но когда он сообщил магистратам о своем видении, те посчитали его глупым стариком и не обратили внимания на его слова. Однако Несторий самостоятельно обдумал это и под влиянием божественного вдохновения соорудил кумир героя в маленькой гробнице, которую установил под статуей Афины в Парфеноне. И когда жрец приносил обычные жертвы богине, в то же время он совершал то, что было предписано законом для героя. Таким образом, Несторий исполнил совет, полученный в ходе видения, и когда Греция была поражена землетрясением, только афиняне были спасены, и вся Аттика разделяла благодать героя» (Зосим. Новая история. IV. 18).
В «Хронографии» Иоанна Малалы (VI в.) говорится о бронзовой статуе Посейдона, защищавшей Антиохию от землетрясений. При императоре Константине глава города расплавил статую и перелил ее в статую Константина{48}.
Теургической была и статуя Юпитера, вооруженного золотой молнией. Статуя была посвящена с определенными ритуалами в 394 г., чтобы помочь языческому претенденту Евгению против войск Феодосия. «Бывшие в сражении воины рассказывали нам, что поднявшийся со стороны Феодосия на противников его сильный ветер вырывал у них из рук бросаемые копья и стрелы и не только нес с необыкновенной силой все, что на них было пущено, но и их собственные стрелы обращал на их же тела. <...> Став же победителем, он, как думал и говорил ранее, низверг идолы Юпитера, которые, уж не знаю какими обрядами, были якобы заговорены на его гибель и поставлены в Альпах, а молнии их, сделанные из золота[29], благодушно и благосклонно подарил гонцам, когда они шутя (что допускала тогдашняя радость) рассказывали, будто молнии эти хотели поразить их» (Августин. О граде Божием. V. 26).
Город Регий в Италии, на берегу Мессинского пролива, призвана была защитить посвященная статуя; в нее каким-то образом были вложены огонь и вода. Об этом рассказывает Олимпиодор Фиванский, фрагменты сочинения которого сохранились в выписках патриарха Фотия: «Есть в Брутии город Регий, откуда, по словам историка, Аларих[30]хотел переправиться в Сицилию, но был остановлен: священная статуя, поставленная там, помешала этому переезду. Он рассказывает, что статуя эта была поставлена по обету еще в древности в ограждение от огня Этны и в отвращение морского набега варваров. В одной ноге у нее был неугасимый огонь; в другой — неиссякающая вода. Впоследствии, когда эта статуя погибла, Сицилия претерпела опустошения и от огня Этны, и от варваров» (Олимпиодор Фиванский. § 15). Статую ниспровергли в 421 г.
Поразительное зрелище, открывавшееся взору и слуху в Мессинском проливе, древние греки почитали за диковинку. «Течение Тирренского моря вызывает большое волнение у побережья мысов — и с сицилийской стороны, и у италийского мыса, называемого Регием; приносимое с широкого пространства в узкий пролив, морское течение оказывается резко сжатым. Волны вздымаются на большую высоту с ужасным стоном, разносимым далеко отсюда, когда их подбрасывает над проливом, они видны на большом расстоянии; это не похоже на обычное сильное волнение на море, когда клубящаяся влага становится белой и дымящейся, это скорее напоминает грозный вал, вызванный ураганом. Иногда валы сшибаются с устрашающим треском, окатывая оба мыса, и сходятся вновь с таким непереносимым грохотом, который трудно описать и невозможно слушать; столкновение сходящихся громад, когда они раскалываются, — зрелище столь жуткое для береговых наблюдателей, что многие погибают, в помрачении падая вниз. Достигши высоты прибрежных скал, волны вновь низвергаются, и тогда стремительный морской поток вскипает, рыча в бешеном водовороте, а поднимающаяся пучина отливает множеством цветов: темным, темно-синим, а чаще пурпурным. Зрелище и особенно водоворот этот не может вынести никакой зверь, не может ни видеть, ни слышать, ни оставаться спокойным, все звери устремляются вниз к [противоположному] подножию горы. Когда же кипение утихает, образуется воронка из крутящихся вихрей, и, кажется, будто страшный смерч или извивания гигантского дракона вызвали к жизни это непрестанное верчение» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 130).
Книжные легенды о статуях-талисманах пережили столетия и были записаны епископом Конрадом, побывавшем в Неаполе в 1194 г. «Прямо перед городом расположена гора Везувий, из которой обычно все десять лет пылает огонь, выбрасывая тучи пепла. Напротив нее Вергилий поставил бронзового человека, державшего натянутый лук с лежавшей на тетиве стрелой. Однажды какой-то крестьянин, удивляясь тому, что тот постоянно грозит своим луком, но никогда не стреляет, спустил тетиву. И вот спущенная стрела попала в устье горы, и из устья тут же вырвалось пламя; оно до сих пор временами вырывается наружу» (Арнольд Любекский. V. 19).
Извлеченные из земли заговоренные изображения варваров в 421 г. ознаменовали начало падения Римской империи. Олимпиодор Фиванский не сомневается в этом факте. «Историк рассказывает о том, что он слышал от некоего Валерия, человека знаменитого, о серебряных статуях, некогда примененных в качестве талисмана во ограждение от варваров. Во время императора Констанция, когда Валерий управлял Фракией, донесли, что нашелся клад. Валерий, прибыв туда, узнал от окрестных жителей, что место это свято и что здесь есть изваяния, освященные по древнему обряду. Он доложил об этом императору и получил грамоту с поручением извлечь все, о чем сообщалось. И вот, когда это место раскопали, то нашли три статуи, сделанные целиком из серебра; они лежали во всем своем варварском обличье с заведенными за спину обеими руками, одетые в причудливо украшенную варварскую одежду, с длинными волосами, обращенными на север, т. е. в сторону варварской земли. После того, как эти статуи были вынуты [из земли], тотчас же, через несколько дней, сначала племя готов прошло через всю Фракию, а вскоре затем не замедлили и набеги гуннов и сарматов на Иллирик и на ту же Фракию: ведь как раз между самой Фракией и Иллириком и лежали заговоренные [изображения], и было похоже, что число статуй — три — заклинало от всех варварских племен» (Олимпиодор Фиванский. § 27).
е) Талисман Константинополя.
Византийский император Юстиниан (коронован в 527 г.) установил свою статую в Константинополе. «Поставил он и колонну, так называемую Августову, водрузив наверху свою конную статую, которая держит в левой руке шарообразное яблоко, так как он владел всей землей, а правую простирает и как бы указывает на персов, повелевая: «Стойте и не ступайте на ромейскую землю» (Хроника Симеона. 104. 10). Изваяние было исполнено символического смысла. Мы помним, что первые арабские талисманы представлены фигурами медных всадников на столбах.
О том, как выглядела конная статуя императора Юстиниана и что означал жест правой руки этой фигуры, рассказывает современник событий, историк Прокопий Кесарийский. Описание не лишено иронии, адресованной личности императора в образе древнегреческого героя Ахиллеса. «Перед зданием сената есть площадь: византийцы называют эту площадь Августеон. Тут есть настил из камней не меньше, чем в семь рядов, четырехугольной формы. Они все уложены в виде спуска ступенями, причем каждый ряд настолько меньше нижнего и настолько отступает от него, что каждый из камней, выступающий в своем ряду, образует ступень и собирающаяся здесь толпа народа может сидеть на них, как на скамейках. На этом каменном настиле поднимается колонна невероятной величины; она не является монолитной, но по окружности составлена из громадных камней; по краям они являются прямоугольными, а друг с другом они связаны искусством каменщиков. Чудесная бронза, вылитая в виде картин и венков, везде окружает эти камни, в смысле крепости связывая их, в смысле красоты прикрывая их, приблизительно во всем имея одинаковую форму с колонной, особенно вверху и внизу ее. Эта бронза по своему цвету много слабее, чем чистое золото, по цене же она почти равна серебру. Наверху этой колонны стоит огромный бронзовый конь, обращенный к востоку, — произведение, заслуживающее и осмотра, и большого описания. Он похож на собирающегося двинуться; в его позе явное устремление вперед. Одна из передних его ног — конечно, левая, — поднята в воздух, как будто он собирается ступить на находящуюся перед ним землю, другая твердо опирается на камень, на котором стоит конь, с тем, чтобы сделать следующий шаг; задние же ноги у него так напряжены, что, когда им придется двинуться, они тотчас же готовы. На этом бронзовом коне восседает фигура императора колоссальных размеров. Его статуя одета в «одеяние Ахиллеса». Так называется то одеяние, которое на нем надето. На нем высокие башмаки, а нога от лодыжки без поножей. На нем надет панцирь, как в героические времена; голову ему покрывает шлем, дающий представление, что он движется: такой блеск, как будто молния, исходит от него. Если бы говорить языком поэзии, то это сияет осенняя звезда. Его лицо обращено к востоку, и, думаю, он правит конем, направляя его против персов. В левой руке он держит шар: художник хотел этим показать, что ему служат вся земля и море. У него нет ни меча, ни копья, никакого другого оружия; только крест у него поставлен над шаром в знак того, что им одним он получил и власть над империей, и победу над врагами. Правая рука его протянута по направлению к востоку; и, вытянув пальцы, он как бы приказывает находящимся там варварам сидеть спокойно дома и не двигаться за свои пределы. Вот что там изображено» (Прокопий Кесарийский. О постройках. II. 1). Конная статуя христианского императора выполнена по канонам теургических изваяний.
Арабский географ Ибн Русте говорит о главной статуе Константинополя как о талисмане города{49}. Согласно географии Закарии ал-Казвини, «об этом изваянии ходят разные разговоры: одни говорят, что в руках идола талисман, оберегающий страну от врагов; другие же говорят, что на шаре, который он держит в руке, написано: «Я овладевал миром, пока он не стал таким, как этот в моей руке». Это значит: как этот шар. «Я прошел с ним невредимым, сжимая в своей руке»{50}.
У кочевников-арабов иное восприятие пространства, нежели у греков и римлян. В эпоху завоевательных походов арабы дошли до пределов запада, океана и великих пустынь, где и обнаружили магические изваяния. Если в греко-римском мире теургические статуи охраняли античные города от напасти извне, то медные идолы на границах мира удерживают арабов от перехода в инфернальное пространство.
Притягательный образ императорских статуй порождал поразительные интерпретации. В средневековых восточных космографиях представлены диковинки чужих городов, появившиеся там как результат вытеснения запретных практик в пространство другой культуры. Крайне вызывающе выглядит вариант превращения греческих статуй в изваяния героев мусульманских преданий.
«В Константинополе есть площадь. Она обнесена неприступной стеной. На площади стоят три медные статуи. У одной статуи в образе Билала Хабаши[31] палец вложен в ухо. Другая статуя — красивый молодой человек. На постаменте написано по-гречески: «Это — Ахмад, который явится в конце срока. Когда у статуи отнимут одну руку, то разрушится два данга Вселенной. Если же обрубят обе руки, то будут разрушены все четыре данга Вселенной». Напротив этой статуи поставлена другая, конная. [Всадник] держит в руке короткое копье, вонзенное им в змею. Говорят, это — повелитель верующих 'Али, мир ему и благословение! То здание в центре Константинополя охраняют, дабы не было нанесено ему повреждения. Однажды туда прибыл царь-тиран. Он бросил кусок железа, и оно попало в статую нашего Пророка, мир ему. В тот день деспот опрокинулся, и тридцать тысяч его людей погибли. После [того] храм оградили высоким забором и изготовили покрывала, чтобы никто туда не попал. Говорят, пока статуя была на месте, царил мир. Жители того города говорят, что мир находится под нашей защитой. Если мы разобьем статую, миру конец!» (Чудеса мира. 139). По арабским меркам, разбить статую, т. е. уничтожить талисман, равнозначно разрушению мира, живущего по закону другой религии. Таковы идеи религиозной войны.
И для сирийского хрониста Иоанна Малалы (VI в.) переход от языческой цивилизации к христианской был ознаменован уничтожением изображений и статуй древних богов в Константинополе и разрушением статуй императоров во время землетрясений, расцениваемых в ту эпоху как проявление гнева Божьего{51}. В обоих случаях можно говорить о живучести представлений о том, что древние скульптуры были неотъемлемым элементом магического универсума.
f) Теургические легенды.
Готическая проекция античной теургии представлена в письме Конрада, епископа Хильдесхайма (1195 г.), сохраненном в хронике Арнольда Любекского. Конрад обращается к своему школьному учителю латинского языка, что дает ему возможность погрузиться в языческие древности Апулии. Покорение Италии императором Генрихом VI представлено как новое прочтение древнеримских поэтов — Лукана, Овидия и Вергилия (последний выступает в роли мага Аполлония Тианского). Среди достопримечательностей упоминаются в письме и магические статуи.
«Мы видели также великолепное творение Вергилия — Неаполь, в отношении которого нам по решению мойр пришлось сделать следующее: мы должны были по приказу императора разрушить стены этого города, которые основал и воздвиг этот знаменитый философ. Жителям этого города ничем не помогло его изображение, которое Вергилий посредством магического искусства заключил в стеклянный сосуд с очень узким горлышком, хотя они возлагали на его целостность большие надежды, веря, что пока этот сосуд цел, их город не сможет претерпеть никакого ущерба. Однако и этот сосуд, и сам город оказались в нашей власти, и мы разрушили его стены, хотя сосуд остался цел. Возможно, впрочем, городу повредило то обстоятельство, что сосуд был слегка надтреснут. В этом городе находится бронзовый конь, который с помощью магических заклинаний был изготовлен Вергилием таким образом, что пока он цел, ни один конь не может сломать себе позвоночник, хотя этой стране присущ тот недостаток, что до изготовления этого коня и в случае какого-либо его повреждения ни один конь не может провести всадника в течение какого-либо времени, не сломав себе позвоночник. Там есть также чрезвычайно крепкие ворота, сделанные наподобие крепости и имеющие бронзовые створки, которые ныне держат императорские вассалы. Вергилий вложил в них бронзовую муху, и, пока она цела, ни одна муха не может проникнуть в город. В соседнем замке, в верхней части этого города, со всех сторон окруженной морем, покоятся кости самого Вергилия. Если они увидят свет, то небо потемнеет, море взволнуется до самых глубин, поднимутся высокие волны и разыграется страшная буря, что мы сами видели и испытали на себе» (Арнольд Любекский. V. 19).
Письмо Конрада Хартберту, приору Хильдесхаймской церкви, подтверждает мысль, высказанную ранее на основе анализа арабских материалов: интерес к диковинкам был уделом образованных людей, в силу начитанности имевших возможность сравнивать культурные миры.
Так или иначе, магическая составляющая античных теургических практик принята арабами без искажений и передана средневековым европейцам во всей полноте. Иное дело — восточный христианский дискурс, где наблюдаются непредставимые перемены: городские статуи, призванные защищать город, воспринимаются как талисманы, через которые христианский Бог посылает знамения. По воле Бога статуя императора Константина увещевает язычников, веселящихся на празднике урожая. Этот эпизод из Хроники Иешу Стилита интересен еще и тем, что Месопотамия станет арабским владением. Сирийский священник Иешу Стилит сетует на то, что во время праздника плодородия жители Эдессы танцевали напролет дни и ночи, зажигая ночью множество светильников (в чем здесь преступление?), забыв поблагодарить истинного подателя благ.
«Год 807 [495/6 г. н. э.]. В 17 день месяца ияра этого года [май 496 г.], когда благодеяния с небес ниспосылались щедро на всех людей, урожай по благословению был велик, дождь падал, и плоды земли умножались в свое время, многие из горожан оставили надежду на спасение и открыто грешили. Забавляясь в роскоши, они даже не воздавали благодарности Богу за дары, ниспосылаемые им, но в пренебрежении была у них [эта обязанность], и они были испорчены болезнями грехов. А когда им стало недостаточно грехов тайных и явных, которым они предавались, они появлялись в этот знаменательный день, т. е. в ночь с пятницы на субботу, там, где танцевал плясун, именуемый Тримериус. Зажигалось бесчисленное множество светильников в честь этого праздника — обычай, которого до того не было в городе. И от ворот театра до ворот гротов они расположили их по земле со стороны реки, поставив по ее берегу горящие светильники, повесили их в портиках, антифоре, в верхних улицах и во многих местах. По причине этого нечестия Богом было показано удивительное знамение, чтобы исправить их. Знак креста, который был в руке статуи блаженного Константина царя, удалился из руки этой статуи на один локоть и оставался так в пятницу и в субботу до вечера. В воскресенье знак сам по себе приблизился к своему месту, и статуя взяла его в свою руку, как она держала его прежде. Этим знамением было разъяснено лучшим, что происшедшее событие далеко от воли Божией»{52}.
i) Статуи богов в столице Сакартвело.
В житии св. Нино, с чьим именем связано крещение Грузии, говорится о подвижной медной статуе, установленной в столичном городе Мцхета. Божество внушает горожанам страх неотвратимым наказанием за переход «внутренних» границ. Это страж чистоты веры. Царь и народ Грузии почитают идолов, чьи имена — Армаз и Заден — указывают на зороастрийских богов{53}. Просьба св. Нино к Богу обрушить бурю с градом на идолов и завершающий эпизод, когда из чудесного дерева язычников делают крест, являются ключевыми темами христианских житий.
Покинув обитель в Эфесе, св. Нино отправилась в Армению, и, повинуясь гласу свыше, дошла до престольного города Мцхета в Грузии. Обитатели страны поклонялись как богу огню, камням и деревьям. «И оплакивала святая Нино гибель их душ и горевала о том, что она чужая для них». Во время жертвоприношения Армазу направилась Нино взглянуть на бога богов.
«Святая Нино успела войти в крепость Ар-мази и села неподалеку от идола у расселины стены. И увидела она непостижимое и неописуемое языком: каким великим был страх царя, вельмож и всего народа пред идолами, возвышающимися над ними. И увидела святая Нино человека из меди, и была надета на него золотая кольчуга, а на голове — шлем крепкий. Был он (идол) украшен драгоценными камнями — изумрудами и бериллами, а в руках держал меч, сверкающий подобно молнии, и вращался он в его руках. Если же кто-либо прикасался к нему, то обрекал себя на смерть, говоря: «Горе мне, ужель я чем-либо ущемил славу бога великого Армаза или же ошибся в чем-либо в разговоре с иудеями, или слушая жрецов огнепоклонников, или же иных несведущих, говорящих о некоем неизвестном боге? Может быть, найдет он какой-либо проступок малый и поразит меня мечом своим, которого страшатся все». И со страхом поклонялись ему.
Справа от него стояло также изваяние человека из золота, по имени Гаци, а слева — из серебра, по имени Гайм, и почитал их народ Картли божествами. И тогда заплакала блаженная Нино из-за страны той северной, сокрытия от них света и власти тьмы над ними, ибо увидела она царя всесильного и всех мтаваров, которые живыми были поглощены адом, ибо, покинув творца, поклонялись как богу камням, деревьям, меди и железу кованому. Тогда вспомнила она слова, сказанные ей святым отцом, патриархом Ювеналом: «Мужчиной направляю я тебя, чтоб прибыть в страну чужую к племени дарагевелзепел бакадул, что на языке бранджей значит «людей, борющихся с богом». Тогда подняла она глаза к небу и сказала: «Господи, взываю к силе твоей великой и великодушию твоему всеобъемлющему, не оставляй их без внимания, ибо человек есть образ твой, для которого ты, один из святой троицы, стал человеком и спас всю вселенную. Воззри ты благосклонно на это племя и ниспошли гнев на владык душ мира непокорного и господ тьмы. И помоги мне, господи, рабе твоей, показать им все стороны света, и чтобы Север радовался вместе с Югом, и чтобы всякий язык поклонялся тебе, богу единственному, во имя Христа, сына твоего, которому подобает благодарение и восславление».
И как только святая Нино закончила молитву свою, в мгновение ока поднялся с запада ветер, раздался удар грома страшный и показались облака, несшиеся стремительно со знамением страшным. И принес с собой ветер западный запах смрадной горечи и желчи зловонной. Когда же люди увидели надвигавшуюся на них бурю, бежали все в город и села. И было дано им время, чтобы укрыться в своих жилищах. Стремительно налетело то облако гнева, беспощадно жестокое, и обрушило град весом в литру, на место, где пребывали идолы, превратили их в мелкую пыль. Ветер же ужасный разрушил стены крепости и разметал их по расселинам скал, а святая Нино осталась спокойно стоять на том же месте, куда она пришла вначале.
На другой день вышли царь Мириан и весь народ, искали богов своих, но не находили их. И напал на них страх, и скорбел этот жестокосердный народ, говоря: «Итруджан, бог халдейцев, и бог наш Армаз издавна враждовали меж собой — Армаз некогда напустил на него море, а теперь отомстил Итруджан, и все случилось из-за него»{54}.
Медная статуя, орудующая мечом и ведающая сокровенное, является «одушевленным» изваянием античных магов. У зоро-астрийцев не было статуй богов, которым бы они поклонялись. В армянском историческом сочинении Егише (V в.) в главах, где идет полемика с зороастрийским учением, «идолы» не упоминаются{55}.
Краткий обзор темы теургических статуй, заполонивших воображаемое пространство от Андалусии до Грузии, показывает реальность культурного феномена эпохи раннего Халифата. Арабы могли встретить эти изваяния по всем границам своей империи.