а) «Божий суд»: трудности перевода.
В шестом городе мифического Вавилона судебные состязания творились удивительным образом. Все участники процесса, включая судей, входили в водоем. Речь идет о хорошо известной архаической практике — судебном испытании водой, однако описание процедуры выглядит полным недоразумением.
«В шестом городе есть двое судей, сидящих в воде, и когда к ним приближаются двое спорщиков и садятся перед ними, тот из них, который говорит ложь, погружается в воду, а говорящий правду остается неподвижным» (Ибн ал-Факих, с. 58). Согласно другому рукописному варианту, оба тяжущихся лица представали перед двумя судьями и должны были перейти водоем; говорящий правду совершал это безопасно, а лжец тонул.
Смысл происходящего неясен. Держать судей в воде не было необходимости. Тест на истинность клятвы осуществляла божественная сила. Не случайно, при пересказе сюжета в персидской космографии судьи заменены талисманом. Любая диковинка, попадающая в поле зрения арабо-персидской литературы о чудесах, обретает магический характер. «У реки поместили талисман — двух судей. Тот, у кого была с кем-нибудь тяжба и он не смог доказать [свою правоту], приходил на берег реки и входил в воду. Если он был виновен, то опускался под воду» (Чудеса мира. 120).
Поскольку сюжет, переданный Ибн ал-Факихом, восходит к индийским клятвам и ордалиям (доказательство чему последует ниже), то обратимся к соответствующим материалам. По индийским правилам, испытуемый должен был сам полностью погрузиться в воду на определенное время; если он поднимется раньше, его признают виновным. Предписания были следующими:
«Теперь я объявляю по порядку превосходное правило об ордалии водой, [которая применяется в любое время года], за исключением зимней и прохладной поры, в реках, где течение не слишком быстрое, в морях, ручьях, естественных озерах, прудах и водоемах. [Испытуемому] надлежит погрузиться в воду в тот момент, когда из лука, не чрезмерно тугого, будут выпущены три стрелы: на какое расстояние — [известно] сведущему человеку. Известно, [что] сильный лук [посылает стрелу] на семьсот [хаста], средний — на шестьсот, [а] слабый — на пятьсот. Таково правило о луке. Пусть сильный мужчина встанет как опора в воде, доходящей ему до пупа, [а] обвиняемый опустится [в воду], обхватив его бедра. Быстроногий юноша пусть бежит изо всех сил от места, где выпущены стрелы, к средней [по удаленности] стреле. А [после этого] другой мужчина, столь же быстроногий, схватив среднюю стрелу, пусть быстро возвращается [в то место], откуда бежал этот [первый] человек. И если, вернувшись со стрелой, он не увидит [испытуемого] над водой, [поскольку тот находится], как должно, под водой, [судье] следует объявить о невиновности [испытуемого]. В противном случае, если видна [над водой] хоть бы часть его тела или он переместился с того места, где был первоначально, в другое, он [считается] виновным. <...> «Вода и огонь лучше всего определяют — где правда, где ложь, а поскольку огонь произошел от воды, постольку преимущественно испытанием водой знающие сущность дхармы определяют преступников. Поэтому ты должен, о Владыка вод, благословенный, спасти [невинного] в согласии с правдой» (Дхармашастра Нарады. А 304–317).
В «Вишну-смрити» описание процедуры испытаний не претерпело особых изменений{108}.
В законах Нарады подчеркивается, что для очищения от подозрений обвиняемый погружается в воду. Так, если должник отвергает требования кредитора о возвращении долга, пусть кредитор подвергнет его испытанию ордалиями — огнем и водой. «Кого не жжет пылающий огонь [и] кого держат в себе воды, тот опровергает это обвинение. В противном случае он признается виновным» (Дхармашастра Нарады. А 240). Согласно Законам Ману: «Кого пылающий огонь не обожжет, и вода не заставит всплыть, и несчастье в скором времени не настигнет — его следует считать чистым, ибо, принося клятву (sapatha) [при выполнении этих ордалий], он был чист» (Законы Ману. VIII. 109){109}.
В религиозной мифологии Воды символизируют универсальную совокупность потенциально возможного; они предшествуют всякой форме и составляют основу всякого созидания. Погружение в Воды означает не окончательное угасание, а временное возвращение в область бесформенного, за которым следует сотворение «нового человека»{110}. При испытаниях ожидалось, что Воды очистят невиновного, поэтому к ним обращались с мантрой: «О воды, вы — жизнь живых существ, созданы в начале творения. Считается, что вы причина очищения вещей и живых существ. Поэтому явите себя в испытании вины и невиновности»{111}. Преждевременное всплытие указывало на то, что очищающие и регенерирующие силы воды не смогли завершить свою работу.
Суть испытаний заключалась в следующем. Обвиняемый, давший клятву в невиновности, должен был добровольно погрузиться в заклятую воду на время возвращения стрелы. Считалось, что преступник непременно всплывет раньше времени. Это и был признак ложной клятвы. В рассказе Ибн ал-Факиха видим другую картину: говорящий правду остается неподвижным, а лжец погружается в воду. Суть индийских испытаний полностью искажена, даже доведена до абсурда: судьи и спорщики сидят в воде; у лжеца почва уходит из-под ног. Искривление чужой реальности не связано с умыслом. Можно говорить об ошибке, вызванной трудностями перевода ментального свойства. Скажем, при испытании ядом считалось, что яд очистит невиновного и будет для него амритой (нектаром богов).
В индийской правовой традиции различались две категории свидетельств — «человеческие» и «божественные». Как отметила Н. Ю. Лубоцкая, предпочтение в судебном расследовании отдавалось «человеческим» свидетельствам, «божественные» могли быть использованы лишь в случае несостоятельности свидетельских показаний, порче или утере письменных документов; ордалия (divya) определялась как «то, что решает спорные дела, которые невозможно доказать с помощью «человеческих» форм доказательства»{112}. В древнеиндийском юридическом трактате сказано: «Доказательства бывают двух видов: человеческое и божественное. Человеческое — документ [или] свидетели, божественное — это «весы» и другие [ордалии]. [Для тех дел], которые совершались днем, согласно правилам о сделке, в деревнях или городах и в присутствии свидетелей, ордалия как доказательство не применяется. Ордалия применяется как доказательство в делах, [происходивших] в лесу, в безлюдном месте, ночью, внутри дома, [в делах] о насилии или отрицании [получения] депозита» (Дхармашастра Нарады. А 28). Доказательства от богов получали в ходе клятв (śapatha) и ордалий (divya). Обвиняемого могли подвергнуть одному из видов испытаний: огнем, водой, на весах, ядом, освященной водой, неочищенными зернами риса, раскаленной золотой монетой, раскаленным лемехом, жребием. При всем разнообразии форм «божьего суда» их сущность заключалась в стремлении получить от богов тот или иной знак, который подтвердит или опровергнет обвинение в преступлении.
Поскольку рассказ, переданный Ибн ал-Факихом, не лишен логики, возникает вопрос: может речь в нем идет не об индийских практиках? Сомнения легко опровергнуть, равно как и показать, что вавилонская диковинка не является произвольным вымыслом. Рассказ о том, что ответчик, лгущий перед лицом судей, погружается в воду, отражает представления сирийцев о судебных испытаниях у индийцев. История появления этого текста связана с именем Бар Дейсана (Бардесана).
Сирийский ученый, астроном, математик, поэт, философ-гностик, богослов Бар Дейсан (154 — ок. 222) — уроженец города Эдесса в Месопотамии. Он автор не дошедшего до нас сочинения об Индии, которое цитировал в своих трудах ученик Плотина Порфирий (ок. 232 — ок. 301). Источником сведений Бар Дейсана об Индии были рассказы индийских послов, прибывших в Сирию в правление императора Марка Аврелия Антонина (218–222).
«Индийцы, прибывшие в царствование Антонина из Эмесы в Сирию, рассказали Бардесану из Месопотамии, а тот записал, что у них существует некое озеро, которое до сих пор служит местом испытания. К нему приводят обвиняемого, который отказывается признать свою вину. Некоторые же из брахманов испытывают их следующим образом. Они спрашивают у обвиняемого, хочет ли он подвергнуться испытанию водой, и того, кто не желает, они отсылают назад как виновного, чтобы он был наказан, а соглашающегося на испытание они вводят в воду вместе с [его] обвинителями. Обвинители также входят в воду, чтобы доказать, что они не клевещут [на обвиняемого]. Затем вошедшие в воду проходят в другую часть озера, где его глубина до колен для всех, кто туда вошел. Войдя туда, невиновный может смело идти, и вода ему будет до колен, виновный же, пройдя немного, погружается в воду с головой. Брахманы вытаскивают его из воды живым, передают приводящим и считают, что он должен быть наказан, за исключением осуждения на смерть. Но это бывает редко, так как никто не отваживается отрицать свой проступок, потому что [обязательно] будет изобличен испытанием водой»{113}.
В обоих случаях (у Бар Дейсана и Ибн ал-Факиха) говорится о том, что в воду для испытания входят и истец, и обвиняемый; тот из них, кто лжет, помимо воли погружается в воду. Совпадение сюжетной линии и двух деталей указывает на то, что арабский рассказ следует сирийскому. Судьи в воде — подробность, добавленная при переводе. Так индийская ордалия превратилась в вавилонскую диковинку.
Итак, пути рождения диковинки проявлены. Все необходимые элементы для разгадки налицо. Мы знаем исходный индийский текст, к тому же он нормативный. Внутри традиции (социума) этот текст передается от поколения к поколению линейно. А вот передать его представителям другой культуры без искажений невозможно, поскольку на пути передачи стоит ментальный барьер. Сама процедура испытаний водой проста. Для индийцев мифологическую глубину выяснению истины придает божество Воды. При передаче описания ритуала сирийцам у последних возникла трудность с принятием мифологемы Воды. Для Бар Дейсана нет божества Воды, для него вода — физическая субстанция. Спрашивается, как в таком случае осуществляется проверка клятвы. В сознании воспринимающего происходит неконтролируемый срыв: мифологема Воды мгновенно замещается магическим элементом. Смена смыслов дает новую картину. Для испытуемого проверка выглядит уже как нечто сверхъестественное (у него буквально земля уходит из-под ног).
Диковинка всегда магична. Непременное условие ее рождения — вшитое в ритуал мифологическое досье. Это досье, вследствие своей непроницаемости, и превращает сюжет в диковинку, тогда как внешняя сторона события особо не искажается. Полученный вывод приложим ко всем диковинкам, появившимся при заинтересованном диалоге представителей разных культур.
В древнегреческих «Рассказах о диковинках», посвященных необъяснимым природным явлениям, упоминается озеро клятв в Сицилии. На табличке, посвященной божеству, записывали клятву и опускали в воду. Таким способом проверялась истинность клятвы. «Есть в этих местах и клятва, которая считается священной: приносящий клятву записывает ее на вотивной табличке и опускает в воду. Если клятва верна, табличка всплывает [на поверхность], если же клятва ложна, табличка, как утверждают, разбухает и тонет, а клятвопреступника предают огню. Таким образом, клятвопреступник становится жертвой очистительного жертвоприношения за клятвопреступление в священном месте» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 57). В чем суть диковинки, неясно.
Может быть, поменялись местами признаки проверки, ведь благополучным признаком считалось поглощение предмета. Так, например, в Эпидавре Лимере, в святилище Ино, имелось маленькое, но очень глубокое озеро. «В его воду во время праздника Ино бросают ячменные лепешки. Знаком счастья для бросающего считается, если вода их «приняла»; если же они плавают поверху (и не тонут), то это почитается дурным знаком» (Павсаний. III. 23, 8).
Для иных испытаний у индийцев существовало озеро истины. О нем Бар Дейсан также узнал от послов. Рассказ об озере, даже переданный без искажений, мог бы породить захватывающий сюжет. Эпизод сохранился в книге Порфирия «О Стиксе», который цитирует сочинение Бар Дейсана.
«Итак, у индийцев эта вода служит для испытания умышленных преступлений, а для испытания как неумышленных, так и умышленных преступлений и вообще праведной жизни служит другая вода, которой Барде-сан пишет следующее — я приведу его сообщение дословно: «Они говорили, что почти посредине их страны в очень высокой горе есть большая естественная пещера, в которой находится статуя высотой 10 или 12 локтей. Она стоит прямо, руки ее распростерты по типу креста. Правая половина ее лица мужская, а левая — женская, так же и правая рука, и правая нога, и вся правая часть [тела] — мужская, а левая — женская, так что всякий, глядя, дивится этому смешению, как неразделимо на взгляд несходство двух сторон в одном теле. Они говорят, что на правой груди этой статуи выгравировано солнце, а на левой — луна, на обеих руках искусно вырезано множество ангелов и все, что есть в мире, то есть небо, горы, море, реки, океан, растения и животные, и вообще все, что существует. Они утверждают, что эту статую бог подарил своему сыну, когда устраивал мировой порядок, для того чтобы был наглядный образец. Я спросил, — говорит он, — из какого она материала. Сандал[42]ответил мне, и другие подтвердили его слова, что никто не знает, из какого материала сделана эта статуя: она не золотая, не серебряная, не медная, не каменная и не сделана из какого-либо другого [известного] материала, а материал этот больше похож на очень твердую и не поддающуюся гниению древесину, но это не древесина. Они рассказали вдобавок, что некий царь захотел оторвать волос из волос вокруг шеи статуи. Тогда хлынула кровь, и царь так был устрашен, что едва пришел в себя благодаря молитвам брахманов. Они говорят, что на ее голове есть статуя бога, восседающего на троне. Они говорят также, что в жару вся статуя покрывается потом, тогда брахманы обмахивают ее, и пот исчезает. Но если ее не обмахивать, то пота будет так много, что он зальет землю вокруг статуи.
Далее в глубине пещеры, за статуей, на большом расстоянии от нее — тьма, и желающие вступают в нее с факелами. Они обнаруживают какую-то дверь, из которой вытекает вода и растекается у края пещеры. Через ту дверь проходят желающие испытать праведность своей жизни. Тем, кто чист от пороков жизни, удается беспрепятственно пройти в эту дверь: она широко отворяется, и они обнаруживают за ней большой источник воды, прозрачнейшей и сладчайшего вкуса. Находящиеся в осуждении с большими усилиями пытаются протиснуться через дверь, но им это не удается, так как дверь для них узка, поэтому они вынуждены сознаваться в своих проступках по отношению к другим, просят остальных молиться за них и в течение какого-то значительного времени соблюдают пост»{114}.
Китайский паломник Сюань-цзан (602664) во время странствия по Индии прибыл в страну Магадха. Он посетил каменную келью, где в прошлом Татхагата три месяца проповедовал Учение. Внимание Сюань-цзана привлекла пещера в скале; ее называли «дворец асуров». Асуры — демоны, противопоставляемые благим божествам — дэвам. В глубине пещеры находился удивительный город, войти в который мог лишь тот, кто искупался в озере. Погружение в воду символизирует возвращение к доформенному, а выход — возрождение. Возможно, это и есть «озеро истины», о котором индийские послы поведали Бар Дейсану. Предание об озере таково.
«Некогда жил добродетельный человек, который глубоко постиг искусство заклинаний. Он увлек за собой своих друзей, и они сообща, четырнадцать человек, договорились пойти в эту пещеру. Когда прошли они 30 или 40 ли, все вокруг озарилось ярким сиянием, и увидели они город — с дозорными башнями, весь из золота, серебра и хрусталя. Как только эти люди подошли, то появились молодые девушки и встали у ворот, приветливо встречая их и оказывая им большое почтение. Пройдя далее, они подошли к воротам внутреннего города, и появились две служанки, и каждая несла золотое блюдо, наполненное цветами и благовониями. Они подошли с поклоном и людям этим говорят: «Вам следует сразу же искупаться в озере, умастить головы благовониями и украсить цветами, и лишь затем можно войти. Но не торопитесь, только этот владеющий искусством [заклинаний] человек должен сейчас войти». Когда же остальные тринадцать человек вслед за ним пошли купаться — только вошли в озеро, как сразу будто впали в забытье, и оказались они сидящими посреди рисового поля к северу от этого места, среди равнины, удалившись на расстояние 30–40 ли» (Сюань-цзан. Записки, с. 242–243). Те, кто не готов был к испытанию, впав в забытье (погрузившись в бесформенное), вернулись в прежнее состояние.
Водный источник, указывающий на праведного человека, древние греки обнаружили в Северной Африке. «Рассказывают, что во владениях Карфагена есть гора, называемая Ураний, богатая разнообразными породами леса, а также великим множеством цветов, так что благодатное это место и аромат цветущих растений привлекают толпы путешественников. В этом месте, как сообщают, бьет ароматный масляный ключ, запах которого напоминает запах кедровой смолы. Если подходящий к нему человек непорочного поведения, — ключ бьет бурлящей струей, как бы делая это очевидным для всех» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 113). Это типичный пример для парадоксографичных сочинений. В природе таких взаимосвязей не наблюдается.
b) Воображаемая Индия Флавия Филострата.
Флавий Филострат написал исторический роман о странствии пифагорейского философа Аполлония Тианского в Египет, Индию и к островам в Атлантике близ Испании. В Индии Аполлоний был с почетом принят мудрецами, обитавшими в горной крепости, защищаемой облаком. В обители мудрецов находился колодец, испускающий сияние, и пламенеющий кратер. При желании оба объекта можно представить как инструменты для получения доказательств от богов. Суть процедуры не описывается. Рассказ об обители мудрецов входит в композицию воображаемой Индии.
«...видел там колодец глубиною в четыре сажени, из полости коего исходило яркое синее сияние: в полдень, когда солнце стояло над колодцем, сияние это поднималось навстречу лучам и, возносясь, пламенело, подобно радуге. Впоследствии Аполлоний узнал относительно упомянутого колодца, что земля под ним красна от сандарака[43], а вода его почитается заповедной и потому не употребляется ни для питья, ни для орошения, но по всей Индии служит залогом клятвы. Вблизи колодца находится огнедышащий кратер, исторгающий свинцовое пламя, однако же ни дыма не испускающий, ни какого-либо запаха; лава из этого кратера никогда не извергается, но поднимается лишь настолько, чтобы не перехлестнуть за край жерла. Здесь индусы очищаются от невольных прегрешений — поэтому мудрецы именуют колодец «колодцем уличения», а огонь — «огнем прощения» (Флавий Филострат. III. 14).
Согласно исследованию Н. А. Корнеевой, ордалия освященной водой (kosa) — самая простая в выполнении; она заключалась в питье воды, которая использовалась при омовении изображения божества. Подозреваемый объявлялся виновным, если в течение одной-двух недель он или его близкие родственники претерпевали любой вид бедствия: болезнь, пожар, потерю собственности и т. д.{115}.
с) Видел ли Сюань-цзан в Индии судебные испытания?
У паломников узкий культурный горизонт, над купцами довлеют частные интересы. И что существенно, в Индии те и другие ощущали себя чужестранцами. В силу языковых и ментальных барьеров зачастую они просто не понимали суть увиденного или услышанного. Их наблюдения пронизаны ложными толкованиями. Речь идет о недоразумениях, за которыми не стоит никакой мифологии. Но даже если удавалось избежать ошибки, сведения, полученные при расспросах, все равно были далеки от реального положения дел. Чужая культура всегда отражается в темных зеркалах. Проявления чужой культуры воспринимались наблюдателями как отклонение от нормы, как удивительные практики, как то, что не поддается объяснению. Оборотной стороной этих диалогов было появление литературы о странностях.
Сведения об индийских ордалиях, изложенные в книге китайского паломника Сюань-цзана, полностью подтверждают тезис о непрозрачности для чужестранца другой культуры. В описании испытаний им перепутано решительно все. Из рук Сюань-цзана китайцы получили целый ворох несуразностей. Это был богатый материал для любителей рассказов о чужеземных диковинках. Сама же ситуация с восприятием на слух чужих судебных практик типологически сходна с результатами общения сирийца Бар Десана с индийскими послами об обычаях их страны.
«Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан» («Да Тан си юй цзи») составлены буддистом Сюань-цзаном после путешествия в Индию, совершенного в 629–645 гг. Цель его паломничества заключалась не только в посещении святых мест буддизма — перед ним, как и перед другими паломниками, отправлявшимися в Индию, стояла задача приобретения буддийских текстов и обучения в индийских монастырях. Усвоение наследия требовало от монахов вживания в индийский текст, индийскую культуру, индийскую мифологию и философию. При столь глубокой разнице между двумя культурными традициями и во многом различавшемся сознании адепты формировавшегося китайского буддизма должны были пережить значительные «повороты» в своих представлениях, приобретая иное видение пространства мира, этических проблем, иной характер текстового мышления. Наиболее остро переживали эти метаморфозы именно те, кто действительно попадали в Индию и жили в этой стране в течение долгого времени{116}. Готов ли был Сюань-цзан к внутреннему путешествию? — Несомненно. Его маршрут задан буддийским преданием, паломник владел санскритом, языковой барьер отсутствовал, но взгляд паломника устремлен в идеальное прошлое. Что и отразилось в его записке, где Сюань-цзан касается иных жизненных аспектов, в частности, судебных испытаний. В расспросные сведения вкрались немотивированные ошибки. Суть их такова: мифологическое стало магическим.
В восприятии китайского паломника Индия состоит из отдельных областей-царств, разделенных опасными для путешественников огромными лесами.
«Что касается нравов, то, хотя по характеру они горячи, в устремлениях своих очень честны. Стремясь к достатку, не наживают его неправедно. В делах чести достаточно деликатны. Они страшатся совершения грехов перед лицом посмертного воздаяния, легко относятся к занятиям земной жизни. Они не склонны к вероломству, почитая за святое верность своему слову. В делах управления весьма порядочны, притом что обычаи и нравы мягкие. Когда подлые и мелкие люди наносят ущерб государственным устоям, когда умышленно посягают на правителя, то эти дела тщательно расследуют и за это обычно сажают в тюрьму. При этом не подвергают казни, а предоставляют возможность жить или умереть. Если кто не признает правил человеческого общежития, наносит ущерб устоям общества, совершает предательство — тому или отрезают нос либо ухо, или отсекают руку, или отрубают ногу, или же изгоняют из страны, или ссылают в пустыню. За остальные провинности взимается небольшой штраф в возмещение за проступок. При расследовании судебных дел не применяют розог или палок. Если на вопросы дается правдивый ответ, то соответственно делу применяется положенная статья закона. Если же кто отказывается от обвинения, стыдится совершенного и приукрашивает свой проступок, то стремятся доподлинно расследовать дело и назначают ордалии. Всего имеется четыре вида ордалий: водой, огнем, весами и ядом. При испытании водой обвиняемого прикрепляют к мешку, наполненному камнями, пускают плыть по воде и через сравнение выясняют, правдив он или лжец. Если человек тонет, а камни плывут, то он совершил преступление. Если человек плывет, а камни тонут, то он ничего не скрывает. При испытании огнем раскаляют железо и сажают на него обвиняемого, а затем заставляют его наступить ногой и приложить ладонь; более того, велят лизать языком. Если он невиновен, то не получит повреждений, а если есть вина, то останутся раны. Для слабого человека, который не может выдержать жара, берут пригоршню нераскрытых цветов и высыпают их в пламя. В случае, если он невиновен, цветы распускаются, а если есть вина, то цветы обгорают. При испытании весами человека и камень уравновешивают на перекладине, а потом испытывают, который легче и который тяжелее{117}. Если нет вины, то человека тянет вниз, а камень поднимается. Если есть вина, то камень оказывается тяжелее, а человек легче. При испытании ядом берут черного барана и надрезают ему правое бедро. Затем берут часть пищи подсудимого человека, смешивают ее с ядом и кладут в надрез. Если есть вина, то яд возымеет действие и [баран] умирает. Если нет вины, то действие яда прекращается{118}. Так, применяя правила четырех ордалий, пресекают множество преступлений» (Сюань-цзан. Записки, с. 66).
Описание ордалии водой у Сюань-цзана — полное недоразумение. Буквально сказано следующее: если обвиняемый, привязанный к мешку с камнями, брошен в воду и тонет, а камни плывут, то очевидно, что он совершил преступление. В любом случае человек с грузом утонет. Мы уже знаем, что, по индийским правилам, испытуемый должен был находиться под водой определенное время. Объяснять ошибку Сюань-цзана нет необходимости. Есть и другой взгляд на эту ситуацию. Н. А. Корнеева полагает, что Сюань-цзан таки был очевидцем, а ордалия водой, которую он наблюдал, отличалась от представленных в дхармашастрах{119}. Стало быть, Сюань-цзан, рассказав о четырех видах ордалий, все их видел. Других таких путешественников история не знает.
Находясь в Индии, ал-Бируни исследовал вопрос о клятвах и ордалиях. В этом ему помогали толкователи текстов, на что указывает знание мантр.
«Клятвы бывают разных родов в зависимости от размеров иска. Когда иск незначителен и истец удовлетворяется тем, чтобы обвиняемый принес клятву, последний произносит перед пятью учеными брахманами: «Если я лгу, пусть он получит в награду от моих трудов в восемь раз больше своего иска против меня». Более сильная клятва состоит в том, что обвиняемому предлагают выпить аконит, называемый брахмана, а это один из самых скверных видов аконита, и если он говорит правду, питье не вредит ему. Еще более сильная клятва состоит в том, что истца приводят к быстрому и глубокому потоку или глубокому и полному водой колодцу, и он обращается к воде со словами: «Так как ты принадлежишь к чистым ангелам и ведаешь тайное и явное, убей меня, если я лгу, и охрани меня, если я говорю правду». Затем пять человек хватают его и бросают в воду. Если он говорит правду, он не утонет и останется в живых» (ал-Бируни. Индия, с. 472).
Сюань-цзан пишет то же самое: обвиняемого бросают в воду, и если он тонет, то его признают преступником. Нет оснований полагать, что чужеземцев вводили в обман. Возникает сложный вопрос, что порождало такие выверты? Тот, кто найдет ответ на него, получит ключ ко многим диковинкам.
Самая высокая степень клятвы предполагала испытание огнем. Обвиняемый должен был пронести в руке раскаленный кусок железа или достать монетку из кипящего масла. Этот вид ордалии больше всего привлекал внимание чужеземцев, остальные виды клятв, как правило, оставались в тени завораживающего ритуала. Считается, что ее часто применяли на практике{120}. На деле вероятность того, что судья назначит испытание огнем, была крайне ничтожной. Прежде чем дойти по восходящей до этой клятвы, стороны имели возможность решить судебный спор с помощью иных процедур. Скорее всего, никто из чужеземцев не видел своими глазами, как обвиняемый нес раскаленный докрасна кусок железа восемь кругов, или, по приговору брахманов, был брошен в поток. Сюань-цзан не исключение из этого ряда, он тоже не видел ни одного из испытаний, о которых ему рассказывали.
При восприятии на слух сведений об индийских судебных практиках картина была искажена до неузнаваемости. Трудности перевода превращали чужую картину в диковинку.