Как возможна магия? Античный философ-идеалист Плотин (205–270) отвечает на этот вопрос в трактате «О трудностях, возникающих при рассмотрении души»: «Посредством симпатии и естественного согласия подобных вещей и противоположности неподобных, благодаря разнообразию многих сил, осуществляющихся в едином живом существе. Ибо множество вещей появляется и заклинается безо всяких колдовских ухищрений: истинная магия есть Любовь и Вражда во Вселенной. Сам мир есть первый колдун и целитель; наблюдая за ним, люди научились использовать взаимодействия его зелий и заклинаний. Ибо, поскольку любовь естественна [для людей и вещей во Вселенной], и те, кто любит, влекутся друг к другу, возникает и [вспомогательная] сила колдовского искусства любви, используемая теми, кто благодаря соприкосновению различных природ [то есть различных людей с различными магическими силами] сводит вместе людей и заключенную в них силу любви. Они связывают одну душу с другой, как если бы связывали растущие порознь растения, и, входя в эти образы сами, они внутренним образом получают эти силы, поскольку пребывают в едином мире и действуют на единый мир. Если же какой-нибудь маг оказался бы вне Вселенной, то не смог бы ничего ни вытащить, ни низвести — ни посредством заманивающих, ни связывающих заклинаний» (Плотин. Эннеады. Трактат IV. 4. 40){28}. Итак, истинная магия основана на симпатии и антипатии природных сил, пронизывающих живую Вселенную.
Таков возвышенный взгляд, свойственный философам, мы же обсудим частности. Как следует понимать крайне странное утверждение Элиана: «Своим пением петух пугает льва и убивает василиска; сам же он, в свою очередь, не выносит ни кошек, ни коршунов» (Элиан. О свойствах животных. V. 50). Кажется, дело доходит до комичных положений. «Петуха боится лев. И василиск также, как говорят, страшится этой птицы и при виде его приходит в трепет, а услышав петушиный крик, разрывается на части и умирает. Поэтому путешествующие по Ливии, которая по праву считается кормилицей такого рода тварей, берут с собой петуха и держат его при себе на протяжении всего пути, для того чтобы он избавил их от зла» (Элиан. О свойствах животных. III. 31). Согласно Болосу, то же самое происходило при встрече ласки и василиска — они погибали в силу антипатии.
Уже ко времени римского поэта и философа Тита Лукреция Кара (I в. до н. э.) рассказ о льве и петухе относился к числу общеизвестных, но первоначальный его смысл был давно забыт. Последователь античной школы скептицизма, философ Секст Эмпирик иллюстрирует такими примерами то, к чему живые существа стремятся и чего избегают: «Ехидна цепенеет от прикосновения к ней одной только фиговой ветвью, а летучая мышь — от листа платана. Слон бежит от барана, лев — от петуха, морские коты — от треска мелющихся бобов, а тигр — от звука тимпанов» (Секст Эмпирик. Три книги Пирроновых положений 1.14. 58){29}.
Прежде чем перейти к ответу о сути перечисленных явлений, еще один пример. На вопрос, как избавить посевы бобовых от сорной травы, которую называют львиный боб, специалисты по земледельческой магии предлагали несколько решений. Кассиан Басс цитирует сочинение Болоса о симпатиях и антипатиях: «Если ты хочешь, чтобы эта трава вовсе исчезла, возьми пять черепков, нарисуй на них критской или какой-либо другой белой краской Геракла, удушающего льва, и положи эти черепки в углах поля и посередине его. Имеется и другое средство, магическое и испытанное, о котором свидетельствует Демокрит. Пусть девушка, уже в брачной поре, босая и обнаженная, и без единого покрова, распустив волосы и держа в руках петуха, обойдет все место: львиная трава сразу же исчезнет, и бобовые станут лучше — трава эта, так же, как и лев, боится петуха. Иные на основании опыта советуют полить кровью петуха семена, предназначенные для посева, и тогда львиная трава им не повредит» (Геопоники. II. 42. 2–4).
Все эти случаи входили в число примеров почти неисследованной античной теории природных «симпатий» и «антипатий», где симпатия есть «притяжение», а антипатия — «отталкивание». Сторонниками этой теории признавался природный факт существования союза между сходными силами и противостояния сил, между собой не сходных.
Фонд сведений, собранных парадоксографами в книги и предложенных для размышления, опирался на навыки и наблюдения нескольких специализированных групп: а) составителей лекарственных снадобий, использовавших в своих практиках любые субстанции минералогического, растительного[17] и животного происхождения; как пример, рецепты, собранные в популярном сборнике «Медицина Плиния»{30}; б) знатоков земледельческой магии, ведавших о таких тонких вещах, как «война» растений; в) охотников на диких зверей и морских животных. Отличительной особенностью этой суммы знаний было признание магических причинно-следственных связей, тогда как античная наука исследовала естественные связи. У них был и общий предмет интереса, в частности, зоопсихология. Перевод одного из таких сборников издан; «Рассказы о диковинках» включают 178 сюжетов{31}. Вот четыре примера из этого сборника, необъяснимых в рамках современной научной картины мира: «У кинхропов во Фракии есть небольшой источник, вода которого на вид чиста и прозрачна и не отличается от простой воды, однако всякое животное, испив ее, немедленно умирает»; «Рассказывают, что в Аргосе есть разновидность саранчи, называемой «скорпионоборцы». Завидев скорпиона, эта саранча сейчас же к нему устремляется, так же поступает и скорпион. Летая кругами над скорпионом, она стрекочет; скорпион, кружась на месте, изготавливается, чтобы ее ужалить, и так, поворачиваясь за саранчой, он постепенно выпускает жало во всю длину. Тогда саранча опускается и перекусывает жало скорпиона. Говорят, съесть такую саранчу — хорошее средство против укуса скорпиона»; «На острове Кеос, как рассказывают, есть вид колючих кустов: если кто-либо случайно уколется о такой шип — умирает»; «На реке Тигр есть, как рассказывают, камень, на варварском наречии называемый «модон», ярко-белого цвета; владеющий им не потерпит никакого ущерба от дикого зверя» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 121; 139; 143; 159).
Зоологические сочинения, созданные в рамках теории природных «симпатий» и «антипатий», вызывали у рационалистов яростное неприятие. Благодаря писателю Авлу Геллию, мы узнаем о неподдельном интересе Плиния к книгам «Демокрита» (под этим именем скрывается неопифагореец Болос — главный герой нашего исследования о василиске). Именно Болос «изобрел» василиска, а Плиний лишь процитировал в своей энциклопедии занимательные сведения. Как это выглядело, показывает Авл Геллий на примере сочинения «Демокрита» (то есть Болоса) о хамелеоне.
«О сказочных чудесах, совершенно несправедливо приписываемых Плинием Старшим философу Демокриту...
Плиний Старший в двадцать восьмой книге «Естественной истории» сообщает, что у Демокрита, наиболее прославленного среди философов, есть книга «О силе и природе хамелеона» и что он ее прочел, и далее передает множество вздорных и невыносимых для слуха [вещей], будто бы написанных Демокритом, немногие из которых мы от скуки невольно запомнили: быстрейшая из птиц, ястреб, ползущим по земле хамелеоном, если случайно над ним пролетит, с помощью некоторой силы притягивается и низвергается на землю, и по собственной воле оставляет и предает себя на растерзание другим птицам. За пределами человеческой веры и другое: если голову и шею хамелеона сжигать на дубовых поленьях, то внезапно случается ливень и гром, и то же самое происходит, если печень этого же животного сжигать на вершине кровли. Я усомнился, клянусь Геркулесом, стоит ли приводить также другое, — насколько это достойный смеха вздор, а привел, поистине, только в силу необходимости сказать о том, что мы думаем о коварном обольщении такого рода чудесами, с помощью которого по большей части завлекаются и доводятся до гибели наиболее острые и в особенности испытывающие сильную жажду учения умы. Но возвращаюсь к Плинию. Он говорит, что, если сжечь раскаленным на огне железом левую ногу хамелеона с травой, носящей то же имя — хамелеон, и размягчить и то и другое до состояния мази, скатать наподобие шарика и опустить в деревянный сосуд, то несущего этот сосуд никто не смог бы увидеть, даже если б он открыто находился в толпе. Я полагаю, что имени Демокрита не приличествуют эти чудеса и обманы, описанные Плинием Старшим; каково, например, следующее [сообщение]: по утверждению того же Плиния, в десятой книге, Демокрит писал, будто есть некие птицы определенных пород, и от смешанной крови этих птиц рождается змея, [и] если кто-либо ее съест, то станет понимать язык и разговоры птиц. Но, как кажется, множество такого рода выдумок приписывается имени Демокрита злонамеренными людьми, использующими его славу и авторитет как прибежище» (Авл Геллий. Аттические ночи. X. 12.1–8). Авл Геллий прав: именем Демокрита подписывали сочинения Болоса.
Справедливости ради отмечу, что в восьмой книге Плиния содержится другое описание хамелеона, научное, и оно показывает, что Плиний включил в свою энциклопедию разные известия. «Оленей чуть ли не одна только Африка не родит, но хамелеона она тоже родит, однако в большем множестве — Индия. Вид и величина у него были бы ящерицы, если бы ноги не были прямыми и более длинными. Бока у него соединены с брюшком, как у рыб, и спинной хребет выступает таким же образом. Морда у него (соответственно по его малой величине) очень похожа на свиную, хвост предлинный, утончающийся и свивающийся змеиными кольцами, когти загнутые внутрь, движение довольно медленное, как у черепахи, тело чешуйчатое, как у крокодила, глаза в глубине впадины, с узким промежутком, пребольшие и одного цвета с телом.
Он никогда не закрывает их и смотрит вокруг не движением зрачка, а вращением всего глаза. Высоко приподнимая разинутую всегда пасть, сам он единственный из живых существ не питается ни едой, ни питьем, а только воздухом; оскал у него почти устрашающий, но вообще он безвреден. А природа цвета у него еще удивительнее: он меняет его то и дело и в глазах, и в хвосте, и во всем теле, всегда принимая тот цвет, среди которого оказывается, кроме красного и белого. У мертвого — бледный цвет. Мясо у него — на голове и на челюстях и у стыка хвоста чуть-чуть и больше нигде на всем теле; кровь — в сердце и вокруг глаз только; внутренности — без селезенки. В зимние месяцы он укрывается, как ящерица» (Плиний. VIII. 120–122){32}. В этом случае Плиний следует Аристотелю (см.: Аристотель. История животных. II. 41–44).
Итак, характеристики «парадоксального» хамелеона Болоса не совпадают с настоящим хамелеоном Аристотеля; аналогичным образом, василиск Болоса отличается от василиска Никандра Колофонского. У Болоса живые существа состоят в антипатической связи друг с другом. Рискну предположить, что если бы Авл Геллий или Афиней оставили бы критические заметки о василиске-горгонии, то его завораживающая история на этом бы и прервалась, и мне не пришлось бы настаивать на том, что василиску Болоса путь в средневековую культуру открыла случайная выписка Плиния из сочинения магов.
А теперь обратимся к загадке из коллекции античных парадоксографов, которую благодаря авторитету Августина больше тысячи лет использовали богословы, но суть мифологемы, как мне видится, остается неясной по сей день. Речь идет об алмазе (вернее, адаманте, неком мифическом минерале[18]), твердость которого ни с чем несравнима, и лишь кровь козла одолевает его. Краткий анализ сюжета раскроет оборотную сторону двух тем нашего исследования: истинные цели Плиния, цитировавшего сочинения парадоксографов, и путь рождения средневековых «научных» предрассудков.
Греческий писатель Павсаний полагает, что сосуды из стекла, хрусталя и обожженной глины лопаются от смертоносной воды Стикса, а изделия из меди, серебра и золота эта вода разъедает. Приводящее в изумление свойство воды Стикса вызывает у Павсания следующие аналогии: «Божество дает силу вещам самым презренным побороть то, что намного превосходит их качеством. Так, жемчуг растворяется в уксусе, а алмаз (адамант), самый крепкий из камней, плавится в козьей крови» (Павсаний. VIII. 18. 6).
«У нас многие, — пишет Августин, — особенно же ювелиры и резчики драгоценных камней, имеют алмаз, о котором идет молва, что он не поддается ни железу, ни огню, ни чему-либо другому, за исключением козлиной крови. Но для тех, которые знают и имеют его, разве он в такой же степени диво, как для тех, перед которыми это его свойство показывается в первый раз?» (Августин. О граде Божием. XXI. 4). У Исидора Севильского внимание переносится на козла: «Козел (hircus) — животное похотливое и бодливое, вечно стремящееся к соитию. Глаза его, вследствие похоти, смотрят в разные стороны, потому и имя такое получил, ведь, согласно Светонию, hirqui называются уголки глаз. Природа козла так горяча, что только его кровь растворяет алмаз, не поддающийся действию огня или железа» (Исидор Севильский. XII. 1.14). В XIII в. слухи о загадочном свойстве алмаза отверг Роджер Бэкон, наблюдая, как мастера раскалывают этот кристалл. Таков конец этой загадки, а где искать ее начало? Свойство алмаза противостоять огню и железу и терять твердость в крови козла, задано теорией симпатий и антипатий, о чем свидетельствуют следующие строки Плиния:
«Наибольшую цену в человеческих вещах, и не только среди драгоценных камней, имеет алмаз, известный долгое время лишь царям, да и среди них весьма немногим. <...> Положенные на наковальню, они так отражают удар, что железо повсюду разрывается, и даже сами наковальни раскалываются. Конечно, твердость алмаза неописуема, и вместе с тем его природа — побеждающая огонь и никогда не накаляющаяся. Отсюда эта неукротимая сила и получила название в греческом толковании. <...> И то, чему во всех этих книгах мы пытались учить о взаимном отвращении и согласии вещей, которые греки называли антипатией и симпатией, иначе яснее нельзя сказать. Ибо та неодолимая сила из двух самых неукротимых материй природы, железа и огня, пренебрегающая всем, разрушается козлиной кровью, но не иначе, как увлажненная свежей и теплой, и от многих ударов, в то же время сокрушая крепкие наковальни и железные молоты. Чьим талантам найдено это? Каким случаем обнаружено? Или как догадались испытать дело величайшей тайны и к тому же на примере отвратительнейшего из животных? Несомненно, все открытие этого свойства — дело божества. И не нужно искать в какой-либо области разумности природы, но нужно искать ее волю. И когда удается благополучно разбить алмаз, он разбивается на такие мелкие осколки, что различить их можно с трудом» (Плиний. XXXVII. 15).
У Августина и Исидора Севильского свойства алмаза выглядят как загадочное природное явление, тогда как первоначально говорилось об адаманте (четвертая разновидность алмазов по Солину), чья природа силами притяжения и отталкивания сохраняет его от воздействия железа и огня и разрушается от козлиной крови. Та же самая сила антипатии рвет на части василиска от крика петуха или присутствия ласки. Это явления из реальности античных парадоксографов. Когда же их воспринимают буквально, они становятся нелепостями или суевериями. В таких случаях, как заметил бы Клайв Льюис, смешными выглядят не Средние века, а мы сами.
Античные представления сохраняли свою силу в профессиональной среде ювелиров. В манускрипте, написанном в конце X или в первой половине XI в. вестфальским монахом Теофилом, среди различных практических советов упоминается способ нанесения рисунка на кристалл. Звучат две темы, важные для средневекового сознания: происхождение прозрачных кристаллов из воды и «смягчение» твердости камня в теплой крови козла. «Кристалл образуется из воды, превратившейся в лед, — лед по прошествии многих лет затвердевает в камень. <...> Если ты хочешь разрезать кристалл, то возьми козла двух или трех лет, свяжи ему ноги, разрежь его между грудью и животом, на месте сердца, и вложи туда кристалл так, чтобы он лежал в крови до тех пор, пока не согреется. Тотчас вынь его и режь, как ты хочешь, пока он теплый; если он начал остывать и твердеть, то положи его опять в кровь козла; нагрев, снова вынь и режь, и так делай, пока не выполнишь резьбу» (Теофил. Записка о разных искусствах. III. 94).
Согласно теории, которую излагает сирийский ученый Ишох (XIII в.), металлы и камни продолжали рождаться долгое время спустя после Творения. Такой взгляд предполагает классификацию, учитывающую случайность, игру природных сил, автономное от божественной воли рождение и существование материальных тел.
«Природа приводит в движение стихии, и возникает некое дивное смешение, и различные полезные свойства распределяются по воле случая.
И она дарует золоту красоту и вес, притягивая их из благородной влаги воды и теплоты огня, просветляя и вываривая в недрах земли серу и ртуть. А там, где влаги больше и жар Солнца не может сварить их, они остаются сырыми, и образуется серебро, т. е. сырое золото. А где имеется еще больше теплоты и серы и ртути и осадка и отстоя, там образуется медь, то есть отстой серебра. <...> Из смешения веществ и избыточной сухости и прохлады, из черной земли и осадочной ртути возникает камень шамир[19], на котором крошат медь, и он не повреждается, а козлиная кровь растворяет его. Ртуть и сера, повстречавшись со смертоносной влагой земли, образуют алмаз»{33}. Интересно, что Ишох различает алмаз и шамир (адамант). Мнение же о том, что алмаз растворяется в крови, недоразумение.
Завершает тему ученый францисканец Роджер Бэкон: «Тот, кто желает насладиться истинами вещей без доказательства, должен быть открыт опыту; и это очевидно из примеров. Ибо многое пишут авторы и многого придерживается толпа в силу аргументов, не основанных на опыте, что на деле оказывается всецело ложным. В самом деле, широко распространено мнение, согласно которому алмаз может быть расколот только с помощью крови козла, и данным суждением злоупотребляют как философы, так и богословы. Но нет достоверного подтверждения, что он может быть расколот таким образом, хотя это и пытались проверить. И алмаз может быть легко расколот и без этой крови: я видел это собственными глазами, и это необходимо, поскольку драгоценные камни могут обрабатываться только алмазными осколками» (Роджер Бэкон. Большое сочинение. VI. I){34}.
У парадоксографов существовало представление о взаимной связи различных предметов и живых существ в окружающем мире. Их теория интересовалась такого рода явлениями: беснующийся слон, увидев барана, успокаивается, а услышав голос поросенка, начинает дрожать; дикий бык утихает, если его привязать к смоковнице; у пятнистой ящерицы «антипатия» к скорпиону; гадюка замирает, если до нее дотронуться дубовой палочкой; лев, наступив на листья каменного дуба, цепенеет; лошадь, которую укусил волк, становится быстроногой; у мышей зимой в самые короткие дни увеличиваются печенки; устрицы и вообще все моллюски увеличиваются и уменьшаются в размерах вместе с луной[20]. «Есть наблюдение следящих за градом, что град можно отвратить кровью крота или женскими повязками; плоды дикой смоковницы, привязанной к садовой, предохраняют ее плоды от опадения и доводят их до зрелости; пойманные лани проливают соленую слезу, а вепри сладкую» (Плутарх. Застольные беседы. VII. 2). По признанию Плутарха, «для всех этих явлений, легко подтверждаемых опытом, найти причину трудно, если не вовсе невозможно» (Плутарх. Застольные беседы. II. 7.1). С позиции авторов сочинений о чудесах, причинно-следственные связи рассматриваемых ими явлений носят магический характер.
Для нас же это означает, что искать какое-либо объяснение этим случаям и не стоит. Никакой мифологии за этими явлениями не скрывается, они существуют сами по себе, в качестве коллекции занимательных вещей.
Тимофей из Газы приводит несколько подобных примеров: «Волк дружит с попугаем, так же как газель с куропаткой, как олень с птицей турач, как лошадь с дрофой, как козы с рыбой саргус, когда купаются. <...> Волк боится скилла (морского лука) так же, как лев [боится] листьев каменного дуба, а барс [боится] кустов кизила» (Тимофей из Газы. О животных. 7, 10; 13). Афиней приводит занимательные сведения о дрофе из сочинения Александра Миндского: «Говорят, что она жует жвачку и любит лошадей: и если завернуться в лошадиную шкуру, то можно поймать их сколько угодно, ибо они будут подходить без боязни» (Афиней. Пир мудрецов. X. 44). «Если лев положит лапу на листья каменного дуба, то онемеет. [То же самое случится] и с волком, даже если он только приблизится к листьям морского лука. Причина, по которой лисицы бросают эти листья в логова волков, объяснима: их враждебность обусловлена намерениями волков против них» (Элиан. О свойствах животных. I. 36). Такое поведение лисицы — вымысел Элиана. В первоначальном варианте этого метазоологического сюжета, лисица с помощью морского лука защищала от волка свое жилище. К тому же морской лук вызывал у волка не онемение, а удушающий эффект. «У волка, если он прикоснется к морскому луку, начинаются спазмы. Поэтому лисицы около своих нор и накладывают морской лук из-за волков» (Геопоники. XV. 1. 7).
Кассиан Басс, автор земледельческого трактата «Геопоники», так объясняет, зачем он сделал выписки из разных книг о природных «симпатиях» и «антипатиях»: «Я счел необходимым собрать в моем сочинении самые странные примеры этого явления. Ибо я стремлюсь, чтобы из моих трудов могли выбрать полезное не только любители земледелия, но и к тому, чтобы моим произведением доставить удовольствие и любителям знаний. <...> Памфил же в книге о явлениях природы говорит, что у лошадей, ступавших по волчьему следу, цепенеют ноги. У волка, если он прикоснется к морскому луку, начинаются спазмы. Поэтому лисицы около своих нор и накладывают морской лук из-за волков. <...> Лев, наступив на листья каменного дуба, цепенеет. Боится он и петуха и петушиного пения. Увидев петуха, он обращается в бегство. <...> Рак, если поднести к нему растение полипод [один из видов папоротника], сбрасывает клешни. Летучие мыши при окуривании плющом погибают. Коршуны погибают от запаха мирры[21]. Змея издохнет, если засыпать ее дубовыми листьями. Змея не двигается с места, если бросить на нее крыло ибиса. Ехидна, однажды раненная тростником, цепенеет. От многочисленных же уколов она набирается сил. Если поднесешь к ехидне ветку букового дерева, то она испугается. Черепаха, наевшись змеиного мяса, болеет, и выздоравливает, съев потом ориган. Аисты сажают птенцов в платановые листья из боязни летучих мышей» (Геопоники. XV. 1. 14–18). «У пятнистой ящерицы «антипатия» к скорпиону. И вот, если эту ящерицу залить оливковым маслом, оставить ее в нем, и потом этим маслом смазать ужаленного, то боль пройдет» (Геопоники. XIII. 9. 7). «Марико Смирнский, который написал о добродетелях простоты, сообщает, что морские сколопендры разрываются от плевка; то же самое происходит с жабами и прочими лягушачьими; Офилий — что змеи, если им плюнуть в открытую пасть; Сальпе — что можно избавиться от онемения любой части тела, если плюнуть за пазуху или помазать слюной верхнее веко...» (Плиний. XXVIII. 7. 38; пер. Г. Μ. Севера). Один из таких случаев Плутарх все же объясняет: «Говорят, что самый свирепый бык, если привязать его к смоковнице, укрощается, дает себя погладить, и вообще его свирепость как бы увядает. Основная причина тут — редкость испускаемого смоковницей испарения» (Плутарх. Застольные беседы. VI. 10.1). Плутарху оставалось лишь пояснить, кто должен привязать свирепого быка к смоковнице.
В эзотерическом романе «Левкиппа и Клитофонт» Ахилла Татия короткие рассказы о том, что лев боится петуха, а слон — комара, окончательно утратили первоначальный смысл (Ахилл Татий. II. 21){35}. Столь же бессодержательно и толкование в «Книге иероглифов»: «Как обозначают человека алчного и никчемного. Когда хотят обозначить человека алчного и никчемного, то рисуют крокодила, у которого на голове крыло ибиса, ибо если прикоснуться к нему крылом ибиса, то он замирает бездвижно» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 81).
Сведения о василиске, которого разрывает на части от встречи с петухом и лаской, — это примеры природной антипатии из книг о невероятных явлениях.