Весной 1812 года ряды прусской армии вместе с Клаузевицем покинули два десятка офицеров, собиравшихся поступить на русскую службу. Конечно, в прошении об отставке писать о таких планах было нельзя, и официально король ввел строгие наказания за такой переход. Против Клаузевица также было заведено дело.

В Россию он прибыл с рекомендациями Шарнхорста и Гнейзенау. Первый из них, чтобы не возбуждать французских подозрений, официально удалился от дел и жил как частное лицо в Силезии. В прошедшие годы он дважды ездил с поручениями в Петербург и пользовался большим уважением императора Александра. Гнейзенау весной 1812 года был направлен с военно-дипломатической миссией в Австрию, Россию и Англию. В конце мая он лично представил Клаузевица российскому императору в главной квартире в Вильне. Гнейзенау отрекомендовал своего молодого друга в качестве «одного из самых светлых умов с глубоким знанием военного искусства», особо отметив составленную Клаузевицем инструкцию для генералов, «которая превосходит все, что написано в этой области, и заслуживает того, чтобы быть переведенной на русский язык». Эта инструкция, к сожалению, не сохранилась.

Клаузевиц получил чин подполковника и был направлен в Генеральный штаб, но из-за незнания русского языка он в течение всей кампании так и не был привлечен ни к чему действительно важному. Сам он отчасти ожидал подобного развития событий, хотя и надеялся, что на высокой позиции сможет обойтись без знания языка. Однако он не мог ни понять поступающих донесений, ни передать волю своего командира нижестоящим инстанциям. В любой ситуации, требовавшей быстрых решений, времени на перевод не оставалось, и он не имел возможности участвовать в важнейших событиях. В ходе отступления 1-й армии от Дриссы на Смоленск он был помощником командира арьергарда графа Палена, однако не сумел оказать последнему никаких действительно значимых услуг. Тот же опыт повторился и в Бородинском сражении, где он был начальником штаба кавалерийского корпуса генерала Уварова, действовавшего на правом крыле русской позиции.

В промежутках между этими событиями Клаузевиц находился, фактически в качестве гостя, в одном из штабов. Пока российский император оставался в главной квартире, подполковник был придан генералу Пфулю, который пользовался особым доверием императора, а позднее являлся помощником обер-квартирмейстера 1-й армии полковника Толя. После оставления Москвы и отступления русских на Калугу Клаузевиц был направлен в Ригу, однако, проезжая через Петербург, добился своего назначения в главную квартиру графа Виттгенштей-на, корпус которого находился на Двине, в тылу армии Наполеона. Именно в составе этого корпуса он участвовал в боевых действиях между Двиной и Березиной, а также в преследовании остатков вражеской армии.

Лишь дважды у Клаузевица появлялась возможность внести значимый вклад в происходящее — в самом начале и в самом конце кампании. В первом случае император дал ему поручение оценить состояние работ по сооружению укрепленного Дрисского лагеря на Двине, куда по совету Пфуля должна была отступить 1-я армия, чтобы принять там решающее сражение. В итоге Клаузевиц обнаружил, что работы далеки от завершения, сама местность весьма неблагоприятна, да и концепция оборонительного сооружения настолько неудачна, что нельзя было и надеяться на то, что система укреплений компенсирует весьма значительное превосходство сил противника. Открыто высказать эту точку зрения было нелегко, поскольку Пфуль был его шефом и соотечественником; однако ему удалось вполне тактично добиться того, что мысль занять оборону в Дрисском лагере была отвергнута.

Во втором случае речь шла о переговорах с генералом Йорком[22], которые увенчались подписанием Тауроггенской конвенции, Йорк прекрасно знал, что русские авангарды слишком слабы для того, чтобы отрезать ему путь отступления в Пруссию или помешать соединиться с Макдональдом. Он опасался, что французы узнают, что он вовсе не находился в критической ситуации, вынуждавшей капитулировать, Будучи пессимистом, Йорк в принципе сомневался в честности русских предложений. Поэтому он потребовал, чтобы в качестве представителя российского командования выступил бывший прусский офицер; на эту роль был назначен Клаузевиц. Ему удалось рассеять последние сомнения Йорка и оказать решающее влияние на подписание соглашения, значение которого сложно переоценить[23]. Если бы Йорк не принял смелое решение, русские, возможно, не смогли бы преследовать Наполеона к Висле; а если бы французский император смог закрепиться на Висле, переход Пруссии на сторону его противников вряд ли мог бы состояться.

Хотя влияние Клаузевица на события 1812 года было крайне ограниченным, для него самого участие в этой кампании имело огромное значение. Он был свидетелем одной из самых важных войн всех времен. Армия Наполеона была самым многочисленным войском в истории, она в три раза превосходила своего противника. Ею командовал привыкший к победам военачальник, талант которого вел его от успеха к успеху. Тем не менее, кампания провалилась «из-за огромных размеров российской державы», как предсказывал Шарнхорст уже в самом ее начале.

Клаузевиц, как уже говорилось выше, еще в 1809 году считал, что на границе Трансильвании Наполеону придется гораздо труднее, чем на границе Баварии. Поэтому и в этот раз он горячо выступал за отход русской армии, вынуждавший Наполеона распылять свои силы и одновременно позволявший наращивать собственное войско. В его письмах к жене содержится целый ряд высказываний, выдержанных в таком духе. В середине июля он писал о том, что генерального сражения следует избегать. Между Смоленском и Бородино он упоминал о возможности большой битвы и поражения: «Однако даже в этом случае война не была бы проиграна, если бы имелась решимость выдержать две кампании[24]». В конце сентября, после отхода русской армии на Калугу, Клаузевиц считал, что ситуация выглядит неплохо, несмотря на то что английский десант на немецком побережье так и не появился. Он был убежден, что русские сильнее своего противника, а пребывание Наполеона в Москве лишено всякого смысла. Победу над Россией Клаузевиц объявлял невозможной. В начале ноября, еще не получив новостей о великом отступлении французов, он писал: «Надо ли предсказывать, чем все закончится? Император Наполеон вынужден будет отказаться от своей операции и отступить на 150 миль через разоренные провинции с уже сейчас разваливающейся армией. О дальнейших последствиях умолчу; скажу только, что исключительно люди, а не судьба, окажутся виновны, если Европа не будет в результате спасена».

Герцог Евгений Вюртембергский впоследствии вспоминал, что Клаузевиц в 1812 году был настроен очень пессимистично. Однако в свете всего вышеизложенного нужно понять, чего же именно касался этот пессимизм. Речь явно не шла о положении российской армии; скорее о способности самого Клаузевица выполнять порученные ему задачи и о некоторых ошибочных решениях русских командующих, торопившихся с решающей битвой. Исходя из его собственных описаний российской главной квартиры, он сильно беспокоился по поводу того, что благоприятная ситуация может быть упущена из-за ошибочных решений.

В написанной позднее истории этой войны Клаузевиц не пытался утверждать, что заранее предвидел исход кампании. Напротив, он всячески подчеркивал, что никто не был в состоянии предсказать быстрый упадок французской армии. В начале войны невозможно было предположить, что масштабные усилия Наполеона по организации снабжения своих войск окажутся настолько бесплодными; неожиданностью стало и стремительное падение дисциплины. Напомним, что сам Клаузевиц считал победу возможной лишь в течение двух кампаний; он полагал, что суровая русская зима станет причиной долгой оперативной паузы, и ожидал, что зимой российская армия сможет более эффективно наращивать свою силу, чем французская. Поэтому и позднее он не разделял распространенного заблуждения о том, что Наполеон при помощи более «методического» ведения войны — остановки в районе Смоленска — мог бы добиться лучшего результата. Клаузевиц считал, что избранный французским императором путь быстрого решающего удара сам по себе был правильным, однако воля его противника оказалась в данном случае слишком сильной.

Начало 1813 года внушало Клаузевицу оптимизм. Штейн прибыл в качестве российского уполномоченного в Кенигсберг, чтобы обеспечить снабжение русской армии и распорядиться относительно формирования ландвера и ландштурма в ожидании скорого заключения союза между Россией и Пруссией. Провинция перешла на его сторону, что свидетельствовало о хороших перспективах общенационального восстания против французов. Провинциальное сословное представительство, к которому обратился Штейн, установило контакт с Йорком, который помимо всего прочего являлся здешним генерал-губернатором. 6–9 февраля были приняты ключевые решения; Клаузевиц по инициативе Штейна подготовил проект «Постановления о создании ландвера в провинциях Литва, Восточная и Западная Пруссия на правом берегу Вислы». В нем была зафиксирована организационная структура ландштурма и ландвера. О последнем, в частности, говорилось, что он должен усиливать действующую армию в случае вторжения противника на территорию страны. В ландвер призывались все способные носить оружие мужчины в возрасте от 18 до 40 лет, в среднем один солдат на 50 человек населения. Поскольку в означенных провинциях проживал примерно миллион человек, численность ландвера должна была составлять 20 тысяч солдат и офицеров. Вооружать их следовало ружьями, в исключительных случаях пиками; русские передали для этой цели 15 тысяч трофейных французских ружей, еще 4 тысячи нашлось на прусской территории. Солдаты должны были сражаться в гражданской одежде, однако иметь шинель и головной убор со знаками различия. Основным подразделением являлся батальон, состоявший из четырех рот и насчитывавший около тысячи человек. Батальоны могли соединяться в бригады или придаваться линейным полкам.

Местное сословное представительство расширило эти рамки, повысив призывной возраст до 45 лет и добавив к 20 тысячам солдат еще 10 тысяч в качестве резерва. Одновременно при определенных условиях можно было отправить вместо себя заместителя; это обосновывалось тем, что некоторые военнообязанные необходимы на своем рабочем месте. Кроме того, освободивший себя таким путем от службы в ландвере обязан был при необходимости вступить в ряды ландштурма. В списки последнего было внесено к тому моменту 192 тысячи человек — то есть почти 20 % населения трех провинций, притом что линейные части и ландвер уже насчитывали 6 %. Можно говорить о настоящем всенародном восстании против иноземного ига.

Позднее, когда система ландвера распространилась на всю Пруссию, в нее был внесен ряд изменений. Во-первых, было запрещено замещение. Во-вторых, ландвер теперь разрешалось использовать не только на территории страны. Не вполне понятно, почему Клаузевиц изначально ввел такое ограничение; возможно, дело в том, что он опирался на прежние планы Шарнхорста, которые составлялись в условиях чужеземного господства и носили ярко выраженный оборонительный характер. В-третьих, по изначальному проекту ландвер состоял только из пехотных частей; Клаузевиц полагал, что кавалерийское ополчение будет совершенно небоеспособным. Позднее, однако, восточнее Вислы были созданы 16 ланд-верных эскадронов «по образцу казаков». Очевидно, при этом считали, что численность всадников в сражении важнее их качества. Кроме того, французы потеряли основную массу своей кавалерии в России, и создаваемые ими новые формирования были по качеству ненамного лучше ланд-верных.

17 марта 1813 года формирование ландвера было распространено на все королевство[25]. В ближайшие месяцы рассчитывать на него не приходилось — солдат нужно было сначала обучить. То же самое в значительной степени касалось и новых линейных частей, созданных за счет резервистов. Однако небольшой боеспособной прусской армии вместе с сильно уменьшившейся в размерах, но все еще внушительной русской хватило бы для того, чтобы отбросить остатки французов за Рейн, поднять в Германии всенародное восстание и не дать князьям Рейнского союза поддержать Наполеона. Однако личность французского императора все еще оказывала завораживающее воздействие на его противников; немногие были готовы действовать смело и решительно, используя благоприятный момент.

К этим немногим относились Блюхер[26], принявший командование главным прусским корпусом в Силезии, Шарнхорст, являвшийся начальником его штаба, и Гнейзенау, служивший там же генерал-квартирмейстером. При этом штабе служил и Клаузевиц. Шарнхорст в середине марта попытался добиться восстановления Клаузевица на прусской службе и написал своему ученику: «Льщу себя надеждой вскоре встретиться с Вами. Я всегда очень ценил Вас, и только с Вами у меня полное взаимопонимание, поскольку наши идеи полностью совпадают».

Король не исполнил просьбу Шарнхорста, но благодаря хорошим отношениям между союзными армиями выход удалось найти. Русские командировали Клаузевица вместе с адъютантом в штаб Блюхера. Там он, по сути, стал главным помощником Шарнхорста. В апреле Клаузевиц писал: «Блюхер, Шарнхорст и Гнейзенау относятся ко мне очень хорошо; я не могу и мечтать о лучшем. Единство взглядов, взаимное доверие и уважение, настоящая дружба — такое встречается редко».

2 мая, в сражении при Лютцене, общее командование союзной армией взял на себя русский генерал Виттгенштейн, с которым были заранее согласованы все меры. Блюхер благодаря этому мог исполнить свое заветное желание и принять личное участие в сражении. Вместе с офицерами своего штаба он возглавил атаку прусской конницы. Клаузевиц в какой-то момент оказался внутри вражеского батальона, и маленький французский пехотинец попал ему штыком за правое ухо. Шарнхорст также получил ранение, которое сперва казалось неопасным; однако недостаточный уход и нежелание раненого сделать перерыв в своей бурной деятельности привели к быстрому ухудшению ситуации. Несколько недель спустя Шарнхорст скончался.

В штабе Блюхера его сменил Гнейзенау, и эта потеря не оказала непосредственного влияния на ход боевых действий. Тем не менее, Клаузевиц был прав, когда называл ее «невосполнимой для армии, государства и всей Европы». Шарнхорст обладал более серьезным, чем у Гнейзенау, опытом в военно-политических переговорах и большим самообладанием. Он стал бы прекрасным военным советником короля в главной квартире; именно здесь его ясный взгляд на вещи, несгибаемая воля и блестящее искусство убеждения были бы весьма кстати.

Клаузевиц остался при Гнейзенау и продолжил выполнять те же обязанности, что и при Шарнхорсте. Он принимал участие в совещаниях, которые состоялись перед сражением при Баутцене 20–21 мая. Его участие было весьма ценным подспорьем для Гнейзенау, тем более что к концу мая в Силезии создалась ситуация, похожая на ту, которую они обсуждали два года назад. Когда перемирие[27] временно прервало боевые действия, Гнейзенау вновь ходатайствовал о принятии своего помощника на прусскую службу — и снова безуспешно. Клаузевиц тем временем написал историю весенней кампании, которая должна была придать прусскому народу веру в успех освободительной борьбы; книжка была анонимно отпечатана в Глаце.

Тем временем закончилось формирование Русско-немецкого легиона, в составе которого Клаузевиц значился еще с осени 1812 года. Он был по морю переброшен к устью Одера, чтобы войти в состав новой Северной армии под командованием шведского кронпринца. В начале августа Клаузевиц отправился к новому месту назначения.

Русско-немецкий легион состоял главным образом из пруссаков, которые в свое время покинули Отечество, чтобы воевать против французов, либо были взяты в плен русскими в кампании 1812 года. Наряду с ними в легионе были представители других немецких земель и русские. Командный состав был преимущественно прусским, обучение проходило по прусскому образцу. В состав легиона входили дивизия из шести пехотных батальонов, егерская рота, восемь эскадронов кавалерии и две батареи. Он вошел в состав корпуса вместе с более крупным Англо-немецким легионом, небольшой шведской дивизией, мекленбургской и ганзейской бригадами, прусскими вольными стрелками Лютцова и несколькими казачьими полками под командованием Теттенборна. Эта пестрая масса насчитывала примерно 27 тысяч человек, и уровень подготовки местами оставлял желать лучшего. Командовал ею граф Вальмоден-Гимборн, успевший побывать на ганноверской, прусской и австрийской службе; теперь он был российским генералом. Финансовое обеспечение легиона взяли на себя англичане.

Клаузевиц стал генерал-квартирмейстером в штабе корпуса. Вальмодена он считал талантливым солдатом и особо отмечал его личную храбрость и спокойствие в битве. В декабре в письме Гнейзенау Клаузевиц рекомендовал своего начальника как прекрасного командующего авангардом, осторожного, вдумчивого и смелого.

Разместивший свою штаб-квартиру в Гамбурге маршал Даву имел под командованием французские и датские войска, более многочисленные и опытные, чем корпус Вальмодена. Последнему в связи с этим было поручено прикрывать правый фланг Северной армии, а также защищать порт Штральзунд, через который проходила линия снабжения шведов. В случае наступления противника было предписано отходить — 10 тысяч человек должны были двигаться на Штральзунд, остальные 17 тысяч — на Берлин. Это была опасная ситуация, поскольку силы разделялись и противник мог действовать на внутренней линии; такому опытному военачальнику, как Вальмоден, недостатки этого плана были очевидны. Если бы шведский кронпринц предоставил своему подчиненному свободу действий, тот мог бы в зависимости от обстоятельств действовать всем корпусом, прикрывая оба направления. У него было достаточно много кавалерии, что на данном театре военных действий являлось несомненным преимуществом.

Сразу же после окончания перемирия (17 августа) Даву начал боевые действия, двинувшись на восток, прямо на корпус Вальмодена. Когда последний с боями отступил, французы повернули на северо-восток, за подразделениями, направленными на защиту Штральзунда. Даву занял сильную, прикрытую многочисленными озерами позицию у Шверина, находившуюся между двумя группировками его противников. Атаковать французов на этой позиции было невозможно, оставалось лишь постоянно беспокоить их коммуникации. По приказу шведского кронпринца Вальмоден продолжил движение на Берлин, где ожидалось решающее сражение. Успех при Гросберене[28] сделал этот маневр излишним и одновременно исключил угрозу для правого фланга Северной армии. В связи с этим Вальмоден решил вновь сосредоточить свой корпус и отрезать Даву от Гамбурга.

Однако французский маршал 2 сентября покинул свою позицию и отошел на рубеж рек между Лауэнбургом и Любеком. Здесь он взял под свой контроль все ключевые переправы и вновь занял сильную позицию, прикрытую озерами и болотами. В штабе Вальмодена решили, что отход связан с приказом Наполеона отправить часть сил в Саксонию, и двинули основную часть корпуса на запад, чтобы переправиться через Эльбу и атаковать противника на другом берегу. Мост был уже наведен, когда стало ясно, что Даву руководствовался иными соображениями; после этого корпус вновь сосредоточился неподалеку от вражеских позиций. Из бумаг перехваченного курьера следовало, что небольшая дивизия французов все же двинется по левому берегу Эльбы, чтобы обеспечить связь Даву с Магдебургом. После этого Вальмоден переправил через реку 12 тысяч человек, включая 3 тысячи всадников. Двинувшись на запад, они атаковали трехтысячную французскую дивизию. Численное превосходство в некоторой степени компенсировалось более высокой выучкой французов, так что победу над последними можно считать весьма значительным достижением. Были захвачены все вражеские повозки, орудия и одно знамя. Клаузевиц, однако, был недоволен исходом, считая, что, если бы его советы были приняты, французская дивизия оказалась бы полностью разгромлена, а ее командующий попал бы в плен.

Тем не менее, поражение убедило Даву действовать сугубо оборонительно, опираясь на Гамбург. У Вальмодена не было сил для того, чтобы прорвать вражеские позиции. Клаузевиц, однако, считал дальнейшее усиление корпуса бессмысленным распылением сил. Более того, вместе со своим командиром он добивался переброски Русско-немецкого легиона на главный театр военных действий, в чем им было отказано. В результате корпусу пришлось ограничиться наблюдением за противником и небольшими операциями, среди которых стоит особо отметить захват Бремена.

Ситуация в районе Гамбурга оставалась неизменной до начала декабря, когда шведский кронпринц лично прибыл, чтобы нанести удар датчанам. Даву с французскими полками отступил непосредственно в город, где оставался до конца войны; датчане начали отступление через Киль. Вальмоден, преследуя противника, пытался отрезать датчан от Шлезвига. 10 декабря у Зеештед-та состоялось сражение, в ходе которого Клаузевиц надеялся полностью окружить и уничтожить датскую армию. Однако ряд неблагоприятных обстоятельств, в первую очередь задержка с подходом шведской армии, в итоге вынудили Вальмодена позволить противнику отойти на Рендсбург. «Ужасное чувство — видеть блестящий успех совсем рядом и не достичь его», — писал Клаузевиц.

Начались переговоры о перемирии и мире, в ходе которых Вальмоден блокировал сначала Рендсбург, а затем Гамбург. В середине февраля Русско-германский легион двинулся в Нидерланды, где прусские войска уже с ноября брали одну крепость за другой. В конце марта легион западнее Брюсселя столкнулся с противником, пытавшимся отойти из голландских крепостей во Францию. До сражения дело не дошло — как раз в эти дни союзники одержали решающую победу под Парижем, и Наполеон наконец был разгромлен.

После окончания войны Русско-немецкий легион был принят на прусскую службу. Клаузевиц, уже получивший от российского императора несколько орденов, наградную саблю и звание полковника, в начале апреля стал полковником прусской армии. Он остался в легионе, расквартированном на Нижнем Рейне. Летом 1814 года Клаузевиц отправился в Аахен, чтобы вылечить застарелую болезнь, от которой страдал еще во время кампании. После этого он вместе с женой отправился в путешествие по Рейну. Осенью и зимой он продолжительное время командовал легионом, а в феврале вновь отправился в Аахен на лечение.

Когда возвращение Наполеона с Эльбы вновь заставило всю Европу взяться за оружие, Клаузевиц был назначен начальником штаба 3-го прусского армейского корпуса.

Корпус под командованием генерала Тильманна входил в состав армии Блюхера.

Короткая кампания 1815 года относится к числу наиболее интересных в военной истории. Можно только восхищаться искусством, с которым Наполеон к середине июня собрал войско и выдвинул его туда, где соприкасались районы расквартирования прусской и англо-голландской армий. Он энергично и настойчиво действовал на внутренней линии; тем выше следует оценить его противника, который, потерпев поражение, уже на второй день после него смог прийти на помощь Веллингтону и решить сражение при Ватерлоо в свою пользу. Стоит подчеркнуть, что качество подготовки прусских солдат, особенно ландвера, по-прежнему оставляло желать лучшего, в то время как армия Наполеона состояла из закаленных ветеранов предыдущих кампаний.

16 июня Блюхер принял бой при Линьи, поскольку рассчитывал на подход Веллингтона во второй половине дня. Опираясь на письменные и устные заверения британского командующего, прусский фельдмаршал не стал дожидаться полной концентрации своей армии и расположил правое крыло на уязвимой позиции, где Наполеон смог нанести ему серьезный урон. Клаузевиц рекомендовал другую, более приспособленную для обороны позицию, однако Блюхер выбрал смелое и рискованное решение. На деле Веллингтон не появился со своими войсками на поле боя, поскольку не смог своевременно сосредоточить силы и был атакован французским корпусом Нея. Это позволило Наполеону с двух сторон охватить правое крыло пруссаков. 3-й корпус, который мог бы ударить французам во фланг, был сам атакован пехотной и тремя кавалерийскими дивизиями маршала Груши, которые не позволили Тильманну действовать более активно.

Возможно, общим наступлением 3-й корпус мог бы принудить французского маршала к отходу. Однако принять такое решение не имели возможности ни Тильманн, ни Клаузевиц. Блюхер изначально поставил перед 3-м корпусом оборонительную задачу; в разгар сражения он еще раз четко подтвердил свой приказ, одновременно забрав у корпуса часть сил, которые задействовал на другом фланге. Идея о том, что высшее командование определяет только общую цель, предоставляя подчиненным самостоятельно определять средства к ее достижению, в те времена еще не появилась; все действовали по примеру Наполеона, который лично руководил в битве всем и строго наказывал за малейшие отступления от его приказов. Теперь мы знаем, что именно эта строгость стала причиной того, что опытные маршалы Наполеона плохо справлялись с самостоятельными задачами. Тогда это еще не было настолько очевидно. Сам Клаузевиц, вспоминая описанные события, упрекал прусское командование в том, что оно недостаточно эффективно распорядилось силами 3-го корпуса, и не предъявлял никаких претензий командиру корпуса.

Вечером того же дня, когда упавший с раненой лошади Блюхер только-только вернулся с поля боя, Гнейзенау отдал распоряжение об отходе на север. Это решение оказалось судьбоносным: вместо того, чтобы избрать наиболее естественный путь в направлении Рейна, пруссаки двинулись в сторону англичан. 3-й корпус прикрывал общий отход и начал движение лишь на следующее утро. Маршал Груши, направленный вслед за пруссаками с двумя пехотными корпусами и многочисленной кавалерией, приступил к преследованию слишком поздно и сперва двинулся в сторону Рейна; только в течение дня 17 июня он обнаружил свою ошибку.

В полдень 18 июня у Ватерлоо разгорелось сражение между Наполеоном и Веллингтоном. Блюхер планировал решить его исход мощным фланговым ударом. К сожалению, дальнейшие события наглядно демонстрируют, насколько несовершенной была еще в ту пору система руководства движением армии. Старые формы времен Фридриха Великого были уже негодны, новые еще только вырабатывались. Гнейзенау, к примеру, не видел ничего зазорного в том, чтобы поставить находившийся дальше всех от цели свежий 4-й корпус в авангарде, проведя его для этого через расположение 2-го корпуса, который, в свою очередь, должен был двинуться следом по той же дороге. Марш 1-го корпуса не был подготовлен должным образом, как и движение обозов. В результате Блюхер появился на поле сражения несколькими часами позднее, чем мог бы. Только тактические ошибки Наполеона и выдержка Веллингтона привели к тому, что он не опоздал. Даже такой талантливый штабной офицер, как Клаузевиц, не увидел главной ошибки Блюхера, о чем свидетельствует написанная им история кампании. Искусство тщательной подготовки и организации маршей находилось еще в зачаточном состоянии.

Во второй половине дня 18 июня двигавшийся в арьергарде 3-й прусский корпус был атакован Груши у Вавра. Позиция пруссаков на высоком берегу была хорошей, однако у них было 15 тысяч человек против 34 тысяч французов. Тем не менее, 18 июня им удалось удержать свои позиции. Только следующим утром попытка французов обойти прусский корпус вынудила последний отступить. В результате Груши зашел еще дальше на север, что облегчало союзникам задачу преградить ему пути отхода. Однако командование 3-го корпуса не смогло своевременно обнаружить отступление французов, и последние сумели выскользнуть из ловушки.

Нет смысла подробно описывать дальнейшие события. Достаточно сказать, что быстрое наступление союзников на Париж не позволило Наполеону перегруппировать свою армию. В результате главные силы союзников еще только пересекли границу Франции, а Веллингтон и Блюхер уже принимали капитуляцию французской столицы. 3-й корпус на несколько дней вступил в Париж. Клаузевиц радовался победе, хотя его радость была несколько омрачена тем, насколько незначительными оказались ее плоды для Германии. В конце июля 3-й корпус из Парижа был переброшен в район Ле Мана, где ему предстояло задержаться надолго. По этой причине сюда к Клаузевицу приехала жена. В начале октября он был назначен начальником штаба при генерале Гнейзенау, который встал во главе вновь созданного корпуса на Рейне[29].