Война, которую Клаузевиц страстно желал в конце 1805 года, началась в следующем году при совершенно других обстоятельствах[9].

Принц Август командовал гренадерским батальоном в армии герцога Брауншвейгского. Как представитель правящего дома, он общался с высшим командованием и имел представление об общей ситуации. Его адъютант, рассчитывавший проявить себя и стяжать славу, смотрел на вещи весьма оптимистично. Письма молодого штабс-капитана, отправленные с конца сентября до середины октября, наполнены уверенностью в победе. В тексте, который он написал за два дня до двойного сражения при Иене и Ауэрштедте, он также рассуждал с весьма оптимистических позиций. Продвижение противника в пространстве между прусско-саксонской армией и нейтральной Австрией представлялось молодому офицеру весьма опасным для самих французов; он считал, что необходимо начать наступление через реку Заале во фланг и тыл противника, после чего дать сражение перевернутым фронтом.

С позиции сегодняшнего дня нужно признать, что Клаузевиц значительно переоценивал возможности прусской армии. Наступление через глубокую долину Заале на поросшие лесом холмы было для солдат и офицеров, вымуштрованных в рамках линейной тактики, практически невозможной задачей, особенно на виду у численно превосходящей армии Наполеона. К проведению столь сложной наступательной операции, требовавшей самостоятельности на уровне тактических единиц, прусский офицерский корпус на всех уровнях был попросту не готов. Сам Клаузевиц двадцать лет спустя в сочинении «Известия о большой катастрофе Пруссии» существенно изменил свой план, выступая за контрудар по противнику, переправляющемуся через Заале. Если бы прусская армия действительно развернулась на равнине на левом берегу реки и взяла под контроль отдельные переправы, врага можно было бы встретить единой атакой пехотных линий, а правильное использование кавалерии и артиллерии делало успех вполне возможным. Так хотел поступить Шарнхорст, являвшийся генерал-квартирмейстером у герцога Брауншвейгского. Но военный совет в главной квартире короля решил, что принимать сражение перевернутым фронтом слишком опасно, и постановил начать отход. Позади находившейся у Йены армии князя Гогенлоэ главные силы отступали от Веймара в направлении на Фрайбург и Мерзебург. Гогенлоэ должен был прикрывать фланг, а затем и тыл королевской армии.

Казалось, обстоятельства благоприятствовали пруссакам. На второй день главные силы встретили в районе Ауэрштедта отдельный французский корпус, который значительно уступал им численно, особенно в коннице и артиллерии. Если бы прусское командование смогло хоть немного сориентироваться в ситуации, поражение было бы решительно невозможным, более того, победа сама шла пруссакам в руки. В случае успеха путь на Мерзебург был бы открыт, и если бы группировка Гогенлоэ в районе Йены медленно отступала перед главными силами французов, избегая сражения, пруссакам удалось бы сосредоточить все силы для решающей битвы на выгодной позиции.

Но и при Йене, и при Ауэрштедте прусское командование проявило полную беспомощность. Оба сражения представляют собой непрерывную цепь неправильных решений, излишней поспешности и серьезных упущений. Прусская армия на протяжении десятилетия не участвовала в европейских войнах; она не была знакома с новой тактикой, которой ее противник владел в совершенстве. Конечно, в теории в Берлине знали о переменах, и Шарнхорст неустанно пытался распространять это знание, а в военной литературе обсуждались проблемы стрелкового боя и тактики колонн.

Но отдельные фигуры ничего не могли поделать с армией, которая гордо застряла в эпохе Фридриха Великого. Наследникам великих деятелей сложно не переоценивать самих себя. С того момента, как Фридрих Вильгельм III вступил на престол, обсуждалось множество проектов реформ; однако любое изменение сталкивалось с сопротивлением старых, закаленных в боях генералов, сподвижников Фридриха Великого, и традиция в итоге побеждала. Застой превратился в отставание, и 14 октября 1806 года прусские воины увидели с изумлением и ужасом, что их отработанные на плацу приемы совершенно не соответствуют ситуации и не производят впечатления на противника, а последний, в свою очередь, использует методы, которым они ничего не могут противопоставить. Солдаты видели, как их строгие и гордые командиры оказались совершенно беспомощными, и под натиском этих впечатлений старые воинские добродетели не смогли устоять. Славная прусская армия бесславно развалилась.

Гренадерский батальон принца Августа находился в резерве главной армии, и его участь была особенно несчастливой. Во всеобщей сумятице король подчинил принцу еще три гренадерских батальона; эта бригада сначала пыталась переломить ход сражения, а затем прикрывала отход правого крыла. Клаузевиц в течение всего сражения командовал стрелковым дивизионом, сформированным из третьей шеренги батальона. Можно предположить, что обучение солдат третьей шеренги действиям в качестве стрелков осуществлялось до войны именно по его инициативе.

Поражение при Йене и Ауэрштедте решило судьбу кампании. Разбитые войска устремились на запад, в сторону Веймара, откуда повернули на север, к Гарцу. Наполеон же, стремясь использовать плоды победы, двинулся по самому короткому пути в сердце прусской монархии.

Принц Август во время отступления делал все возможное, чтобы спасти ситуацию. Он выступал против пораженчества верховного командования, которое было готово капитулировать прямо сейчас. Он также несколько раз брал на себя командование арьергардом, сдерживавшим преследователей.

После перегруппировки в районе Магдебурга князь Гогенлоэ повел разбитую армию несколькими колоннами на Штеттин, чтобы переправиться через Одер. Форсированными маршами можно было бы опередить противника, однако солдаты были неспособны справиться с этой задачей. Палатки и котлы были потеряны или двигались в северной колонне; у солдат не было шинелей, и они не могли ночевать на открытом воздухе, а должны были становиться на постой в дома, чтобы армия не развалилась окончательно. Все это замедляло движение.

28 октября авангард наступавших через Берлин французов столкнулся с южной колонной в районе Пренцлау. Пруссаки удерживали город и переправы через реку Укер, местность благоприятствовала обороне, и серьзной угрозы разгрома не было. Однако французы смогли убедить полковника Массенбаха, начальника штаба Гогенлоэ, в собственном численном превосходстве, и пруссаки сложили оружие.

Принц Август со своим батальоном, в котором оставалось всего 240 солдат, двигался в арьергарде этой колонны. Противник оттеснил его от дороги, которая вела на Пренцлау. Принц надеялся добраться до следующей переправы по западному берегу Укера. Его преследовала французская кавалерия; отразив несколько ее налетов, принц решил продолжить путь по заболоченному лугу, где вражеская конница не могла действовать. Но глубокие канавы затрудняли движение, строй распался, порох намок. Вражеская артиллерия и спешившиеся карабинеры ускоряли распад, и, когда французская конница смогла наконец приблизиться к остаткам батальона, пруссаки были взяты в плен, включая принца Августа и Клаузевица. Они могли утешаться тем, что сделали все возможное в это нелегкое время, когда господствовало отчаяние, большинство комендантов сдавали крепости без боя, а из всех командующих лишь Блюхер спасал честь прусской армии.

Эта короткая кампания оказала на Клаузевица огромное влияние. Постигнув военную теорию, он теперь оказался в гуще реальных сражений и пристально наблюдал за происходящим. Он видел, как все усилия Шарнхорста оказывались бесплодными из-за сопротивления других военачальников. Клаузевиц понял, что все искусственное учение о войне, созданное в конце XVIII века, не имеет никакой ценности; в бою легко принять нужное решение, но сложно воплотить его в жизнь. На пути командующего множество препятствий — неопределенность относительно намерений противника, большие и малые упущения собственных подчиненных, плохая погода, физическая усталость и так далее. Чтобы справиться со всем этим, нужны крепкие нервы и железная воля. Решающее значение морального фактора на войне — вот тот главный урок, который Клаузевиц извлек из кампании 1806 года. Вместе с ним созрело и убеждение, что прусская армия, в которой еще существовали пережитки эпохи ландскнехтов, нуждается в основательном реформировании. До этого Клаузевиц замечал и осуждал промахи в тактической подготовке войск; теперь ему стало ясно, насколько серьезная болезнь поразила как государство, так и армию. Позднее он писал: «Все объективные наблюдатели, видевшие Пруссию в 1806 году, приходили к выводу, что она находится в упадке. Безмерное, смешанное с тщеславием доверие к старым формам не позволяло пруссакам увидеть, что душа давно покинула эти формы. Было слышно, как машина тарахтит, — но действительно ли она работает, не спрашивал никто».

Клаузевиц, возможно, в дальнейшем стал бы даже преувеличивать ошибки и недостатки своего государства и народа, если бы не длительное пребывание во Франции и связанная с этим возможность наблюдать за победителями вблизи. Вместе с принцем Августом его сначала доставили в Берлин. Там принца привели к Наполеону, который приказал ему оставаться в городе вместе с родителями. Клаузевиц отправился в Нойруппин, где в трех письмах описал для «Минервы» капитана фон Архенгольца[10] подробности неудачной кампании. В конце 1806 года он вновь присоединился к принцу, которому французы назначили в качестве места пребывания Нанси. В конце февраля 1807 года последовал приказ переместиться еще дальше вглубь Франции — в Суассон.

Клаузевиц надеялся через обмен пленными вернуться в ряды действующей армии, которая сражалась в самой восточной части королевства, представляя собой по сути вспомогательный корпус русских войск. Этой надежде не суждено было оправдаться. Только в августе, после Тильзитского мира, пленным было разрешено в ожидании паспортов отправиться в Женеву. В октябре они смогли вернуться домой.

Из Суассона принц неоднократно ездил в Париж. Клаузевиц лишь однажды сопровождал его туда и осмотрел вместе с ним коллекции предметов искусства. В конце своего пребывания во Франции оба пленника достаточно долго жили в имении мадам де Сталь[11], дом которой считался центром интеллектуальной жизни. Там Клаузевиц тесно общался с Августом Вильгельмом фон Шлегелем[12].

От французов Клаузевиц все это время старался держаться подальше. Он много занимался математикой, а также планировал гипотетическую кампанию в случае вступления Австрии в войну против Наполеона. Подробно останавливаться на этих планах не имеет смысла, тем более что их качество оставляло желать лучшего.

Поскольку принц Август являлся человеком общительным, Клаузевиц был вынужден время от времени отказываться от своего уединения и общаться с французами. Будучи хорошим наблюдателем, он внимательно сравнивал немецкий и французский национальный характер. В дневнике, письмах к невесте и отдельном сочинении, посвященном этому вопросу, он пришел к выводу, что немецкий народ ни в малейшей степени не уступает захватчикам и должен только осознать собственную силу, чтобы стряхнуть с себя иго. Однако непременным условием освобождения, считал Клаузевиц, должно стать внутреннее обновление.