Андре Леруа-Гуран вырос свободным человеком.

Место и характер образования с юных лет избирал самостоятельно. В дальнейшем поминал это как признак своей независимости от научных школ, разнообразных мэтров и учреждений.

Одарен был чрезвычайно.

В начале 1930-х Андре Леруа-Гуран оканчивает курс в Школе восточных языков при Сорбонне (китайский и русский). Его любовь носить черкеску и играть на балалайке, похоже, были «закономерны».

В 37-м уезжает с женой на три года в Японию, изучает культуру айнов, овладевает японским, защищает диссертацию по археологии северного побережья Тихого океана. Позже, в 54-м — еще одну диссертацию на степень доктора естественных наук.

Участвовал в Движении Сопротивления, за что был награжден Военным крестом, Медалью Сопротивления и Орденом Почетного легиона.

Работал в Британском музее, в Национальном музее азиатского искусства, Музее человека в Париже.

Профессор университета в Леоне, с 1956 года — профессор Сорбонны, 1963 — директор Института этнологии, 1969 по 1982 гг. — профессор в Коллеж де Франс.

Он не делал себе карьеру — ему было некогда. Она сама еле успевала за ним.

С 1935 года Леруа-Гуран стал собирать материал по технологии расщепления камня в палеолите. Через четыре года эта база данных состояла уже из 40 тысяч учетных карточек.

Сортировать каменные артефакты по их внешнему виду казалось ему неверным. Форма первобытных изделий часто зависела от множества «посторонних факторов». Собрался, например, наш предок изготовить любимый археологами бифас. Взял привычные для работы инструменты: пару отбойников, которыми будет наносить удары по камню, два-три изделия из рога — ретушеры (для детальной отделки) — и приступил к работе.

Все поначалу шло по плану, но в камне обнаружилась изначально невидимая трещинка, и вместо острия на бифасе пришлось делать овальное окончание. В использовании бифаса как орудия — это не помеха. Разве что не так красив, как хотелось. А вот для археолога — проблема: изволь обозначить его как особый тип, а так как при столь индивидуальной, поистине творческой работе как расщепление камня, абсолютно одинаковых изделий не бывает — количество «типов» может стать бесконечным.

Ладно бы только трещины в сырье, пустоты или посторонние включения... камень идеальным бывает редко. На результат расщепления кремня влияет его плотность, зернистость, степень влажности и многое другое. Да и само понятие «кремень» в археологии довольно условное. Специалист в минералогии даст для камней, что для нас одинаковы, десяток-полтора своих определений и будет прав — не бывает абсолютно одинакового сырья, как не бывает формально одинаковых изделий у первобытного работника.

Типология артефактов по их форме (морфология) неизбежно ведет субъективному описанию археологических коллекций, что исключает их сравнительный анализ как занятие, не имеющее смысла.

Тупик?

Леруа-Гуран находит простое и красивое решение.

Типологию артефактов делать не по форме изделий, а по их технологическим характеристикам. Ключевое понятие — «операционная цепочка» (chaîne opératoire). Под этим термином понимается определенная последовательность действий, движений и процессов для преобразования исходного сырья в готовое изделие.

Выявление и изучение «операционных цепочек» дает археологам материл для реконструкции древнего производства и позволяет выделить в артефактах главные характеристики, на основе анализа которых можно приступать к сравнительным исследованиям, т. е. говорить о сходстве или различии археологических коллекций, об эволюции технологии, культуры, о прогрессе или деградации общественных отношений...

Методика Анри Леруа-Гурана заработала с поразительной эффективностью. Сложность была всего лишь одна — исследователь должен иметь хорошее образование, опыт, интуицию и талант.

В 1958 году Леруа-Гуран пишет свою первую статью, посвященную пещерной живописи — «Размещение и группирование животных в палеолитическом настенном искусстве». После этого он публикует целую серию подобных работ.

Андре Леруа-Гуран предложил радикально новый подход к интерпретации пещерного палеолитического искусства.

Понимание пещеры как места совершения магических обрядов, чтобы действие с нарисованными оленями, например, помогало в охоте за реальными, как полагал аббат Брёйль, Леруа-Гуран отвергает. Если охотники практиковали в пещере символическую охоту, то где ее следы? Изображения животных не повреждены, стрелы или копья не нарисованы. Не разделял Леруа-Гуран и версию Леви-Стросса о том, что в пещерах изображались родовые или личные знаки живых или умерших людей. Зачем бесконечно повторять один и тот же символ — лошадь, например? Нелогично.

Леруа-Гуран вообще отвергает практику прямолинейных этнографических аналогий. Все интерпретации, полагал он, надо делать исходя только из данных археологии. Сравнения с поведением современных народов, даже «отсталых», некорректны.

Более того, пещеру никак нельзя воспринимать как случайное место для нанесения рисунков. Пещера — не просто дыра в земле. Пещеры очень разные. Почему для создания живописных изображений человек избирал именно эти пещеры, а не другие? Надо искать закономерность.

Анри Леруа-Гуран разбивает пещеры на несколько частей: вход, центральный зал, соединительные галереи, периферию, тайники, окончания пещеры. На эту схему исследователь накладывает данные о местоположении живописи.

Поразительно, но это срабатывает: у всех пещер проявляется отчетливая закономерность с расположением рисунков. Ну почему никто не догадывался сделать такой анализ прежде?

Пещеры с палеолитической живописью оказались подобными христианским храмам с их сложной символикой фресок и архитектурой. Оказалось, что в центральных залах пещер люди изображали преимущественно бизонов и лошадей, в галереях — оленей, у входа и в тайниках — геометрические фигуры. Были и исключения, но в целом эта удивительная традиция просуществовала невероятно долго, а это значит, что в ней был какой-то «вечный» смысл, какое-то символическое послание, понятное нашим предкам на протяжении тысячелетий.

Перспектива такого рода исследований древнего искусства захватывала воображение, но это было только начало...

Леруа-Гуран не успевал. Интереснейших, полных неразгаданных тайн археологических объектов было без края. Издательства требовали книг, ученики — внимания, работа — сил. Времени катастрофически не хватало.

При всей своей невероятной занятости не торопился Леруа-Гуран только в процессе своих раскопок, которые до сих пор являются образцом не просто тщательной, но и, главное, глубоко осмысленной полевой работы.

С 1948 года Леруа-Гуран ведет многолетние раскопки в Арси-сюр-Кюр, в Бургундии, в пещерных комплексах, со следами обитания в эпоху среднего палеолита. Здесь же, в городке Верментон, он покупает дом, где он пишет свои главные книги. Здесь же он основал свою школу полевых археологических исследований.

В чем особенность его школы?

Все просто — раскопки должны быть осмысленным процессом.

Недалеко от Парижа есть интереснейший археологический памятник — Пинсеван (Pincevent). В период позднего палеолита сюда, на излучину реки, пришли люди и обустроили себе поселение из нескольких жилищ. Пожили на этом месте недолго. «Намусорили» немножко и перекочевали в другое место.

Все, что лежало тогда на поверхности земли, дошло до нас в отличном состоянии. Осталось, правда, немного — только обглоданные кости, угольки очагов, ямки от различных сооружений и, конечно, камень. Но для археологов этого более чем достаточно. Самое главное — все, что соорудили, бросили или забыли здесь наши далекие предки, покрылось слоем земли, но не передвинулось с места своего изначального расположения.

Это означало, что появилась возможность для детальнейшего «планиграфического анализа», аналитический метод которого — заслуга Анри Леруа-Гурана.

Как полицейские, прибыв на место происшествия, археологи стали во всех возможных деталях восстанавливать события многотысячелетней давности.

Что только ни удалось выяснить: определили места и тип жилищных конструкций, количество обитателей в каждой хижине, кто в них жил, что кушал, чем их меню отличалось от меню в соседнем «доме» и почему, какими были спальные места, как люди кололи камень и почему иногда делали это хорошо, а иногда — плохо...

Методы исследований, комплексность и, главное, их отчетливая целенаправленность сделали археологию здесь невероятно интересной.

Итоги работы? Да практически все, что мы сейчас знаем об образе жизни людей в позднем палеолите, получено именно здесь, на месте раскопок в Пинсеване!

Талант Анри Леруа-Гурана проявлялся и в создании особых исследовательских коллективов, в умении создать творческую атмосферу в работе, умении заинтересовать в раскопках практически всех, от водителей грузовиков, что работают на соседнем карьере, до почтальонов, принесших газеты и никак не могущих оторвать глаз от процесса раскопок.

Атмосфера на раскопе была особенной, и в этом тоже проявился талант великого археолога. В чем она выразилась?

Во всем.

Ну вот, например, в традиции «пинсеван-ских обедов», просуществовавшей на раскопках еще несколько лет после смерти Анри Леруа-Гурана.

Французы, как мы знаем, вкушая свои круассаны с кофе, обычно не торопятся. За скромным ланчем могут и час просидеть. А здесь, в пинсеванском кампусе, за столом мы сидели часа по три. по четыре. до пяти часов иногда доходило. Не каждый из иностранцев выдержит.

Со стороны посмотреть — не зря сидят. Кулинарные шедевры готовил специально приглашенный из Парижа повар. Вдобавок — все происходило еще и на свежем воздухе. Отчего бы не посидеть в хорошей компании.

Компания действительно собралась замечательная. Начальствующие — ученики самого Андре Леруа-Гурана. Руководителем каждый год избирался по жребию новый, чтобы каждый успел внести свою свежую интеллектуальную энергию в общее дело и в эти самые «обеды».

Тут, за столом, все равны: и профессура, и студенты, и помогающие на раскопе добровольцы. Застолье всегда громкое. Бордо льется рекой. Шум и гам.

Лишен этой радости только дежурный из «команды профессионалов». У него — важная миссия. Ему не до кулинарных изысков, не до сравнительного анализа продукции юго-западных шато. Он записывает.

Записывает то, что происходит за столом. Тут вам не «обед с вином». Это — «мозговой штурм». Обсуждаются результаты раскопок, что были в первой половине дня. Из хаоса реплик, сколь-нибудь связанных, а чаще из сумбурных впечатлений первокурсников, из скороспелых выводов неофитов, из глубокомысленных деклараций тех, кто в Пинсеване уже не первый сезон, из робких наблюдений вчерашних туристов и из сдержанных (напрасно) замечаний гостящих здесь профи ничто не игнорируется. Все фиксируется дежурным. Все: и достойное, и, на первый взгляд, недостойное внимания...

После обеда, насытившись чудесами французской кухни и бескрайним морем пищи интеллектуальной, угомонившись, все расходятся. Можно на речку сходить искупаться, можно окунуться и в сладкую дрему.

Нет отдыха только для «команды Пинсевана». Все они отправляются на место раскопа и все, о чем говорилось за столом, «перепроверяют» на месте.

Вечером, когда большинство населения археологического лагеря будет уже спать, «команда» будет подводить итоги дня. Из записей обеденных разговоров будет извлечено самое интересное и продуктивное. Будет скорректирован тактический план на завтрашнее утро, когда раскопки продолжатся не просто «в глубину и в ширину», а уже с опытом и с пониманием того, что было сделано прежде.

В конце полевого сезона из застольных записей и ночных дискуссий археологов будет синтезировано главное — то, что станет основой интереснейших аналитических исследований в археологии позднего палеолита.

Вот такую удивительную школу истинно научного полевого поиска сумел создавать великий археолог Андре-Жорж-Леандр Леруа-Гуран.

Именно здесь, в Пинсеване, как и в пещерах Арси-сюр-Кюр, родилась настоящая полевая археология.

Удивительное место — Пенсеван.

У нас в Академгородке, что под Новосибирском, во время оно, было нечто подобное... Без бургундского, правда, но зато с хорошим крепким кофе. Это именовалось «Круглый Стол Академика Будкера» в Институте ядер-ной физики.

Так делалась настоящая Наука.

Потом этого не стало. Ни у них, ни у нас.

Времена меняются.

Книги Леруа-Гурана восхищают логикой и простотой изложения сложнейших проблем археологии. Так хорошо писать мог только тот, кто знал свой предмет досконально, видел перспективу своих начинаний и бесконечную красоту пути познания.

Ему было о чем говорить в своих книгах.

Например.

Леруа-Гуран пишет о двух способах фиксации человеческой мысли — через искусство и через письменность. Письмо и язык, полагал он, развиваются параллельно. Память передается из поколения в поколение у животных через инстинкт, у людей — через язык. Знания о технологиях выносятся за пределы индивида и превращаются в «социальную память», которая фиксируется в артефактах и может быть «прочтена» археологом. Анализ этой данности — повод к рассуждениям об эволюции или о взаимосвязи палеолитических культур.

Андре Леруа-Гуран рассуждает о процессе «доместикации времени и пространства», где время из циклического в сознании людей прошлого превращается в абстрактное с разделением на отрезки, а пространство из «линейного», как путь охотника, в «радиальное», где в центре помещен человек и его племя, а все прочее — как серия концентрических кругов. Заключает это Леруа-Гуран не «из общих соображений», а на основе анализа эволюции поселений от «древнекаменного века» (палеолита), к «новому» (неолиту) и далее — к первым городам.

Отличие человека от прочих животных Леруа-Гурану видится в наличии у нас «третьего вида памяти», которая выражается во владении технологией. Первые два — это «память генетическая» и «память индивидуальная». Будущее человечества будет определять уровень развития технологии. Творческая активность человечества постепенно атрофируется, а его эрзац будет сосредоточен в руках сравнительно небольшой элиты, дающей образец поведения, идеалов и даже морали для пассивных масс.

Британский антрополог Тим Ингольд написал однажды, что работы Леруа-Гурана побуждают «нас задуматься о наиболее фундаментальных идеях, касающихся эволюции человека, об отношениях между мозгом и телом в эволюции техники, отношениях между восприятиями и действиями в эволюции языка, между речью и письмом в эволюции искусства, между воображением и практикой».

Он был потрясающим генератором идей. Он был невероятно щедр к своим ученикам. Он не знал пределов возможностей для тех, кто встал на путь познания.

Одним словом, Андре-Жорж-Леандр Леруа-Гуран был слишком огромен для археологии.

* * *

Мэтр археологии палеолита Франсуа Борд очень и очень не любил Леруа-Гурана, и это было неслучайно. Причины были столь просты, что говорить об этом как-то неловко.

Анри Луи Франсуа Борд вырос в среде, как тогда говорили, «провинциальной буржуазии», в семье с глубокими культурными корнями юго-западной Франции.

В детстве Анри прочел роман Жозефа Рони-старшего о доисторическом прошлом человечества — «Борьба за огонь». После чего уже был обречен стать археологом еще и потому, что вырос в департаменте Дордонь, где крошечный поселок Лез-Изи известен как археологический Клондайк и «мировая столица первобытного общества».

Франсуа Борд обучался в университете Тулузы, одном из старейших в Европе, но закончить полный курс ему помешала война. Участвовал в движении Сопротивления в составе ячеек маки. Получил тяжелое ранение гранатой. Завершил образование в Сорбонне, где в 1959 году в своей диссертации «подверг серьезному пересмотру стратиграфию лессово-щебнистых отложений археологических памятников Парижского бассейна». Позже стал профессором палеоантропологии в университете Бордо.

Характер, по воспоминаниям современников, имел задиристый и вспыльчивый, «вспышки его гнева бывали столь же обескураживающими, сколь и неуместными». Не любил иностранцев и тех, кого считал не имеющими с ним одинаковых культурных корней. Исключение делал только для англосаксов.

Имя Франсуа Борда в науке не связано с известными археологическими открытиями ХХ века. Его труд прославлен не находками каменных артефактов палеолита, а их типологией.

Борд полагал, что описание находок нужно сделать математически точным, для чего он ввел систему измерений и индексов, как это было принято у биологов.

Для каждого типа каменных изделий были продуманы стандартные измерения. Отдельно для заготовки, отдельно для орудий и пластинок, отдельно для отходов расщепления камня и так далее. Введены всевозможные вспомогательные и основные индексы. Археологический материал делился Бордом на классы, которые он называл «типами». Имея представление о стандартных типах, полагал он, можно заняться сопоставлением археологических комплексов и памятников.

В 1961 году вышел фундаментальный труд «Типология древнего и среднего палеолита». Метод Борда усовершенствовался. Для каждой эпохи был составлен список стандартных типов — «типолист» из 63 основных номеров для орудий на сколах и гальках.

Для бифасов — еще один типолист.

Для заготовок и полуфабрикатов — еще один.

Для сравнительного анализа коллекции артефактов одного археологического памятника с другим требовалось подсчитать наличие в них находок каждого из выделяемых типов и вычислить их проценты ко всему составу находок. Опять же — отдельно для бифасов, отдельно — для заготовок, отдельно — для отходов и т. д.

Особенно увлекательно описывает «работу по Борду» Лев Клейн в главе «Энвайрониментализм» книги «История археологической мысли»: «Процентная доля каждого типа выражена соответствующей длиной линии <графика>, а линии эти соединены в одну кривую, то есть процент каждого типа добавляется к проценту предшествующего типа, только с передвижкой на его уровень. Так что проценты накапливаются — такой график называется кумулятивным. Кривая растет от начала списка к его концу. Такие же графики составляются для других комплексов, и любое различие в составе комплексов тотчас сказывается в различии графиков — будучи совмещены, они образуют расхождение кривых именно в тех местах, где стоят типы, представленные по-разному или вовсе не представленные в одном из комплексов».

Хорошо, если сравниваемых коллекции всего две и обе они с одного района. А если они, например, с берегов разных речек, где сырье оказывает свое влияние на форму изделий? А если с разных сторон горы, где камень, который раскалывали, — тоже разный, и формы разные и проценты разные, и графики получаются... совсем разные?

Более того, для каждого исторического периода типологию Борда также необходимо адаптировать. А количество находок растет. Их уже не сотни штук, что «по Борду» еще как-то можно описать, разделить на типы и подтипы, составить таблицы и графики. Артефактов накоплено уже тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч.

Работы — непочатый край.

Основной акцент в исследованиях археолога, по мнению Борда, должен быть сделан на статистику, сопоставление долевых отношений тех или иных каменных артефактов от слоя к слою, от одного местонахождения артефактов к другому, от одной археологической культуры к другой. В этом есть практическая работа и перспективная задача археолога.

Сила — в процентах!

Классификация артефактов, базирующаяся на метрических показателях их форм, должна охватить весь спектр наблюдаемого разнообразия мировой археологии, и поэтому всем находкам требуется «глобальная типологическая инвентаризация», без которой невозможен никакой сравнительный анализ археологического материала, что есть великое дело далекого будущего.

Так что осмысливать результаты раскопок пока рано.

Много раскапывать — тоже не надо.

Дело Борда не стояло на месте.

Систематика археологического материала постоянно менялась. Конец процесса совершенствования методики Борда перестал быть виден, а находок становилось все больше и больше.

Оппоненты заговорили о «мании складского работника»... Археолог, мол, призван изучать историю человека, а не заниматься «бухгалтерией артефактов», что типология Борда годится только для желающих в ней завязнуть и утонуть, что разобраться в ее хитросплетениях может только человек, глубоко ненавидящий науку вообще и всякую живую мысль в частности.

Реакция Борда на это была исключительно эмоциональной, но — не более.

Франсуа Борд писал не только научные книги, но и научную фантастику (science fiction). Разносторонность — признак таланта.

Для тех, кто интересуется археологией, может показаться любопытным его рассказ «Какая удача для антрополога!». Тут археолог и писатель слились воедино, что для нас важно: мы сможем увидеть автора, не скованного рамками академической публикации, имеющего возможность показать перспективы и ожидаемый результат своих исследований.

Это очень хороший шанс для понимания того, что, по мнению автора, может дать археология.

Итак...

Герой рассказа — ребенок, подробно описанный как неандерталец.

Детально перечислены объекты охоты его племени.

Скрупулезно описано качество кремня, необходимого для раскалывания и производства из него палеолитических орудий.

Читателю представлена реконструкция климата эпохи: «после более продолжительного, нежели обычно, периода влажности, начал становиться более сухим и холодным. Вдалеке, на самом Севере, давно уже пришли в движение никогда не виденные этими племенами огромные ледники, вновь устремившиеся к Югу».

«Жизнь была суровой... невезучего подстерегала смерть». В общем, почти как сейчас.

В рассказе идет детальное перечисление фауны ледниковой эпохи: северный олень, волки, иногда мамонт, пещерный медведь, пещерный лев, шерстистый носорог. Подробно описан каждый вид.

Герой рассказа живет в непростых условиях: кругом болезни, «обглоданные кости и гниющие туши». Детство героя прошло в печали: «охотники уходили утром и возвращались лишь вечером, обычно принося большие куски мяса, с которых еще капала кровь, — детишки радостно ее слизывали».

Воображение автора рассказа порой несколько настораживает.

«Женщины выделывали шкуры при помощи скрёбел, болтая до тех пор, пока раздраженный вождь не вынуждал их умолкнуть, бросив в голову первое, что попадалось ему под руку — палку, кость, разбитую для того, чтобы высосать из нее костный мозг, или увесистое каменное орудие».

Герой повествования «научился обрабатывать кремень, отщеплять с помощью ударника каменный осколок, который затем следовало подретушировать костью, чтобы получились скрёбла, наконечники рогатины, наконечники с черешком, которые укрепляли на конце древка копья».

Это понятно.

Члены племени беспрерывно делают себе орудия из камня, боятся грома и молнии (так, по мнению автора, зарождается религия), в своих снах видят сцены охоты.

Герой повествования растет, получает от вождя имя и «задумывается о том, чтобы обзавестись женщиной». Дело житейское.

Тем временем погибает вождь племени. Он убит неизвестными. Из трупа вождя соплеменники героя извлекают не каменный наконечник, а костяной. Дается детальное и очень профессиональное описание этого артефакта. Становится ясно, что где-то рядом есть люди, владеющие передовой технологией производства орудий охоты.

При встрече с этими людьми выясняется, что они — Homo sapiens, а наш герой, как и все его племя, — Homo Neanderthalensis. Читателю предлагаются детальные сравнительные антропологические характеристики. Кто симпатичнее — неясно, но враги вооружены лучше. Автор вновь углубляется в подробное описание прогрессивных элементов охотничьего снаряжения пришельцев.

Между племенами происходит кровавое сражение, в итоге которого — гора трупов.

Троих решено похоронить в пещере.

В конце рассказа читатель перемещается автором в наше время и наблюдает за процессом археологических раскопок этой пещеры.

«— Ты только взгляни на череп этого старика, ибо — для неандертальца — это старик. Как минимум сорок пять лет. Он превосходен, этот череп! Полюбуйся на сохранность носовых костей, абсолютно невредимое нёбо! И эта девушка... лет двенадцати — четырнадцати, полагаю. Если не считать вот этой трещины, возможно, от удара дубинкой — кто знает? — ее череп тоже в первоклассном состоянии. Третий, к сожалению, раздроблен — да и нескольких кусочков не хватает. Жаль, так как следы извилин мозга весьма любопытные — взгляни! Рядом с затылочной долей, похоже, есть след некоей особой извилины, не соответствующей ничему из того, что известно науке. Хотя, может, она и не имеет особого значения. Возраст: лет от пятнадцати до восемнадцати. В те времена умирали молодыми.

— Знаешь, мой дорогой Пьер... слой му-стьерской культуры типа Кина, в котором мы их нашли, очень тонкий, и сразу же над ним находится слой ранней ориньякской культуры. Вероятно, они недолго там прожили, быть может, даже были изгнаны ориньякцами, которые относятся к первым людям современного типа».

Финал.

Думаю, что для вдумчивого читателя — все понятно.

Вместе с тем, реконструкция даже такого рода — это неплохо.

Что до «археологической бухгалтерии», то.

Борд, подобно Дарвину, заложил идею, сделал предположение, пусть и неверное, но ее критика принесла пользу. Систематика Борда помогла хоть как-то разобраться в хаосе форм находок, что археологи уже успели вытащить из земли, помогла создать язык, позволяющий археологам хоть как-то понимать друг друга.

Последние годы Франсуа Борд провел в пыльном штате Аризона, очень далеко от его большого дома в очень уютном, маленьком и зеленом городке Лез-Изи.

Его очень любили американские студенты, и это было естественно, потому как говорил он цветисто, с очаровательным французским акцентом, постоянно ходил в ковбойской шляпе и в галстуке боло.

* * *

Борд и Леруа-Гуран были совершенно разными, но была в них та самая неодинаковость, без которой в науке нельзя обойтись. Как часто бывает, их таланты определили два почти совсем несхожих пути в археологии.

.......................

Андре-Жорж-Леандр Леруа-Гуран (André-George-Léandre Leroi-Gourhan) (1911–1986). Гений археологии

Франсуа Борд (François Bordes) (1919–1981).

Профессор факультета естественных наук в Бордо. Заложил основу морфологической систематики каменных артефактов палеолита

Городок Лез-Эзи-де-Тайак-Сирёй (Les Eyzies-de-Tayac-Sireuil).

На всей протяженности многокилометровых скальных навесов в округе находятся геологические слои с миллионами артефактов эпохи каменного века

Франсис Корсак (наст. имя Франсуа Борд) родился в 1944 году. Писатель-фантаст