Название «война коадъюторов» закрепилось в историографии за ярким и весьма показательным эпизодом ливонской истории, связанным с политическим кризисом 1556–1557 годов. В историографии эта война обычно рассматривается как заключительный аккорд противостояния Ливонского ордена и Рижских архиепископов в борьбе за политическое лидерство внутри Ливонской конфедерации, осложненной вмешательством Сигизмунда II Августа и угрозой военного вторжения со стороны России[333].

Внешне этот внутриливонский конфликт напоминает тот, что имел место в 1529–1530 годах, поскольку в обоих случаях поводом для раздора послужило избрание коадъютора, соправителя и последующего преемника архиепископа, из лиц княжеского происхождения, что не соответствовало нормам ливонского законодательства. Вопрос о правомочности подобного назначения должен был быть рассмотрен на общем ландтаге, который, вместо этого, оказался поставлен перед фактом уже свершившегося избрания Кристофа рижским капитулом. На этом ландтаге Вильгельм решительным образом опроверг обвинения в том, что Кристоф намерен использовать коадъюторскую должность в угоду своим амбициям, а также призывал сословия воздержаться от каких-либо необдуманных действий в отношении «держав-защитниц» Рижской епархии, поскольку те «и против одно-го-единственного города [Риги] ничего не смогли поделать»[334]. Довод о том, что князья не принимали участия в христианизации Ливонии, в отличие от дворянства, рыцарства и городов, имевших на том основании право участвовать в делах церкви, было отклонено Вильгельмом как лживая выдумка, поскольку оригинальный текст привилегии императора Фридриха II 1245 года, на который ссылались представители ливонских сословий, представлен не был. Завершая свою аргументацию, Рижский архиепископ указал на практику приглашения представителей княжеских семей в состав конвентов других немецких епархий. Обращаясь к ливонским сословиям, Вильгельм заявил, что без его одобрения они не имели права принимать окончательных решений и не должны препятствовать ему в отмене спорных рецессов, оскорбляющих всех князей[335].

Ответная позиция ливонцев в коадъюторском вопросе была подробно зафиксирована в «21 требовании», выдвинутом от имени всех сословий. В настоящем документе ливонцы оспорили право польского короля в качестве протектора участвовать в назначении князей на должности в Ливонии, поскольку это означало бы отделение от Священной Римской империи, которой та принадлежала, и ее подчинение польско-литовскому государю. Сословия потребовали от Рижского архиепископа отказаться от претензий на единодержавную власть в Ливонии, восстановить свободы Дерптско-го и Эзельского епископств, сделать уступки протестантской Риге в сфере духовной юрисдикции и ограничить власть будущего коадъютора пределами Рижской епархии. Назначение Кристофа признавалось, однако он должен был признать все привилегии города Риги и соблюдать привилегии немецкого дворянства, рыцарства и городов, за исключением случаев, когда это будет признано необходимым решением ливонского ландтага[336]. Особенно неприятным сословия нашли требование Вильгельма без уведомления Рижского архиепископа не вступать в соглашение с русским царем и не посылать к нему посольств, усмотрев в этом попытку руководить внешней политикой Ливонии[337]. В конечном счете был принят компромиссный вариант — ландтаг все же признал Кристофа коадъютором, ограничив его власть «21 требованием», помимо прочего запрещавших производить секуляризацию архиепископства и заключать соглашения с Польско-Литовским государством, правитель которого, по мнению представителей сословий, не должен обладать властью в решении внутренних ливонских дел[338].

Своеобразным ответом на результаты Вольмарского ландтага 1556 года стал постатейный критический разбор «21 требования», произведенный прусским герцогом Альбрехтом. В частности, относительно неправомочности присвоения Сигизмундом II Августом звания протектора, было указано, что «невозможно определить цель и объем использования королем своей защитно-государственной функции» и что у того «нет возможности отказаться от права консерватории, дарованного ему и его предкам курией, императорами и королями», в то время как «Орден и другие сословия много раз нарушали рецесс 1546 года, из-за чего тот потерял свою силу; кроме того, он без весомой причины исключает природных немецких князей <...> что нельзя было осуществлять без уведомления польского короля и прочих консерваторов»[339]. Альбрехт призвал Вильгельма и Кристофа к сотрудничеству с польским королем, в частности, уступать ему в спорах о границе, поскольку «польский король не может отступать от вечного мира <...>, который Орден часто нарушал», приводя в качестве примера рейды Фюрстенберга в Литву, «что не может быть искуплено одними лишь разговорами»[340]. Герцог также отметил, что «король может в качестве консерватора и соседа обеих сторон [Ордена и архиепископа] сделать много доброго и способствовать устранению разногласий», а также посодействовать в устранении угрозы со стороны России, от которой «во благо всего христианства была бы организована устойчивая и вечная оборона»[341].

С похожим предложением на Вольмарском ландтаге выступил ландмаршал Ордена Яспер фон Мюнстер (1551–1556), предложивший заключить с Польско-Литовским государством союз против России. Мюнстер старался отговорить магистра и Вильгельма фон Фюрстенберга от заключения невыгодного для Ливонии мира с Иваном IV без уведомления королей Польши и Швеции, сославшись на обычаи предков, которые предпочитали начинать войну и проливать кровь, нежели делать такие большие уступки русским. Неправильное поведение ливонцев якобы приведет к тому, что враги им будут угрожать как со стороны Литвы, так и со стороны России одновременно. Эти и похожие высказывания Мюнстера дали основания руководству Ордена подозревать его в измене и отвергнуть его кандидатуру при избрании коадъютора магистра — им стал противник Яспера, настроенный против сближения Ордена с Польско-Литовским государством Вильгельм фон Фюрстенберг, который вскоре сменил на посту умершего магистра Генриха фон Галена[342]^[343]. Глубоко оскорбленный подобным решением, Яспер фон Мюнстер в мае 1556 года попытался захватить сильную крепость Дюнамюнде (Даугавгрива), но, потерпев фиаско, бежал в Вильно с расчетом добиться помощи у Сигизмунда II Августа, сближение с которым, как он полагал, могло спасти Ливонию от нависшей «русской угрозы»¹¹.

Архиепископ грезил о совместном выступлении с польским королем, герцогом Альбрехтом и ланд-маршалом Мюнстером против Ордена, опорным пунктом для чего должна была выступить все та же Дюнамюнде[344]. Орден не тратил время впустую. Дюнабургский комтур Готхард Кетлер был тайно направлен в Империю, чтобы с помощью ганзейских городов вербовать войска, которые должны были быть доставлены в Ливонию по морю[345]. Однако Вильгельм и его союзники так и не смогли договориться об одновременном выступлении: Сигизмунд II Август занял выжидательную позицию, невзирая на все увещевания архиепископа[346]. Здесь, по-видимому, обнаруживает себя влияние советников короля, которые были заинтересованы в мирном разрешении инцидента, поскольку насильственные действия Польши против Ливонского ордена могли вызвать возмущение имперских сословий, что дало бы повод имперскому магистру активизироваться в борьбе с Польшей за земли бывшего орденского государства в Пруссии. Не исключено, что поведение Сигизмунда II Августа объяснялось его недоверием к литовскому дворянству и опасением, что ситуация могла сказаться на унии Литвы с Польшей[347]. В полном соответствии с этой позицией находится изготовленная в начале мая 1556 года инструкция для польских послов, отправлявшихся в Ливонию с целью склонить Вильгельма, Кристофа и магистра к мирным переговорам, посредниками к чему согласились выступить римский король Фердинанд I и герцог Юлих-Клевский Вильгельм V[348].

Однако ход событий пресек на корню все мирные инициативы. 10 мая 1556 года был захвачен курьер, посланный Вильгельмом к Альбрехту с письмами, которые раскрывали план его совместных действий с Сигизмундом II Августом против Ордена[349]. После такого события архиепископская партия потеряла поддержку сословий даже в пределах епархии, в то время как ее противники получили самый веский повод для консолидации. 8 июня Рига заявила о неподчинении Вильгельму, а 16 июня к ней присоединились ливонские епископы. Войска Ордена под командованием коадъютора Вильгельма фон Фюрстенберга быстро захватили важнейшие замки, а 30 июня был взят Кокенгаузен, где были пленены архиепископ Вильгельм и коадъютор Кристоф[350]. Согласно посланию магистра Генриха фон Галена герцогу Альбрехту, архиепископ отказался принять «ноту об отречении», подготовленную для него советниками, и в этой связи не вполне понятно, был ли он официально отрешен от власти или нет[351]. Победа магистра над епископатом была несомненна, и потому Генрих фон Гален переключился на прусского герцога. Обвинив его в агрессии по отношению к оплоту христианства и стремлении настроить польского короля против Ливонии, магистр призвал ливонские сословия держать оборону против вражеского вторжения, рассчитывая также и на поддержку прусского дворянства[352].

Видя полный провал планов архиепископа, Сигизмунд II Август выразил желание возобновить переговоры с Орденом и для этой цели вновь направил в Ливонию Каспара Ланского с тайными инструкциями. Однако по дороге тот был перехвачен отрядом розиттенского комтура Вернера Шалль фон Белля и убит при попытке бегства, а секретные документы, которые он вез с собой, попали в руки Ордена[353]. Содержимое этих бумаг прямо свидетельствовало о военных приготовлениях Вильгельма и Альбрехта, направленных против Ордена, а также об участии в том Сигизмунда II Августа. Случившееся сильно накалило обстановку, поскольку Польско-Литовское государство не могло оставить безнаказанной гибель своего дипломата[354], в то время как Орден имел в своем распоряжении достаточно убедительных доказательств непосредственного участия польско-литовского монарха в подготовке государственного кризиса[355]. В сложившейся ситуации представители немецких князей предложили соперникам для урегулирования конфликта прибегнуть к третейскому суду датского короля[356]. В ноябре 1556 года в Ливонию с предложениями мира прибыли датские послы, пытавшиеся вступиться за архиепископа перед Орденом, но без особого успеха[357]. Попутно они посетили польского короля Сигизмунда II Августа и герцога Альбрехта, но польский король отказался от мирного урегулирования, выразив готовность выступить против Ордена при помощи армии[358]. Однако он явно лукавил — силовое решение ситуации по-прежнему было крайне нежелательно, поскольку могло подтолкнуть ливонские сословия к сближению с Россией; в то же время ведение войны требовало внушительных средств[359]. В итоге польско-литовский государь ограничился демонстрацией силы, и летом 1557 года польско-литовские войска под командованием Николая Радзивилла вместе с отрядами из Пруссии выдвинулись к ливонской границе, осуществив вылазку в районе Паланги[360].

28 августа 1557 года был подготовлен документ об объявлении войны Ордену, в котором Сигизмунд II Август обвинил магистра и Орден в том, что они «самовольно пошли на почтеннейшего господина Рижского архиепископа, нашего вассала (sic!) и двоюродного брата, несправедливой войной и незаслуженно пленили его и его владения, затем же вы преумножили [обиды] и нам самим, а именно, к старой обиде за наши границы, захваченные вами, добавились следующие», а именно, убийство Ланского, захват торговых кораблей под Дюнабургом, набеги ливонцев в приграничной зоне, в силу чего «как того требует наша честь и достоинство <...> по долгу протекции и братских уз, так и по поводу нарушения наших прав <...> мы постановили начать войну»[361]. По мнению К. Расмуссена, появление этого документа было вызвано осложнениями в переговорах с имперскими представителя-ми[362], но не исключено, что тем самым король хотел оказать давление на ливонские сословия, сделав их более покорными своей воле в коадъюторском вопросе и таким образом реализовать право протектора, о котором он не уставал повторять в своей корреспонденции. Силовая акция возмутила императора, который потребовал от Сигизмунда II Августа и Альбрехта решить все противоречия мирными средствами[363]. Король поддержал сохранение мира, но только при условии освобождения архиепископа и коадъютора, возвращения захваченного Орденом имущества и возмещения расходов Польско-Литовского государства, включая содержание войск[364]. Ситуация для Ордена складывалась неудачно, поскольку сил для отпора Сигизмунду II Августу не было. К тому же ощутимо возросла угроза со стороны России[365], а 30 мая 1557 года скончался старый магистр Генрих фон Гален. В итоге Орден был вынужден принять предложение Сигизмунда II Августа, освободить Вильгельма и Кристофа, а также пойти на заключение ряда дополнительных договоренностей. 14 сентября 1557 года был подписан Позвольский договор, состоящий из нескольких отдельных соглашений[366].

Первая часть договора представляет собой постановление о реституции, согласно которому Кристоф и Вильгельм были восстановлены во всех должностях. Небольшой дипломатической уступкой Ордену можно считать ограничение власти коадъютора положениями «21 требования», о которых говорилось выше. Вильгельм получал в свое распоряжение половину города Риги, все отобранное у него имущество и компенсацию за причиненный ущерб. Участие во внутриливонском конфликте польско-литовского государя объяснялось тем, что тот действовал «в силу кровных уз, связывающих его с его сиятельством [Вильгельмом], а также по долгу покровительства, <...> дабы вернуть архиепископу прежнее положение и оружием отомстить за свои обиды и несправедливости своим подданным в Великом княжестве Литовском, совершенные ливонцами»[367]. Примечательно, что мотивация действий Сигизмунда II Августа чаще всего объясняется в историографии его родственными связями с архиепископом, а существование между ними отношений покровительства упоминается довольно редко[368]. Вдобавок из поля зрения историков зачастую выпадает также остро стоявшая проблема ливонско-литовского пограничья, немало способствовавшая эскалации конфликта между Ливонией и Польско-Литовским государством — в этой связи можно вспомнить, что в тексте документа среди поводов к началу польско-литовских боевых действий против Ордена в декларации об объявлении войны эта проблема указана дважды, первым и последним пунктами, а сами соглашения касательно границ занимают почти половину всего Позволь-ского договора[369]. В договоре прямо указывалось, что «уже давно источником и рассадником всех распрей являются спорные и неопределенные границы между Великим княжеством Литовским и Ливонией, вследствие чего не раз случалось, что подданные обеих сторон совершали отсюда частые набеги», а также что «почти все споры и несправедливости происходили по причине границ». Ливонским сословиям и Ордену вменялись в вину «убийство посла, нарушение границ, частые набеги, ущерб, причиненный подданным [Сигизмунда II Августа], и конфискация товаров». В целях сохранения мира стороны принимали компромиссное решение о новой ревизии границы избранными уполномоченными, а все ранее отторгнутые территории должны были быть возвращены согласно старой «линии Радзивилла». Также стороны обязывались каждые три года проводить «пограничные встречи» и каждые пять лет обновлять рубежные знаки, чтобы «не было когда-либо нужды в них сомневаться»[370].

В заключенных соглашениях не забыли и об убийцах Каспара Ланского — все они должны быть схвачены и представлены на суд Сигизмунда Августа. Товары и корабли подданных польско-литовского государя, захваченные в ходе смуты ливонцами, следовало вернуть; также подтверждалось право свободного проезда для литовцев и поляков, освобождение их от всех пошлин и сборов, а также «полная свобода и возможность вести торговлю как в городе Риге, так и в других местах, так же, как и ливонцам в землях Священного королевского величества»[371]. Из формулировки привилегии не вполне ясно, распространялось ли на ливонских торговцев право беспошлинной торговли в Польско-Литовском государстве, либо же им предоставлялось только право свободного перемещения. Еще один не вполне ясный момент был связан с возмещением расходов, понесенных Сигизмундом II Августом во время похода к границе. Как показало исследование А. И. Филюшкина и В. Е. Попова, этот пункт, ранее выдвинутый польско-литовским королем, исчез из конечного текста договора, вследствие чего возникло предположение, что Польша заменила финансовые претензии к Ливонии требованием заключить военный союз против Москвы, однако документальных подтверждений этому нет[372]. Однако не подлежит сомнению факт, что заключение Позвольского договора противоречило действующим русско-ливонским договоренностям 1554 года, предписавшим «земле Вифленской х королю Полскому и великому князю Литовскому не приставати никоторыми делы»[373]. Объяснение дано вполне ожидаемое — русский царь есть общий враг Ливонии и Польско-Литовского государства. В случае нападения Ивана IV на одну из сторон, вторая обязана была оказывать ей помощь; кроме того, участники договора не могли вступать в договорные отношения с царем без согласования[374]. Положение о поддержке союзника в случае нападения России вступало в силу только через 5 лет для Сигизмунда II Августа и через 12 лет для Ливонии по причине того, что «в настоящее время существующие договоренности с Московским государством не допускают против них никаких враждебных действий»[375]. Тем не менее, договор обязывал ливонских ландсгерров уведомлять польского короля о планах русского царя, а также пропускать через свою территорию литовских разведчиков[376]. Отсутствие реакции со стороны Священной Римской империи на вооруженное вмешательство Сигизмунда II Августа в «войну коадъюторов» наглядно продемонстрировало неспособность (или нежелание) содействовать Ливонии, считавшейся имперским леном. В стороне от ливонских проблем также остались Швеция и Дания, вследствие чего Ливонская конфедерация оказалась на стыке интересов Польско-Литовского государства и России без какого-либо видимого шанса на стороннее вмешательство. Демонстрация силы со стороны Сигизмунда II Августа вполне удалась — видимость, что у Рижского архиепископа и его коадъютора имеется потенциальный защитник, готовый в случае необходимости отстаивать их права с оружием в руках, была создана.

Ситуация середины XVI века напоминает ту, в которой оказалась Ливония на рубеже 20–30-х годов, поскольку в обоих случаях поводом к внешнему вмешательству стал вопрос о назначении коадъютора Рижского архиепископа, избранным кандидатом оказывалось лицо княжеского достоинства, и в обоих случаях назначение сопровождалось активным вмешательством польско-литовского государя, выступавшего на правах протектора и консерватора. Однако эта идентичность проявляется лишь в общих деталях, на деле же последствия получения Кристофом Мекленбургским коадъюторства оказались для Ливонии куда серьезнее результатов назначения на эту должность Вильгельма Бранденбургского в 1529 году. Противоречие, созданное с избранием на эту должность маркграфа Вильгельма Бранденбургского в 1529 году, породило раскол среди ливонских ландсгерров и сословий, чьи отношения и без того были напряжены вследствие влияния Реформации. Кроме того, события 1529–1530 годов имели значение важного прецедента вмешательства иностранных государей, герцога Прусского Альбрехта Бранденбургского и короля Сигизмунда II Августа, во внутренние дела Ливонии. Однако события 1556–1557 годов, в общем напоминая ситуацию 1529–1530 годов, все же отличались по своему наполнению, предоставляя возможность проследить изменение содержательного наполнения понятий «консерватура» и «протекторство».

На рубеже 20-30-х годов Сигизмунд I, желая поддержать угодного ему кандидата, ограничился декларацией, тогда как Сигизмунд II Август в 15561557 годах наряду с заявлением о собственных правах начал энергичную дипломатическую деятельность в отношении архиепископа Рижского Вильгельма, магистра Ордена, других государей Ливонской конфедерации, а также Священной Римской империи и других европейских стран, и, не ограничившись этим, прибегнул к акции силового устрашения. Итогом стало подписание польско-ливонского договора, который в правовой форме зафиксировал успех польско-литовского государя, выступавшего в роли протектора одного из ливонских ландсгерров. Вдобавок Сигизмунд II Август не ограничился пределами Рижского диоцеза, но своим вмешательством в дела Ордена в связи с судьбой опального ландмаршала Мюнстера, сделал пробную попытку выйти за эти рамки. Еще одной характерной чертой ситуации 1556–1557 годов стало то, что свое право протектора Сигизмунд II Август намеревался реализовать в индивидуальном порядке, хотя с XIV века в этом качестве фигурировали и другие государи. Примечательно также, что на основании своего протекторства польско-литовский монарх посчитал себя вправе оспорить ливонскую правовую норму, Вольмарский рецесс 1546 года — более ранние трактовки протекторства, как уже было показано в данной публикации, подобной прерогативы не допускали. Добившись назначения Кристофа вопреки Вольмарскому рецессу, объявленному недействительным по причине того, что он не был скоординирован с волей протектора Рижской епархии, польско-литовский государь создал прецедент своего участия в законотворчестве всей Ливонской конфедерации, что уже расходится с представлениями о протекторстве как о форме сеньориальных отношений, каким оно представлялось в XIV–XV веках.

Подписание договора в Позволе создало дополнительный прецедент, который расширил полномочия протектора по отношению ко всей Ливонской конфедерации, предоставив новые возможности для правового взаимодействия и получив закрепление в юридическом документе, который при этом не являлся императорским либо папским постановлением, но продуктом воли исключительно польско-литовского государя. Таким образом, политико-правовой концепт протекторства претерпел трансформацию, получив черты более характерные для современной концепции протектората как формы межгосударственных отношений, при которой протежируемое государство отчуждает в пользу своего протектора право осуществления части своих суверенных прав (обычно связанных с вопросами обороны и международных отношений) при условии сохранения собственной государственности и автономии в решении внутренних вопросов. Положение дел в этот период оказалось тесно связано с внешнеполитическими проблемами Ливонской конфедерации. Вероятно, факт принуждения ливонцев к подписанию Позвольского договора имел целью пресечение возможного сближения Ливонии с Россией, поскольку его подписанием ливонская сторона грубо нарушала свои обязательства по отношению к России, а именно, не вступать в отношения с Польско-Литовским государством и не заключать союза с противниками русского царя[377]. В этой связи справедливо заметить, что при заключении Позвольского соглашения Сигизмунд II Август использовал свой статус протектора не только для защиты Рижского архиепископа и его подданных, но и в целях решения внешнеполитических задач Великого княжества Литовского, связанных с ливонско-литовской границей и противодействием России.

В конечном счете Ливония проиграла в борьбе с собой. Внутренние распри окончательно утвердили ее в статусе «буферной» территории, судьба которой заключалась в том, чтобы быть поглощенной или Востоком, или Западом[378]. Фатальная «война коадъюторов» показала ее внутреннюю слабость и привела к масштабному кризису, а заключенный 14 сентября 1557 года Позвольский договор положил начало крушению ливонского суверенитета. Направленный против России, договор нарушал русско-ливонские договоренности 1554 года, согласно которым Ливония не имела права вступать в союз с Польско-Литовским государством, и, согласно мнению ливонских хронистов[379] и некоторых историков[380], тем самым привел к развязыванию Ливонской войны, предоставив Ивану Грозному веский повод для вторжения. С заключением Позвольского договора в 1557 году конфедерация оказалась разделена на последователей архиепископа, выступавших за политику сближения с Сигизмундом II Августом, и сторонников магистра, более тяготевших к Москве. Одновременно с этим были нарушены ранее заключенные договоренности с Россией, что вкупе с выдвинутым русским царем требованием уплаты «юрьевской дани» придавало «московитской угрозе» всё более реальные очертания.