Первое упоминание о претенденте на коадъюторскую должность можно обнаружить в письме архиепископа Вильгельма Альбрехту Бранденбургскому от 18 октября 1553 года, в котором, помимо соображений по поводу критической ситуации на ливонско-литовской границе, архиепископ намекал герцогу на кандидатуру Кристофа Мекленбургского (1538–1592) и высказал намерение ходатайствовать перед императором о выдаче мандата, запрещающего Ордену и прочим ливонским прелатам препятствовать этому избранию[279]. Особо оговаривалась финансовая поддержка коадъютора со стороны Датской короны[280]. Мекленбургский герцог Иоганн Альбрехт, заинтересованный в расширении влияния своего дома в Ливонии и желая пристроить младшего брата на высокую должность, поддержал инициативу Рижского архиепископа[281]. В конце декабря 1553 года Вильгельм подтвердил мекленбургскому герцогу свое решение и попросил его направить опытного человека к императорскому двору, чтобы тем самым упредить вмешательство Ордена[282].
Сопротивление ожидалось также со стороны капитула и сословий Рижского диоцеза, которые видели в назначении князя на должность коадъютора угрозу своим привилегиям и не желали нарушать рецессы Вольмарского ландтага 1546 года, запрещавшего подобное назначение[283]. К тому же было ясно, что за представителем Мекленбургского дома стоит связанный с ним родством герцог Альбрехт и сам польский король, хлопотавшие в то время об одобрении кандидатуры Кристофа при папском дворе[284]. Сигизмунд II Август публично одобрил предстоящее назначение и всячески ему содействовал еще на начальном этапе[285]. Однако сословия епархии, равно как и Ливонский орден под руководством магистра Генриха фон Галена, отдавали предпочтение сближению с Россией, а не с Польско-Литовским государством[286]. Изыскивая союзников, ливонский магистр смог заручиться поддержкой епископов Дерпта и Эзеля, Германа Весселя и Иоганна фон Мюнгхаузена[287], стремился заключить договор о помощи Ордену с имперским магистром Вольфгангом Шуцбаром (1543–1566)[288]и проводил мероприятия по укреплению вооруженных сил, о чем герцогу Альбрехту докладывал советник архиепископа Георг Таубе[289].
Как видно из инструкции Таубе, Вильгельм отстаивал необходимость военной кампании против Ордена, ожидая участия в этом проекте Польско-Литовского государства и Дании. Согласно его плану, Сигизмунд II Август и Кристиан III должны были совместно напасть на Ливонию и обеспечить капитуляцию гарриенско-вирляндского дворянства, а также Риги, Ревеля и Пернау. По мнению Вильгельма, польско-литовский государь должен был взять Курляндию до Дюнабурга и Дюны, поскольку «Орден в действительности не обладает достаточной силой <...> следует надеяться, что подданные, видя его поражение, быстро поднимутся против [него]»[290]. Неоспоримое доказательство слабости Ордена Вильгельм видел в инициативе комтура Дюнабурга Готхарда Кетлера и вице-канцлера Иоганна Фишера, высказавшихся в пользу присоединения Ордена к союзу с королем польским и прочими «могущественными людьми», направленному против Москвы[291]. По замыслу Вильгельма, в случае успешной интервенции будет возможно склонить ливонских ландсгерров к Польско-Литовскому государству благодаря обнаруженной им и его братом Альбрехтом правовой лазейке[292].
Трудно сказать, подлежали ли все эти замыслы реализации или нет, однако содержание писем Вильгельма бесспорно свидетельствует о большой обеспокоенности касательно военных приготовлений магистра и бескомпромиссного настроя архиепископа в этой связи. Его брат Альбрехт, в свою очередь, вел себя в коадъюторском деле крайне осторожно и старался удержать Вильгельма от открытой войны с ливонскими сословиями[293]. Мысль о том, что устранение конфликта с Орденом потребует вмешательства иностранных государей, в корреспонденции Вильгельма Бранденбургского прослеживается почти повсеместно, однако сами монархи едва ли разделяли его боевой настрой. Датский король Кристиан III, начав войну с Шотландией, полностью абстрагировался от участия в ливонской политике и предпочел отказаться от претензий на Северную Эстонию, сославшись на отсутствие прямого родства с Вальдемаром IV (13401375), продавшим эти земли Ордену, и даже закрыл глаза на вооруженные нападения Ордена в области Колк (Северная Эстония)[294]. Надежды архиепископа на вмешательство со стороны Сигизмунда II Августа оправдались лишь отчасти: полагая военное вторжение в Ливонию крайней мерой, Сигизмунд II Август предпочел действовать дипломатическими методами. Возможность предоставлялась удачная, ведь отказ короля Дании от участия в разрешении внутриливонских проблем позволял выступить в качестве единственного протектора Рижского архиепископства.
В 1554 году Сигизмунд II Август направил к рижскому капитулу снабженное особой инструкцией посольство, где отмечалось плачевное состояние диоцеза вследствие непрекращающихся интриг Ордена, который стремится настоять на выборе для Рижской епархии своего коадъютора и тем самым получить власть над ней[295]. В этой связи Сигизмунд II Август напомнил членам капитула, что он на основании папских декретов, постановлений вселенских соборов и волеизъявления Рижских архиепископов выступает в качестве протектора и консерватора Рижского диоцеза. Исходя из этой обязанности и по просьбе своих подопечных, он решил «милостиво защитить почтенный капитул и всю Рижскую епархию во всех ее прерогативах, свободах, благе и взять [их] под свою руку»[296]. Сославшись на прецедент участия своего предшественника, Сигизмунда I, в избрании коадъютором Вильгельма Бранденбургского в 1529 году, король положительно характеризовал Кристофа Мекленбургского и высказал надежду, что капитул изберет его на эту высокую должность, «чтобы быть в праве и всегда иметь убежище у его королевского величества»[297]. В инструкции король обещал «как природный консерватор и протектор <...> защищать и управлять ими»; в силу чего капитулу следовало «отказаться от всякого сопротивления в этих делах, сохранять преданность его королевскому величеству и тем самым обеспечить себе спасение и благоденствие», обещав, что «всем противникам грозит наказание»[298]. Факт же нарушения подобным назначением правовой нормы, зафиксированной в Вольмарском рецессе 1546 года, Сигизмунд II Август оправдывал тем, что принятие рецесса, запрещавшего избирать коадъютором природного князя, не было согласовано с ним как с протектором, вследствие чего соблюдать его он не намерен[299].
Авторство последнего тезиса, как видится, принадлежит отнюдь не польско-литовскому государю, а скорее относится к результатам архивных изысканий герцога Альбрехта, утверждавшего что невозможно определить цель и объем использования королем своей защитно-государственной функции[300]. В перспективе это предоставляло большой простор действий для Сигизмунда II Августа, который, по мнению герцога, должен воспользоваться своим правом протекторства для отмены Вольмарского рецесса[301]. На авторство польской риторики в коадъюторском деле указывает и тот факт, что прусский герцог, знакомый с ливонским укладом, фактически конструировал аргументацию для продвижения Кристофа, снабжая польско-литовского государя подробными инструкциями. Доводы приводились убедительные: запрет на избрание урожденных князей приравнивался к оскорблению курфюрстов и князей Священной Римской империи, а назначение коадъютором персоны низкого происхождения неизбежно приведет к произволу со стороны Ордена[302]. В дискуссии следовало также принимать в расчет вероятность апелляции магистра к «Bulla Habitus» 1451 года, согласно которой церковную должность в Рижском архиепископстве мог получить лишь член Ордена[303]. Подобный выпад полагалось отклонить колким аргументом, что сам Орден в своей духовной жизни, делах и политике этому правилу не следует[304]. В конечном счете назначение Кристофа Мекленбургского коадъютором и курс на сближение Польско-Литовского государства, Пруссии и Ливонии приравнивались к жизненной необходимости ввиду нависшей над ними «русской угрозы»[305].
Таким образом, в ходе дебатов, сопровождавших избрание коадъютора, польско-литовский государь выступил как протектор, заявив о своем праве вмешиваться во внутреннюю жизнь Ливонии, корректируя ее из соображений «сохранения епархии» даже вопреки рецессам Вольмарского ландтага 1546 года, запрещавшего ландсгеррам предоставлять административные должности лицам княжеского происхождения[306]. Вопиющее нарушение ливонского законодательства в вопросе об избрании рижского коадъютора поставило Ливонию на грань политического кризиса, заложившего новый виток с прибытием в Ливонию Кристофа Мекленбургского. Главный кандидат на предстоящем избрании был доставлен в архиепископскую резиденцию Кокенгаузен (Кокнесе) 25 ноября 1555 года в сопровождении мекленбургских советников, обер-секретаря Бальтазара Ганса, приданного ему герцогом Альбрехтом, и небольшого вооруженного отряда для отражения возможной атаки со стороны Ордена, чего так опасался Вильгельм Бранденбургский[307].
В это же время прибыли письменные рекомендации Сигизмунда II Августа касательно благонадежности кандидатуры Кристофа Мекленбургского, доставленные рижским синдиком Иоганном Лоонмюл-лером, возвращавшимся из Вильно от литовского воеводы Николая Радзивилла[308]. Рассмотрев кандидатуру Кристофа, члены капитула предпочли уклониться от прямого ответа, предложив рассмотреть вопрос о пересмотре Вольмарского рецесса на ландтаге[309]. И хотя даже в конце декабря 1555 года имя претендента на место коадъютора еще мало кому было известно, решение о назначении следовало принять уже при следующей встрече капитула, то есть 24 января 1556 года[310].
30 декабря 1555 года в Роненбург прибыл польский посол Каспар Ланский, уполномоченный вести переговоры с архиепископом, магистром, капитулом, а также мекленбургскими и прусскими послами[311]. В архиве герцога сохранилась рукописная копия королевской инструкции[312], в комплекте с дополнительной инструкцией[313] и указанием о порядке ведения диспута о коадъюторе[314]. Польский посланник в первую очередь должен был конфиденциально обсудить с Вильгельмом предстоящие переговоры на предмет возможных изменений данных ему предписаний. Приоритетной задачей оставалось убеждение членов соборного капитула в необходимости свободных выборов коадъютора и признания ими за польским королем прав консерватора и протектора; в этом случае «капитул со всем Рижским диоцезом и с его округой окажутся в сфере единственной и законной королевской власти <...> и легко будет потом это дело у самого Папы, его императорского величества и у духовенства Империи и Ливонии привести к наилучшему исходу»[315]. Для этого надлежало, чтобы «господин архиепископ очень сильно постарался иметь консервацию и протекцию, чтобы его королевское величество в этом случае [ими] обладал, и чтобы прочие, к этому не имеющие отношения и не подчиняющиеся в том, были отстранены [от дела]»[316].
Выступление Ланского полагалось начать с перечисления старых заслуг Рижского архиепископства, «которое некогда называлось епископством Ливонским и изначально являвшееся государем всей Ливонии», пришедшее в упадок из-за козней Ордена, вследствие чего «Папы и всеобщие соборы <...> назначили великого князя Литовского консерватором и протектором, а в позднейшие времена протекция над Ливонией была передана королю Польскому», что признавали архиепископы Риги Иоганн Бланкенфельд и Томас Шонинг[317]. Избрание представителя княжеского рода на должность коадъютора преподносится здесь как основной элемент плана возрождения величия Рижской епархии, который некогда был предложен римским императором Карлом V архиепископу Иоганну Бланкенфельду и изложен в его завещании[318]. Преемник Бланкенфельда Томас Шонинг попытался воплотить этот план при поддержке герцога Альбрехта путем избрания коадъютором Вильгельма Бранденбургского, однако Орден открыто противопоставил себя этому избранию и дело едва не окончилось войной[319]. Теперь же Орден стремился нарушить привилегию свободных выборов и избрать коадъютором своего кандидата, чтобы «взять в свои руки все прочие епархии <...> и благословенное Рижское архиепископство вместе с его свободами и прерогативами взять под свою власть»[320].
Ланский должен был убедить капитул, что уже отец Сигизмунда II Августа, Сигизмунд I, выступал в защиту свободных выборов, а теперь он сам будет их защищать, а потому им нечего бояться предлагаемого благодеяния[321], поскольку «ныне Господь отдает само их спасение в их руки, а также особое Божье соизволение через настоящего короля Польского, который ныне больше, чем его великие предки, по их винам призван осуществлять консервацию и протекцию <...>, чтобы он капитул и всю Рижскую архиепархию с ее прерогативами, имуществом и благами при необходимости защищал и управлял ею»[322]. В случае сопротивления капитула польский посол должен был руководствоваться дополнительной инструкцией[323], в которой речь идет о методе ведения диспута о свободных выборах и уместной системе аргументов. Так, например, если капитул откажет Кристофу в избрании, ссылаясь на необходимость договоренности с магистром Ордена, Ланскому надлежало лично прибыть к Генриху фон Галену, «чтобы его норов слегка пообрезать», однако «в отношении прочих противников упомянутого архиепископства, и в особенности против благословенного дворянства, ничего даже в малой степени враждебного не предпринимать»[324]. Противодействие Ордена следовало нейтрализовать ссылкой на постановления пап, даровавших Рижскому диоцезу право свободных выборов и протекторов, «чье указание и пожалование, особенно в делах церкви, считается выше прочих»[325]. Если же капитул согласится с избранием Кристофа, «то не важно будет, ответил ли господин магистр или нет», поскольку «его королевское величество пребывает в намерении полностью исполнить свой долг в отношении достохвального архиепископства, и потому ему не нужно ожидать решения в отношении Рижской архиепархии от других господ и сословий»[326]. Сомнения ливонских представителей и возможное требование отказаться от статуса протектора надлежало отклонить на том основании, что предыдущие архиепископы «его королевского величества отца, блаженной памяти короля Сигизмунда, просили и признавали консерватором для себя и этого архиепископства <...> а потому все епископства и Немецкий орден в Ливонии пусть действуют согласно требованию папского святейшества о консервации» и «потому господин магистр должен за себя и свой рыцарский орден покориться такому справедливому королевскому поведению»[327].
Как видно из инструкций Ланского, основу риторики в защиту свободных выборов коадъютора и прочно с ними связанных прерогатив протекторов составляли, во-первых, древность протекторства и консерватуры, унаследованных польским королем от своих предков, во-вторых, их происхождение от высших политико-правовых инстанций католического мира — пап, императоров и церковных сборов и, в-третьих, санкция самих Рижских архиепископов. Любопытно отметить, что в этой инструкции, как и в ряде других документов, указано, что изначально протекторство было даровано великому князю Литовскому и лишь позже перешло к польским королям. Однако привилегия императора Карла IV, о которой говорилось в одном из предыдущих разделов, прямо свидетельствует, что польские короли получили данную привилегию гораздо раньше, когда Литва еще была языческой и никак не могла выступать в качестве покровителя и защитника католической епархии. Важным моментом аргументации было обращение к историческому прецеденту, а именно намерению архиепископа Иоганна Бланкенфельда назначить своим коадъютором персону княжеского достоинства, воплощенному с избранием на эту должность Вильгельма Бранденбургского. Сигизмунд II Август в этом контексте позиционировался как беспристрастный арбитр, следящий за соблюдением привилегий духовенства по их же просьбе, и нарушение прав его подопечных, равно как и отрицание полномочий протектора в этом вопросе, расценивалось как нарушение воли пап и императоров.
Каспар Ланский был благосклонно принят Вильгельмом, однако в ходе обсуждения данных Сигизмундом II Августом инструкций согласия им достичь не удалось, поскольку архиепископ настаивал на более жестком поведении в отношении магистра, в то время как посол, руководствуясь королевскими указаниями, полагал вести себя более мягко[328]. После переговоров с архиепископом Ланский вместе с мекленбургскими советниками и Бальтазаром Гансом направился к ливонскому магистру Генриху фон Галену в Венден (Цесис) с намерением передать ему требование протектора Рижской епархии признать коадъютором Кристофа Мекленбургского, однако встретил там неласковый прием[329]. Вдобавок, магистр уклонился от прямого ответа, сославшись на необходимость обсудить сложившуюся ситуацию на ближайшем ландтаге, поскольку этот вопрос требовал общего рассмотрения[330]. Вынесение вопроса об избрании коадъютора архиепископа на общий суд ливонских сословий играло против партии Вильгельма, поскольку большая часть ливонцев была настроена против любых инициатив архиепископа и не желала сближения с Польско-Литовским государством.
Понимая это и не желая терять политическую инициативу, архиепископ Вильгельм не стал дожидаться решения съезда представителей, убедив рижский капитул назначить коадъютора без решения ландтага[331]. 28 января 1556 года, в нарушение Вольмарских рецессов 1546 года и в обход решений грядущего съезда, Кристоф был успешно избран[332]. Таким образом основа для внутреннего политического кризиса была заложена: предсказуемому отказу Ордена признать нового коадъютора был противопоставлен свершившийся факт его избрания. Магистру оставалось либо признать назначение урожденного князя, создав тем самым правовой прецедент вмешательства польско-литовского государя в ливонское законодательство, либо попытаться его оспорить. Последний вариант, впрочем, также не сулил ничего хорошего: выступая одновременно и как протектор Рижской архиепархии, и как родственник Вильгельма, и как король, превосходящий магистра в титуле, Сигизмунд II Август имел политическое преимущество в прениях и полное право применить военную силу в случае обострения ситуации. Актуализация политико-правового концепта протекторства способствовала включению Ливонии в область действия властных прерогатив польско-литовского государя, также укрепив положение его сторонников в Ливонии. Точкой, определявшей, по какому политическому сценарию в дальнейшем будет развиваться сложившаяся ситуация, стал ландтаг в Воль-маре, назначенный на 1 марта 1556 года.