Следующий этап мероприятий по вовлечению Ливонии в орбиту политики польско-литовского государя связан с включением в борьбу за Прибалтику русского царя и началом Ливонской войны. Неожиданно для ливонских сословий «русская угроза», долгое время служившая лишь средством уклонения от платежей в пользу Священной Римской империи[381], обрела реальное воплощение в 50-х годах XVI века. Выдвинутое Иваном IV категоричное требование «юрьевской дани» с Дерптского епископства, нарушавшее существовавшие на тот момент договоренности и обычаи, резко обострило русско-ливонские отношения. Под «юрьевской данью» полагалась натуральная выплата, которую Дерптское епископство некогда осуществляло в отношении Пскова, а после присоединения Пскова к Москве в 1510 году должно была платить русским царям[382]. И хотя обязательства по ее уплате традиционно воспроизводились в русско-ливонских договорах, в реальности о ней не вспоминали ни при царском дворе, ни уж тем более в Ливонии[383].
В историографии не сложилось единого мнения насчет мотивов Ивана IV в ливонском вопросе; предметом дискуссии остаются даже сами причины вторжения в Ливонию[384]. Выдвинутое требование об «исправлении» и компенсации недоимок за все прошедшие годы звучало абсурдно и никак не соотносилось с европейскими представлениями о праве и характере договорных отношений с Россией. Попытка ливонской стороны оспорить обязательства касательно «юрьевской дани» ни к чему не привели, и под угрозой войны договор, определивший срок в три года на сбор необходимой суммы, все же был подписан. В 1557 году ливонцы вновь направили свое посольство к Ивану IV, рассчитывая оспорить претензии русского царя касательно «юрьевской дани». В дневниковых записях ливонского посольства, которое в конце 1557 г. прибыло в Москву, подробно и точно описаны обстоятельства пребывания посольства в России[385]. Содержание этих русско-ливонских переговоров, предшествовавших началу Ливонской войны, красноречиво иллюстрирует позиции обеих сторон и дает вполне определенный ответ касательно причин эскалации конфликта, а также предоставляет отличную возможность сравнить между собой методы легитимизации властных претензий двух соперников — Великого княжества Литовского и Российского государства.
Повествование начинается событиями 25 октября 1557 года, когда представители Дерптского епископа и посланцы магистра Ливонского ордена находились только в начале пути. Им понадобился месяц, чтобы добраться до яма Яжелбицы, в чем московский царь усмотрел попытку тянуть время и пригрозил военным вторжением, если послы не поторопятся. 6 декабря они спешно прибыли в Москву, а 8 декабря были удостоены царского приема, в ходе которого Иван Грозный принял подарки и сам одарил ливонских представителей, однако, против обыкновения, не «допустил их к руке», в чем дипломаты увидели тревожный знак. Обсуждением главного вопроса, ради которого посольство проделало свой путь, а именно «юрьевской дани», царь поручил заняться окольничему Алексею Федоровичу Адашеву и дьяку Ивану Михайловичу Висковатому.
В ходе переговоров 8 декабря русская сторона четко обозначила свои требования: немедленная уплата «юрьевской дани» по одной марке с каждого жителя Дерптской епархии, за исключением духовенства. Представители Дерпта попытались оспорить размер дани, представив старинные договоры, а также грамоты, заверенные императорами Священной Римской империи, ее курфюрстами и князьями. Представленные акты были тщательно рассмотрены, а вынесение решения было назначено на следующий день. 9 декабря посольство получило письменный ответ царя, в котором тот категорически отказался понизить размер выплаты, вновь угрожал вторжением и выразил претензию на обладание православными церквями Колывани (Ревель; Таллин) и Юрьева (Дерпт; Тарту). Вдобавок, из уст Адашева послы услышали шокирующее требование немедленной выплаты дани не только со здравствовавших подданных Дерптской епархии, но и за умерших в течение последних трех лет.
Сославшись на невозможность подобной выплаты, ливонская сторона попыталась оспорить ее размер, требуя посредничества своего формального сюзерена, Священной Римской империи. Утром следующего дня (10 декабря) Иван Грозный, который был уведомлен Адашевым о предложении ливонцев, вновь дал отрицательный ответ, который сопровождался жестким отказом царя признать третейский суд императора в этом вопросе. Конечное предложение ливонских послов — 30 тысяч талеров и ежегодная дань с Дерптского епископства в 11 тысяч марок — было воспринято с откровенным пренебрежением, после чего им было приказано удалиться из Москвы. Ни новые уступки ливонцев, еще немного повысившие сумму выплат, ни их призыв к сохранению «христианского мира» не возымели действия — послам было приказано удалиться из Москвы, что означало провал дипломатической миссии и начало войны. Сами дипломаты были отправлены на подворье, «после чего через час времени великий князь приказал открыть пальбу из больших и малых орудий, которая продолжалась целый день».
Однако, как следует из второй части дневника, посольство не покинуло столицу и 11 декабря по настоянию ливонской стороны переговоры были продолжены. Во время новой встречи с Адашевым и Висковатым епископский фогт заявлял, что запрошенная сумма не соответствует доходам епархии и настаивал на неверном толковании договорных грамот. Чтобы избежать войны, дерптцы согласились заплатить сначала 2 тысячи марок, а потом 4 тысячи, что, впрочем, никак не устраивало русскую сторону, требовавшую дань в объеме 45 тысяч талеров ежегодно, а также погашения задолженности за три года, включая выплаты за умерших — не только взрослых мужчин, как предписывал закон епархии, но также женщин и детей. После продолжительных прений, во время которых дерптцы с помощью представителей магистра вновь попытались «сыграть на понижение», ливонцам все же пришлось в полном объеме принять все требования русского царя касательно «юрьевской дани».
Полностью захватив инициативу в переговорах, русская сторона также добилась передачи русской церкви в Риге вместе с ее содержимым и принадлежностями. Также было заключено, что русские купцы могли поставлять в Ливонию любые товары без исключения, а иноземным купцам дозволялось вести торговлю по всей России вплоть до Казани и Астрахани. На этом обсуждение торгового вопроса фактически завершилось, поскольку ливонская сторона не имела на то инструкций, а русская сторона не проявила особой заинтересованности. Программа переговоров, таким образом, была выполнена — стороны, хоть и не без трений, достигли соглашения по всем пунктам. Однако новая проблема возникла, как только представители царя с нескрываемым удивлением выяснили, что посольство не привезло с собой денег, а значит, русское правительство не имело никакой возможности получить обещанную сумму немедленно. Реакция оказалась стремительной — русская сторона сразу же объявила переговоры несостоявшимися, приказав ливонцам немедленно удалиться из страны. Вечером того же дня им были возвращены преподнесенные царю дары, а 12 декабря ливонское посольство было с побоями и оскорблениями выдворено из столицы.
На следующий день послы добрались до Черного яма в окрестностях Москвы, а 14 декабря к ним туда прибыл пристав, которому было поручено препроводить посольство до границы. В беседе с послами он выразил недоумение их скорым отъездом из Москвы, предложив скорее вернуться и бить челом государю, чтобы убедить его дать время для сбора дани и тем самым избежать войны. Памятуя о разгроме посольства в Москве, дипломаты запросили гарантий безопасности и пристав отправил на этот счет письмо к царскому двору. Ответ, по всей видимости, был отрицательным, поскольку 15 января посольство прибыло в Новгород, намереваясь покинуть территорию России. Возвращаясь на родину с дурными вестями, послы отмечали движение царского войска по направлению к ливонской границе, что явно свидетельствовало о подготовке к вторжению, а значит, о мирном решении противоречий уже не могло быть и речи. В Новгороде ливонское посольство было подвергнуто аресту, однако это неожиданное заключение оказалось недолгим и 25 января ливонцы наконец прибыли в Нарву.
Дневники посольства 1557 года и содержащаяся в них информация о ходе переговоров касательно «юрьевской дани» позволяют ответить на два главных вопроса, связанных с началом Ливонской войны: в чем именно заключался интерес Ивана IV по отношению к Ливонии? была ли эта война неизбежной? Ответ на первый вопрос бросается в глаза сразу же, поскольку занимает большую часть русско-ливонских переговоров, предшествующих началу войны — в первую очередь, русскому царю от Ливонии были нужны деньги. Вопреки устоявшемуся в историографии мнению, что Иван Грозный использовал «юрьевскую дань» лишь как предлог для начала войны за выход к Балтийскому морю, материалы посольских дневников 1557 года свидетельствуют о том, что именно вопрос ее уплаты играл определяющую роль в политических расчетах русского царя касательно ливонских земель. Однако смысловое наполнение «юрьевской дани» не ограничивалось сугубо финансовой стороной вопроса. Как считают исследователи, во многом ее содержание было связано с представлениями о ливонских землях как о «вотчине» русского царя и представляло собой форму легитимизации территориальных претензий Ивана IV[386].
Тезис о принадлежности территории Ливонии владениям великих Московских князей широко представлен в русских письменных источниках второй половины XVI века, однако его изначальное происхождение доподлинно не установлено. Согласно гипотезе эстонского историка Анти Селарта, идея о Ливонии как о «вотчине» берет свое начало из «Сказания о князьях Владимирских»[387]. Согласно этому литературному произведению, легендарный родоначальник великокняжеской династии Рюрик берет свое происхождение от Пруса, «родича» римского императора Октавиана Августа, отдавшего во владение родственнику земли по реке Неман. Наличие подобной династической легенды позволяло не только претендовать на земли Великого княжества Литовского, но и оправдывало территориальные претензии по отношению к Ливонии и Пруссии как к «вотчине» русского царя, отколовшейся от прочих владений в период монголо-татарского ига. Статус «вотчины» подкреплялся подчеркнуто неравным статусом России и Ливонии в дипломатической документации, где также воспроизводилась мысль о праве наследственной власти русского царя над ливонскими землями[388].
В контексте представлений Ивана IV о собственной власти признание ливонцами обязательств по уплате «юрьевской дани» означало закрепление за ними подчиненного статуса «данников», что обеспечивало необходимые основания для фактического включения Ливонии в состав Московского государства. В этом отношении можно провести некоторую параллель межу политической практикой двух государей-противников — Ивана IV Грозного и Сигизмунда II Августа. В борьбе за контроль над восточным побережьем Балтики оба правителя искали правовое обоснование, представляющее утверждение их власти в Ливонии как возобновление издревле существовавшего «справедливого порядка». Ключевую роль в отношениях такого рода имел исторический прецедент, древность которого прямо влияла на весомость аргументации сторон. Однако если польско-литовский государь, прикрываясь статусом протектора Рижского диоцеза, постепенно укреплял свое влияние в Ливонии путем продвижения политических сторонников, то Иван IV избрал механизм силового принуждения ливонских «данников» к исполнению финансовых требований, что означало бы признание зависимого статуса и подчинение власти русского царя.
Была ли Ливонская война неизбежна? В рамках классической теории, согласно которой причиной конфликта было стремление Ивана IV заполучить контроль над торговыми портами в Балтийском море, ответ вполне однозначен[389]. Однако в ходе переговоров конца 1557 года вопрос о торговле практически не обсуждался, а те соглашения, что все же были заключены, позволяли ливонским купцам «торговать где угодно им», что трудно увязать с наличием у русского царя протекционистских настроений. Гарантий доступа русских купцов к Балтийскому морю ливонские послы ему также не предоставили, но Иван IV, как видно из протоколов обсуждения, не слишком интересовался этим вопросом. С приобретением Казани и Астрахани в руках русского царя была вся Волга, что позволяло без помех развивать традиционное для Москвы восточное направление торговли.
Если война в Ливонии была делом решенным, то не было бы никакого смысла вести долгие переговоры, сквозь долгие прения идти к заключению соглашения, которое оказалось расторгнуто лишь потому, что у ливонцев не оказалось при себе нужной суммы. Между тем обстоятельства проведения русско-ливонских переговоров, предшествовавших началу «январского похода» 1558 года, позволяют судить, что решение о начале вторжения не было безоговорочным и при определенном стечении обстоятельств Ливонская война могла не состояться. В ситуации с Ливонией для Ивана IV был вполне приемлем любой сценарий развития событий: ливонцы либо заплатят сами, признав тем самым руку русского царя, либо он «возьмет свое» силой, призвав «данников» к ответу. Однако, как показали последующие события, речь еще не шла о присоединении ливонских земель к Московскому государству — эта идея сформировалась уже в ходе самой войны. Тезис о Ливонии как о «вотчине» русских царей, точно так же, как и смысловое содержание протекторства Ягеллонов, перестраивался по мере развития ливонского конфликта, обрастая новыми аргументами в зависимости от актуальной моменту политической ситуации и поставленных в этой связи целей.