В 1539 году умер архиепископ Томас Шонинг, и его преемником, несмотря на сопротивление рижского магистрата, был провозглашен Вильгельм Бранденбургский (1539–1563). Ситуация несколько стабилизировалась лишь в октябре 1546 года после подписания договора в Ноермюллене, согласно которому нового главу ливонской церкви официально утвердили в качестве государя Риги, но без права духовной юрисдикции, поскольку подавляющее число рижан к тому времени уже исповедовало протестантизм[241]. Вильгельм был вынужден постоянно считаться с их скрытым противодействием, равно как и с отсутствием лояльности у формально подчиненных ему ливонских прелатов, которые стремились перераспределить образовавшийся вакуум власти в свою пользу[242]. Архиепископ, стремясь сохранить собственное положение, решил искать ее у иностранных государей, взяв курс на сближение с новым королем Польши и великим князем Литовским Сигизмундом II Августом, а также с датским королем Кристианом III, к которым он обращался с просьбами поддержать Рижское архиепископство в качестве его протекторов. Апеллируя к древнему праву, Вильгельм прежде всего надеялся получить защиту от многочисленных нападок Ордена, участившихся в годы правления магистра Генриха фон Галена (1551–1557)[243].
Внутренние конфликты дополнялись внешним давлением на Ливонию со стороны ближайших соседей. Сохранялась угроза нападения со стороны Швеции и Дании, и в 1551 году из-за слухов о возможной шведской агрессии в Ливонии проводились спешные военные приготовления[244]. Вполне реальные черты стала приобретать угроза вторжения со стороны России, поскольку во время русско-ливонских переговоров 1554 года царь Иван IV Васильевич (1533–1584) выдвинул требование уплаты Дерптом «юрьевской дани», угрожая в противном случае начать войну[245]. Не в лучшем состоянии находились также отношения ливонского магистра с Польско-Литовским государством. Регулярные вооруженные нападения на приграничные литовские земли, организуемые комтуром Дюнабурга Вильгельмом Фюрстенбергом[246], и аналогичные мероприятия со стороны Литвы, которыми прославился троцкий воевода Николай Радзивилл[247], придавали отношениям магистра и Сигизмунда II Августа ощутимую напряженность.
Проблема границы многократно поднималась в переписке[248], однако предложение Вильгельма об очередном определении границ посредством избранных комиссаров было отвергнуто ливонскими сословиями[249]. Вероятнее всего, такая реакция со стороны ливонцев была вызвана самим фактом участия в нем пропольски настроенного католического архиепископа и, вдобавок, родного брата герцога Альбрехта Прусского, которого многие в Ливонии считали ренегатом[250]. Кроме того, Вильгельм показал себя сторонником создания антироссийского альянса, в который должны были войти Ливония, Польско-Литовское государство, Дания и Швеция, что, без сомнения, ухудшило бы отношения Ливонии с одним из главных ее торговых партнеров и потребовало бы введения новых налогов, что шло вразрез с интересами ливонских сословий[251]. Помимо того, Ливония, сохранявшая конфедеративное устройство, оставалась ареной политического соперничества ландсгерров, что дестабилизировало внутреннюю обстановку и по мере развития «битвы за Балтику» представляло все большую угрозу сохранению ее государственности.
Точное время появления проекта инкорпорации Ливонии Польско-Литовским государством определить довольно трудно, поскольку, по очевидным причинам, его существование держалось в тайне. Предложения такого рода высказывались еще в 1525 году[252], однако в качестве более-менее оформленной концепции план был предложен Сигизмунду II Августу герцогом Прусским Альбрехтом Бранденбургским не позже 1552 года[253]. Во время переговоров в Кропишках и Брейтенштейне Альбрехт предложил королю объединить Ливонию с Польшей, Великим княжеством Литовским и Пруссией на условиях, сходных с положениями Краковского договора 1525 года[254]. Сигизмунд II Август отнесся к этой идее весьма благосклонно, что послужило стимулом для ее дальнейшей разработки. В августе 1554 года в Вильно прибыл один из доверенных лиц прусского герцога Ахасвер фон Брандт, с секретным документом, содержавшим доработанный план инкорпорации ливонских земель в Польско-Литовское государство[255].
Проект прусского герцога заключался в том, чтобы с опорой на существующие прецеденты, связанные с протекторством польско-литовского государя над Рижской епархией, избрать для архиепископа Вильгельма коадъютором представителя аристократического рода, что нарушало бы постановление (рецесс) Вольмарского ландтага 1546 года, запрещавшее избирать князя на указанную должность. Подобное назначение укрепило бы положение архиепископа, однако столь очевидное нарушение закона не могло не спровоцировать вмешательство со стороны Ордена, как это уже было в 1529–1530 годах. В этом случае Сигизмунд II Август получал веские основания для вмешательства в конфликт на правах протектора[256] и мог использовать эту ситуацию для разрешения пограничных споров с Великим княжеством Литовским[257]. Предполагалось также привлечь к делу короля Кристиана III, который получил бы прекрасную возможность вернуть некогда принадлежавшие Дании Гарриена (Харьюмаа) и Вирлянда (Вирумаа), что должно было усилить ощущение политической изоляции и общей несостоятельности Ордена. Первичным результатом совместных усилий должно было стать заключение союза между Ливонией и Польско-Литовским государством, укрепление позиций архиепископа во внутриливонских делах и политическое ослабление Ордена, что вкупе с угрозой русского вторжения и давлением со стороны Дании убедило бы ливонские сословия добровольно принять помощь польского короля как протектора, после чего Орден был бы секуляризован, а Ливония включена в состав Польско-Литовского государства[258]. В соответствии с планом, предложенным герцогом Пруссии, Сигизмунд II Август должен был создать видимость надвигающегося военного конфликта с Орденом, чтобы принудить его к принятию выдвинутых коалицией условий. Возможность реального вооруженного противодействия Ордену принималась во внимание, однако признавалась нежелательной.
План назначения коадъютора, зависящего от дома Ягеллонов, идеально подходил политической стратегии Польско-Литовского государства, которое стремилось занять доминирующую позицию в Балтийском регионе и прежде всего в южной части Ливонии[259]. Рациональность предложения герцога заключалась еще и в том, что оно предполагало мобилизацию военных сил в Литве, а это было необходимо не только в целях возможного вооруженного конфликта с Орденом, но также ввиду активизации России на ливонском и литовском направлениях[260]. Слабость этого проекта, отмеченная самим польским королем, заключалась в том, что сильное политическое давление со стороны Польско-Литовского государства могло, напротив, подтолкнуть Ливонию к объединению с Россией[261].
Памятуя о деятельности Рижского архиепископа Иоганна Бланкенфельда, стремившегося наладить отношения с Москвой, это опасение не выглядит беспочвенным, однако последующее развитие русско-ливонских отношений показало, что расчет на ухудшение отношений между Российским государством и Ливонией, лежавший в основе прусского проекта, оказался весьма дальновидным. Нельзя было также исключать, что Ливония, будучи довольно рыхлым государственным образованием с крайне запутанной и нестабильной системой внутренних отношений, в условиях внешнего давления попросту развалилась бы на части[262]. В этой ситуации для Сигизмунда II Августа было крайне важно удержать под своим контролем Рижское архиепископство и город Ригу, представлявшие наибольшую ценность. Содействовать тому должен был все тот же статус протектора рижской архиепархии, а также родственные узы, связывавшие архиепископа Вильгельма с польским королем, который мог правомерно вступиться за архиепископа как за родича и своего подопечного в случае непредвиденных осложнений.
Таким образом, идея ликвидации Старой Ливонии, впервые проявившая себя после заключения Краковского договора 1525 года, в 50-е годы XVI века приобрела вполне конкретные черты[263]. В своем письме к герцогу от 14 июля 1554 года советник архиепископа Георг Таубе констатировал невозможность сохранения независимости Ливонии при существующих обстоятельствах и необходимость передать ее Ягеллонам, невзирая на статус имперского лена. По его мнению, Священной Римской империи не оставалось ничего другого кроме как смириться с тем, что ливонские земли в любом случае достанутся либо России, либо Дании, либо Польско-Литовскому государству[264]. Вильгельм, мысливший в том же ключе, выдвинул на Вольмарском ландтаге 1554 года предложение ливонским сословиям самим обратиться за помощью к Польско-Литовскому государству, заключив с ним союз[265]. Его предложение было отвергнуто, после чего последовал весьма острый встречный вопрос: как поведет себя архиепископ в случае вторжения польско-литовских войск на ливонские земли? Ответ был дан вполне однозначно: в случае нарушения магистром старой границы с Литвой или ущемления прав польского короля как протектора Вильгельм и другие прелаты не будут оказывать поддержку Ливонскому ордену — сближение архиепископа с его главным политическим противником оставалось невозможным даже в случае интервенции. Обостряла положение и позиция Сигизмунда II Августа, который настаивал на скорейшем проведении ревизии границы и возвращении захваченных Орденом литовских пограничных земель, угрожая в случае промедления применить «иные меры»[266]. Любопытно что Вильгельм, памятуя о недавнем бойкоте всех его инициатив, выражал готовность стать посредником в вопросе о границах, но лишь в том случае, если ему будет предоставлено официальное ходатайство всех ливонских сословий, включая Орден, вместе с солидной суммой в 20 тысяч гульденов[267].
В документах из архива герцога Альбрехта можно обнаружить упоминание и о других лицах, принявших участие в политической дестабилизации Ливонии. В его письмах обнаруживается указание на участие в подготовке событий 1556–1557 годов литовских магнатов и самого Николая Радзивилла Черного, занимавшего в то время должность великого канцлера Литвы[268]. Известно, что в ходе переговоров 1554 года посланник прусского герцога Ахасвер фон Брандт дважды встречался с ним[269]. К сожалению, содержание их переговоров неизвестно, однако учитывая степень вовлеченности Радзивиллов в решение «ливонского вопроса», а также роль великого канцлера в последующих событиях, можно предположить, что во время этих встреч происходило обсуждение и доработка плана инкорпорации Ливонии. Будучи одним из самых последовательных сторонников независимости Литвы, Николай Радзивилл имел в этом деле инкорпорации Ливонии личный интерес, поскольку являлся владельцем земель в приграничной с Ливонией зоне и был заинтересован в их преумножении[270]. Для ливонских сословий была вполне очевидна его связь с организацией нападений на приграничные ливонские земли с целью грабежа и захвата собственности[271], что, учитывая аналогичные действия Ордена в отношении литовского порубежья[272], выглядит вполне правдоподобно.
В похожем ключе относительно Ордена вел себя и шведский король Густав I Ваза, который в надежде на поддержку со стороны ливонцев начал войну против русских, но потерпел поражение, заключив невыгодный для себя мирный договор, и потому не испытывал теплых чувств к магистру, отказавшему ему в помощи[273]. В письме к Альбрехту от 7 августа 1554 года Вильгельм отмечал рост внешней напряженности, но вместе с тем выразив и некоторое облегчение ввиду того, что свою поддержку архиепископу и прусскому герцогу обещал датский король Кристиан III, в то время как Орден не располагал большим количеством солдат и крепостей, что давало надежду на его сговорчивость в вопросе о заключении с Польско-Литовским государством союзного договора или полного подчинения Ливонии Сигизмунду II Августу[274]. Однако надежды прелата не оправдались, и в 1555 году Орден ратифицировал перемирие с Россией, запрещавшее Ливонии вступать в союз с противниками русского царя, в числе которых значилось и Польско-Литовское государство, что стало еще одним препятствием сближения Ливонии и Великого княжества Литовского на этом этапе[275].
Возможность введения польско-литовских войск в Ливонию обсуждалась в дипломатической переписке[276], однако эта мера признавалась нежелательной, поскольку война требовала больших вложений, а подготовка к ней неизменно вызывала сопротивление у большей части шляхты[277]. Кроме того, ведущим стимулом для участия в военных предприятиях для польского и литовского дворянства могло стать только приобретение новых земельных владений, на что не был готов пойти ни сам архиепископ Вильгельм, ни прочие ливонские сословия. Забегая вперед, можно сказать, что в итоге все они оказались в стороне от решения «ливонского вопроса», и дальнейшие события развивались в соответствии с проектом герцога Альбрехта, который предполагал создание посредством политических манипуляций острой кризисной ситуации в Ливонии, единственным выходом из которой стало бы ее присоединение к Польско-Литовскому государству[278], и ключевой фигурой в реализации плана инкорпорации вновь должен был стать кандидат на должность нового коадъютора Рижского архиепископа.