С момента подписания второго Торуньского мира 1466 года Орденская Пруссия пребывала в зависимости от Польской Короны. Верховные магистры Немецкого ордена на протяжении многих лет вели безуспешную борьбу с польско-литовскими государями за освобождение от этой зависимости: постоянно нарушали принятые финансовые обязательства и уклонялись от принесения присяги. От новой войны Орден спасало лишь покровительство императора Священной Римской империи Максимилиана I (1508–1519) и неспокойная обстановка внутри самой Польши[193]. В 1511 году магистром Ордена стал Альбрехт Бранденбург-Ансбахский (1511–1568), который продолжил политику неповиновения и вступил в отношения с Московским великим князем Василием III (1505–1533), пытаясь создать антиягеллонскую лигу, в которую также должна была войти и Священная Римская империя[194]. Однако планы магистра были сорваны подписанием в 1515 году Венского трактата, согласно которому, в обмен на ряд уступок со стороны Сигизмунда I, император заключил с ним мир и обязывался более не поддерживать Орден в его стремлении уклониться от исполнения обязательств, принятых в 1466 году. В ответ на это Альбрехт в 1519 году начал войну против Польской Короны, однако попытка военного реванша оказалась неудачной[195]. Подписав в 1521 году перемирие в Торуни, Альбрехт надеялся выиграть время чтобы добиться поддержки Священной Римской империи, однако не смог преуспеть и в этом.

Пытаясь хотя бы частично сохранить свою власть, он был вынужден пойти на радикальные меры. Вопреки воле императора он провел секуляризацию орденских владений — распустил Орден, создав на месте его владений светское герцогство и, приняв лютеранство, провозгласил себя его наследственным правителем, признав вассальную зависимость от Королевства Польского[196]. Своими действиями Альбрехт полностью разрывал прежние связи со Священной Римской империей и переходил под власть польского короля, сумев даже сохранить значительную часть автономии[197]. Подобный расклад не мог полностью устраивать Сигизмунда I, который, кроме раздражающей необходимости считаться с новоявленным прусским герцогом, боролся против распространения лютеранства в польской части Пруссии и Данциге. Однако он был вынужден принять условия Альбрехта, поскольку внешнеполитическая ситуация требовала сосредоточения сил в Венгрии, где назревал серьезный конфликт с турками[198]. Договоренность была достигнута и 10 апреля 1525 года экс-магистр Альбрехт принес присягу на верность польскому королю на рыночной площади в Кракове. Изменение статуса Пруссии имело историческое значение для государств Балтийского региона, создав противоречивую ситуацию на международной арене. Во многом это было связано с нежеланием императора Карла V признавать переход Восточной Пруссии под власть польского короля, ведь со времен крестовых походов Пруссия, наряду с Ливонией, находилась под покровительством Империи, и Габсбурги считали ее имперским леном. Между тем разрыв отношений с императором и необходимость в обретении нового покровителя превратили непокорного магистра в примерного вассала и потому экс-магистр и первый герцог Прусский Альбрехт после событий 1525 года проявлял лояльность к польскому королю[199], став одним из наиболее деятельных проводников политики Ягеллонов в Балтийском регионе и одним из самых активных участников «ливонского дела».

Вероятнее всего, внимание прусского герцога к Ливонии было в значительной мере обусловлено династическими интересами и личными амбициями. По предположению отдельных ученых, с присоединением Пруссии к Польской Короне для экс-магистра открылась возможность при поддержке Польско-Литовского государства объединить под своей властью земли Тевтонского и Ливонского орденов, расширив тем самым владения Пэгенцоллернов на побережьях Балтики[200]. В этой связи убедительно звучит тезис, выдвинутый польским ученым К. Лепшим, согласно котором герцог намеревался создать суверенную державу Гоген-цоллернов, которая простиралась бы от Вислы до Даугавы[201]. В похожем ключе рассуждал также К. Гурский, полагавший, что Альбрехтом двигало стремление реставрировать под своей властью тевтонское орденское государство[202]. Отчасти мотивацию поведения герцога можно объяснить особенностями взаимоотношений между прусским и ливонским подразделениями Тевтонского ордена, поскольку независимое положение ливонского магистра, который согласно внутриорденской системе отношений должен был подчиняться верховному магистру в Пруссии, могло восприниматься экс-магистром как вопиющее нарушение иерархии. Немаловажно также, что с момента секуляризации Тевтонского ордена руководство Ливонского ордена находилось в конфронтации с Альбрехтом Бранденбургским, считая его ренегатом[203]. Бытовало даже мнение, что ливонский магистр Плеттенберг вынашивает план по присоединению Пруссии к ливонскому орденскому государству[204], что никак не могло устраивать ни Альбрехта, ни Сигизмунда I. С позиций последнего поддержка прусского герцога была направлена на упрочение связи Прусского герцогства и Польской Короны[205], в то время как сам герцог был заинтересован в обретении сильного защитника, способного оградить его от посягательств Ливонского ордена и Священной Римской империи[206].

Краковский договор 1525 года коренным образом изменил характер отношений Ливонии и Пруссии. До того времени Ливонский орден считался одним из подразделений Тевтонского ордена и формально подчинялся его верховному магистру, однако с 70-х годов XV века он обрел фактический суверенитет и проводил независимую политику[207]. Вскоре после секуляризации Ордена в Пруссии Вольтер фон Плеттенберг предпринял попытку стать верховным магистром Немецкого ордена, однако предпочтение было отдано главе имперского подразделения Вольтеру фон Кроненбергу, после чего Ливонский орден стал существовать уже полностью автономно. Он не попадал под условия второго Торуньского договора и потому польский король не имел над ним никакой власти. Вдобавок, Ливонский орден всеми силами старался отмежеваться от Пруссии, чтобы не разделить ее участь и не попасть под влияние Польши[208]. Состояние самого Ливонского ордена оценивается в историографии неоднозначно. Традиционным является представление о его глубоком кризисе, слабости и бесперспективности его дальнейшего существования[209], однако в работах современных историков можно обнаружить мнение, что в XVI веке он все еще не исчерпал своих возможностей в качестве ландсгерра и по-прежнему был способен исполнить ведущую роль в переустройстве ливонской государственности[210]. Вместе с тем в 2030-х годах XVI века существовало множество проблем внутри самой Ливонии, где Орден продолжал вести борьбу с епископатом за объединение страны под своей властью. Реформация, которая в этот период набирала темп, сопровождалась активизацией политически влиятельных сословий, рыцарства и городов, внося в эту борьбу особую напряженность.

Герцог Альбрехт не хотел выпускать Ливонию из сферы своего внимания, вероятно, рассчитывая на восстановление утраченного единства и использование орденских ресурсов в своей политике. В 1526 и 1527 году Альбрехт совместно с Сигизмундом I предпринимал попытки урегулирования дипломатических отношений с Ливонией в целях разрядки напряженности в отношениях с Ливонским орденом, но безуспешно[211]. Альбрехт даже предлагал магистру последовать его примеру и осуществить секуляризацию Ордена в Ливонии, но тот ответил отказом[212]. Новая возможность расширить свое влияние в Ливонии представилась герцогу с избранием 6 февраля 1528 года на должность Рижского архиепископа Томаса Шонинга (1527–1539). Вакантным оставалось место его коадъютора, который, согласно традиции, после смерти архиепископа занял бы этот высокий пост. Чтобы укрепить позиции в борьбе с Орденом, Шонинг решил последовать совету своего предшественника Бланкенфельда, назначив своим коадъютором персону княжеского рода. Свой выбор он остановил на брате прусского герцога, Вильгельме Бранденбургском, что вызвало возмущение со стороны Ордена. Данный случай сам по себе был беспрецедентен, ведь в нарушение традиции должность коадъютора должен был получить урожденный князь, связанный кровным родством не только с немецкой знатью, но и с домом Ягеллонов, что серьезно укрепляло позиции архиепископа в противостоянии Ордену.

Чтобы поддержать своего кандидата в коадъюторском деле, 15 сентября 1529 года Альбрехт Бранденбургский заключил оборонительный союз с Рижским архиепископом, направленный против всех тех, кто угрожал епархии и выступал против назначения коадъютором Вильгельма[213]. Ввиду того, «что в прежние времена и со старины до сего дня высокопочтенная Рижская епархия, как сама по себе, так и по постановлению и приказу императорского величества во все времена имела Пруссию как консерватора» герцог заявлял об обязанности «указанного избранного архиепископа, его любезный капитул, рыцарство, город Рига и все их земли и людей, включая их подданных и зависимых взять под нашу дружескую и милостивую защиту и оборону <...> как наших собственных родичей и подданных, изо всех наших возможностей, и сохранить их при их состоянии, чести, привилегиях и правах законными, в полном объеме и соответствующими обычаю и насильственные дела, как только возможно, предотвращать»[214]. Все вышеперечисленное составляет содержание «консерватуры» (Conseruatur), которая в документе также определяется немецким термином «покровительство» (beschutzung). Как видно из приведенной цитаты, консерватура связана с обязательствами государя в отношении своих подданных, но в определенных случаях может распространяться на подданных других государей. В данной конкретной ситуации упор был сделан на исторический прецедент («...в прежние времена и со старины до сего дня...»). Кроме того, особый акцент был сделан на то, что кандидатура маркграфа Вильгельма Бранденбургского была выдвинута по просьбе архиепископа и поддержана его капитулом и сословиями епархии[215].

Как следует из текста соглашения, речь идет исключительно о светских функциях, типичных для средневекового государя — защите подданных и гарантии их привилегий. Источником прав консерватора являлась воля императора, однако реализовывать их Альбрехт мог только с согласия других государей, которые также принадлежали к числу покровителей епархии. Договор предусматривал оказание военной поддержки, а также помощи «всем, на что мы способны и с чем мы можем прийти на помощь для противостояния на земле и воде». Со своей стороны, герцог Альбрехт обязался оказывать поддержку при условии, что епископ будет осуществлять финансирование и снабжение предоставленного ему войска, а также при условии, что боевые действия не будут вестись против «его королевского величества [короля] Польского и великого князя Литовского, и нынешнего королевского величества [короля] Дании, которых все королевские величества уважали и любили, а мы, частично связаны подданством, частично, договорами»[216].

Сам Сигизмунд I также не остался в стороне от важного назначения, направив посольство к магистру Ливонского ордена, архиепископу и капитулу Риги[217]. В своем обращении король также выступил с позиции протектора и консерватора, избранного в старинные времена папами, императорами и соборами для обеспечения благополучия епархии. Сигизмунд I указывал на необходимость избрания достойного коадъютора, которого он видит в кандидатуре своего племянника по сестринской линии Вильгельма Бранденбургского[218]. Однако тон для выступления был избран достаточно строгий, даже по отношению к самому Рижскому архиепископу и капитулу, которых он призвал остановить противодействие его участию в избрании коадъютора и без лишних отлагательств утвердить Вильгельма в искомой должности. Еще более жестким выглядит его обращение к ливонскому магистру, которого Сигизмунд I обвинил в принуждении прошлого архиепископа Иоганна Бланкенфельда к заключению противоправного договора. По всей видимости, имеются в виду договоренности, заключенные после ландтага в Вольмаре 1526 года, где Бланкен-фельд, спасаясь от обвинения в государственной измене, признал себя и прочих ливонских епископов вассалами ливонского магистра[219]. Сигизмунд I потребовал от Вольтера фон Плеттенберга, чтобы тот «в случае существования такого контракта отказался бы беспокоить архиепископа и его подданных» на том основании, что глава ливонской церкви принадлежит к числу имперских князей и подчиняется апостольскому престолу, а также находится под покровительством великого князя Литовского, охранявшего права архиепархии. Вдобавок, магистр должен был не только признать назначение Вильгельма рижским коадъютором, но и принять в качестве комтура Ордена другого племянника Сигизмунда I, также происходившего из княжеского рода.

Этот политический ход со стороны Сигизмунда I, очевидно, должен был способствовать укреплению влияния королевского дома Ягеллонов на внутреннюю политику Рижской архиепархии, а также свидетельствовал о расположении к политике, проводимой прусским герцогом. Однако вмешательство польско-литовского монарха во внутриливонские дела служило тревожным знаком для архиепископа: заключая договор с прусским герцогом, Шонинг вступал в отношения с равным себе государем, однако в случае реализации претензий Сигизмунда I на участие во внутренних делах епархии ни о каких равноправных отношениях и речи быть не могло. Пытаясь обезопасить себя, архиепископ Шонинг предложил польско-литовскому государю роль гаранта его соглашений с прусским герцогом[220], что, по всей видимости, и было воспринято Сигизмундом I как «противодействие». Это предположение подтверждается материалами внутренней переписки прусского герцога и Шонинга, где Альбрехт убеждал архиепископа в правомочности участия польско-литовского государя в назначении коадъютора и призывал «открыть [королю свои] обременения, использовать помощь и содействие их дружеского совета», поскольку тот является протектором и консерватором епархии и способен «изыскать средства остановить магистра и орден в Ливонии от их насильственных предприятий»[221].

Трудно сказать, входило ли участие Сигизмунда I в изначальные планы Альбрехта или же стало проявлением политической гибкости прусского герцога, однако в самом акте назначения Вильгельма коадъютором Томас Шонинг официально объявил консерватором Рижской епархии только герцога Альбрехта. В тексте документа само это назначение тесно связано с понятием «консерватуры» герцога Альбрехта («...мы же со своей стороны будем действовать исходя из этой консерватуры (Conseruatur) и коадъютуры (Coadjutur)...»)[222], что дало основание некоторым историкам считать оборонительный договор архиепископа с Пруссией основной целью Шонинга в коадъюторском вопросе[223]. В акте утверждения вновь указывалось, что прусские государи издавна являлись консерваторами епархии, в соответствии с распоряжениями и приказами германских императоров. При этом полагалось, что польский и датский короли могли лишь одобрить или не одобрить указанное назначение[224]. Как следует из документа, функции защитника Рижской епархии возлагались на герцогов Прусских как носителей консерватуры, польский же король по сути дела был отодвинут на задний план. Вскоре после назначения Вильгельма коадъютором архиепископ вновь заявил, что именно герцог Прусский является «хранителем» (conservator) Рижской епархии[225], что также повторилось в инструкции послам на Вольмарский ландтаг 1530 года, где Томас Шонинг особо выделил герцога Альбрехта среди прочих протекторов епархии[226].

Очевидно, со стороны Альбрехта архиепископ рассчитывал на дальнейшую помощь в конфликте с гражданами Риги и ливонским магистром Вольтером фон Плеттенбергом, о чем свидетельствует ход его переговоров с представителем герцога Меннике фон Штирштедтом[227]. Но что же касается Альбрехта, то с утверждением коадъютора он отказался от дальнейшего сближения с Шонингом, приступив к укреплению собственного влияния в Ливонии путем поддержки сторонников Реформации[228]. Вильгельм же стал надежным проводником его политики, способствуя укреплению позиций прусского дома в Ливонии[229]. Чтобы младший брат успешно закрепился на полученной должности, герцог Альбрехт в 1530 году направил в Ливонию своего посланца Меннике фон Штирштедта, поручив ему склонить вассалов архиепископа, а через них и всех прочих представителей лифляндского и эстонского рыцарства, к признанию его статуса[230].

Заинтересованный в продвижении брата Альбрехт в 1533–1534 годах сумел наладить новые и активизировать старые контакты, вступив в переписку по поводу ливонского дела с высшими должностными лицами Великого княжества Литовского — великим канцлером и виленским воеводой Ольбрахтом Гаштольдом, виленским епископом Иоанном, великим гетманом и каштеляном Вильно Ежи Радзивиллом, знатными магнатскими семьями (Ходкевичами, Олековичами, Остиками, Острожскими), а также старостами и епископами жмудскими, сопровождая адресованные им письма различными ценными подарками[231]. В итоге, способствуя утверждению Вильгельма, он смог заручиться поддержкой ряда представителей литовской элиты, что укрепило позиции и авторитет Литвы в решении вопросов, касавшихся взаимоотношений светской и духовной власти в Ливонии — и эта тенденция получила дальнейшее развитие со вступлением на литовский и польский престол нового государя.

Находясь в феврале и марте 1530 года по случаю коронации Сигизмунда II Августа в Кракове, Альбрехт писал Сигизмунду I по вопросу избрания архиепископа и коадъютора. В его письме имеется указание на изыскания в архивах, проводимые герцогом по вопросу о протекторстве, причем Альбрехт заявлял, что он лично ознакомлен с рядом документов, касающихся протекторства, а также утверждающих привилегии, права и свободы Рижского архиепископа[232]. К сожалению, из текста письма невозможно однозначно судить, о каких именно документах идет речь. Однако в личном архиве герцога Альбрехта можно найти целый список, датированный 1530 годом, в котором указаны некоторые документы и акты, подобранные герцогом по вопросу избрания Шонинга и Вильгельма, часть которых касается протекторства над Рижским архиепископством[233] — первой в этом списке идет привилегия Карла V от 1521 года, рассмотренная выше. К сожалению, в переписке герцог редко указывает название того или иного акта, что затрудняет их идентификацию, поскольку юридический статус протектора был официально закреплен во многих документах, копии или оригиналы которых вполне могли быть в распоряжении Альбрехта. Вполне вероятно, что знакомство с оригиналами и получение указанных копий происходило при посредничестве королевского канцлера Кшиштофа Шидловецко-го (1467–1532), с которым прусский герцог поддерживал дружеские отношения и который вполне мог доверить герцогу копии документов из архива королевской канцелярии в Кракове[234].

Кроме Альбрехта, архивные изыскания по поводу протекторства проводили и сами литовцы. В 1519 году были собраны и включены в состав Литовской метрики постановления Базельского собора 1435 года, касающиеся правового подтверждения статуса великого князя Литовского как протектора Рижского архиепископства[235], что подтверждает интерес литовской стороны к данному вопросу. Поиск соответствующих актов производился, очевидно, с целью укрепления позиций Альбрехта Бранденбургского и Сигизмунда I в ливонском вопросе. Участие в изысканиях Альбрехта принимал виленский епископ Иоанн, который оказал помощь агенту герцога Миколаю Нипшицу. В письме Нипшица к Альбрехту от 2 марта 1534 года говорится, что архиепископ из своего расположения к Альбрехту и Вильгельму готов выслать копии большого количества папских булл и императорских привилегий, а также постановлений Всеобщего собора в Базеле и многих других документов, доказывающих, что Рижская епархия и некоторые другие диоцезы были отданы под протекторство великого князя Литовского, которому вверялась их защита и оборона[236]. Забегая вперед, можно отметить, что вышеупомянутые документы в 1555 году послужили в качестве оснований для привлечения к разрешению политического кризиса в Ливонии другого протектора Рижского архиепископства, датского короля Кристиана III (1503–1559)[237].

Из информации, содержащейся в переписке герцога Прусского, можно понять, что к середине 30-х годов XVI века им было обнаружено большое количество старинных актов по вопросу протекторства, часть которых была получена из архива виленского капитула. К сожалению, невозможно установить характер этих документов, за исключением двух, упомянутых в переписке, а именно постановлений Базельского собора 1435 года и привилегии Карла V 1521 года. Юридические акты, подтверждающие древность прав великого князя Литовского и короля Польского как протекторов Рижской епархии, и среди прочего императорская привилегия 1366 года[238] могли оказаться весомыми доводами в пользу правомочности их вмешательства во внутриливонские дела, в частности, в споры по поводу «коадъюторского дела». Учитывая явную взаимосвязь этого дела с проводимыми Альбрехтом изысканиями документов по протекторству, можно утверждать, что эта привилегия не была формальностью, но имела смысл как правовая категория, обладавшая значительным потенциалом в силу своего древнего происхождения, а также императорского и папского авторитета. В расследованиях Альбрехта по протекторству надо особо отметить подчеркнутое внимание к Сигизмунду I именно как к великому князю Литовскому. По всей видимости, это объясняется тем фактом что Литва не имела отношения к заключению Краковского договора 1525 года, а потому не ассоциировалась с секуляризацией Тевтонского ордена и инкорпорацией Орденской Пруссии, в отличие от Польши, чьи действия вызывали в Ливонском ордене негативную реакцию. К тому же Великое княжество Литовское действительно имело более давние и интенсивные связи с государствами Ливонской конфедерации, нежели Польша, и куда активнее участвовало в исторической судьбе Ливонии.

Очередной раунд противостояния Рижского архиепископа и Ливонского Ордена в конце 20-х — начале 30-х годов XVI века вновь придал актуальность вопросу о протекторстве-консерватуре. Характерной особенностью этого момента стало то, что на роль консерватора и протектора Рижской епархии попытался претендовать герцог Прусский, стремившийся таким образом узаконить назначение своего брата Вильгельма Бранденбургского коадъютором Рижского архиепископа. В таком качестве герцог Альбрехт фигурирует в договоре 1529 года, и это был первый случай применения протекторства не в форме декларации, а в качестве правовой нормы, причем в контексте вполне конкретных обязательств договаривающихся сторон. Однако своими действиями Альбрехт привлек к теме протекторства внимание сюзерена, Сигизмунда I, поскольку тот также решил выступить как протектор и консерватор Рижской епархии. Этот жест не остался незамеченным: с момента назначения Вильгельма коадъютором прусский герцог более не пытался позиционировать себя в качестве протектора Рижской епархии, безропотно уступив это звание сюзерену и занявшись поиском правового обоснования для уточнения соответствующих данному статусу властных прерогатив. По мере знакомства с копиями и оригиналами древних актов о протекторстве обнажился скрытый потенциал этого правового концепта, способного при должном использовании стать эффективным инструментом в ливонской политике Ягеллонов.

Последовав примеру своего вассала, Сигизмунд I использовал статус протектора и консерватора для того, чтобы принять участие в разрешении «коадъюторского вопроса» в Рижском архиепископстве, поддержав выгодного для себя кандидата вопреки желанию Ордена и ливонских сословий. Неудивительно, что факт вмешательства Ягеллонов в избрание коадъютора породил у членов Ордена и ливонского рыцарства опасения, что вслед за назначением Вильгельма последует заключение неравноправного союза Ливонии с Сигизмундом I, а затем и установление зависимости от Польско-Литовского государства[239]. Как показало время, их опасения были отнюдь не безосновательными, однако внешне- и внутриполитическая ситуация, позволившая Ягеллонам в полной мере использовать данный правовой концепт, сложилась в Ливонии лишь к середине XVI века.[240]