Итогом переговоров в Вильно стало заключение 31 августа 1559 года соглашения с Сигизмундом II Августом, получившего название первого Виленского договора. Согласно этому документу, магистр передавал «себя, свой орден и всю Ливонию в верное покровительство и под наше [Сигизмунда] протекторство»[505]. Польско-литовский государь, в свою очередь, обязывался направить к царю послов с требованием прекратить боевые действия в Ливонии, вернуть уже захваченные земли, возместить нанесенный ущерб провинции «что находится под нашей протекцией», а также «чтобы нас не отрывали от ливонцев в будущем»; в противном же случае Сигизмунд II Август получал «полномочия на войну с московитами», лично и от имени своих преемников обещав оберегать и защищать Ливонию «против всех сил и нападения войск московитов», а также должен был «с опорой на пакт и союз, заключенный обеими сторонами в Позволе, осуществить совместными усилиями поход и войну с московитами».
Магистр, в свою очередь, от имени всех сословий Ливонии обещал возместить Сигизмунду II Августу военные расходы в случае, если война все же начнется, а при сохранении мира «удовольствоваться меньшей суммой». Также магистр передавал польско-литовскому государю «области, замки, префектуры и наместничества в Ливонии на основании имеющего силу права» но с условием «сохранения там всего права и власти». В распоряжение польско-литовского государя переходила «вся область, которая начинается от границ Великого княжества Литовского, а потом следует до дистрикта Ашераден с президатурой Ашерадена и всем его имуществом, за исключением другого берега Дюны», а также замок Бауске, Розиттен, Луцен, Дюнабург и Зельбург. Польско-литовский государь обязался сохранять в Ливонии неизменными «права, привилегии, законы, святую веру Августина Исповедника и укоренившиеся обычаи», сохранять старые и не вводить новые налоги, а также не покушаться на движимое и недвижимое имущество ливонских сословий. Если же по завершении войны с Россией магистр или его преемники пожелают вернуть обратно уступленные земли и крепости, то тогда в счет военных расходов ливонцам следовало выплатить 600 тысяч флоринов, а до тех пор магистру надлежало довести до сведения своих подданных, «чтобы они во всем слушались и подчинялись нашим благородным префектам и официалам», которые «объединят свои замки, что будут им доверены, с замками и войсками Ливонии, упрочат друг друга взаимным советом, чтобы они вели дела посредством общего порядка и общих решений», приняв гарантию того, чтобы войсками Сигизмунда II Августа «не творилось опустошение этой провинции или какое-либо обременение». В случае захвата территории, принадлежащей противнику, ее следовало поделить между Ливонией и Литвой, за исключением ливонских областей, оккупированных Иваном IV — в этом случае земли отходили к их старым владельцам. Спорная ситуация на ливонско-литовской границе также затрагивалась в тексте договора, однако окончательное решение этого вопроса официально откладывалось «до момента реституции презентур», то есть до возвращения занятых областей после выплаты вышеуказанной суммы в 600 тысяч флоринов.
15 сентября 1559 года это соглашение было подтверждено архиепископом Вильгельмом и его коадъютором Кристофом[506]. Документ, обозначенный как «соглашение» (confirmatio), представляет собой прямой личный договор сословий Рижской архиепархии с Сигизмундом II Августом, согласно которому архиепископ и коадъютор передавали «себя, капитул, сословия <...> в доверие, покровительство и под полный протекторат его королевского величества». Условия (военная защита, посольство к царю, сохранение прав, имущества, запрет новых налогов, возврат земель) и обязанности (повиновение префектам и официалам, выплата 100 тысяч флоринов в счет военных расходов, передача замков и областей, соблюдение Позвольского договора) в целом идентичны тем, что были закреплены в Виленском соглашении, однако субъектом договора в данном случае выступала не вся Ливония, а только архиепископ и сословия епархии. Заключение прямого соглашения с Сигизмундом II Августом вполне соответствовало как сепаратистским устремлениям Вильгельма, стремившегося отмежеваться от Ордена и вести независимую политику, так и территориальным интересам Польско-Литовского государства. Обладание Ригой и Рижским архиепископством являлось для польско-литовского государя первостепенной целью, что проявило себя впоследствии, по мере размещения в Ливонии литовского войска[507]. Прямой договор с рижскими сословиями был весьма удобен, поскольку в случае невозможности выполнить обязательства по отношению ко всей Ливонии оставалась возможность его соблюдения по отношению к той части конфедерации, обладание которой имело для Польско-Литовского государства больший приоритет. В тексте договора присутствует еще одна интересная деталь, объясняющая его политическое значение. В этом документе ясно указано, что официальное признание протекторства Сигизмунда II Августа необходимо, «чтобы его королевское величество мог быть свободен от присяги и союза [с Москвой]».
Подписание первого Виленского договора знаменовало собой начало нового этапа в истории Ливонской войны, поскольку в нее включился политический игрок, до этого момента придерживавшийся политики невмешательства. Опора на положение о праве протекторства, сложившемся в рамках имперского правового поля, была весьма удобным фундаментом для полемики с императором и сословиями Священной Римской империи, поскольку переход Ливонии под власть польско-литовского государя представлялся как реализация древнего (что было немаловажно для подтверждения его валидности) права, дарованного ему самими же императорами, гарантирующего ливонскому ландсгерру покровительство и защиту, которые сама Империя была не в состоянии обеспечить. Кроме того, переход всей Ливонии под протекцию Сигизмунда II Августа предоставлял ему весомый аргумент для нарушения действующего перемирия с царем, притом вся ответственность за это — по крайней мере, в соответствии с европейскими представлениями о законности — возлагалась на Ивана IV, который сам нарушил договор с польско-литовским государем путем вооруженного нападения на его подопечных, защищенных древним правом.
Кроме идеологически-правового обоснования своих дальнейших действий, польско-литовский государь смог с заключением Виленского договора создать подходящие условия для вовлечения в ливонский конфликт широких слоев шляхты. Введение военного контингента в ливонские крепости и передача части из них под управление с сохранением возможности выкупа сами по себе еще не являлись прямой экспансией, однако, как справедливо заметил в своем письме посол магистра Клаудиус Тротиус, «иные примеры показывают, что никакой замок таким образом никогда не был выкуплен»[508]. Тем не менее, несмотря на подобное отношение приближенных магистра к практике закладывания ливонских замков, Кетлер был вынужден пойти на этот шаг, причиной чему, очевидно, являлись серьезные финансовые затруднения Ордена[509]. Реакция литовской стороны на это обстоятельство была весьма прямолинейной — на виленском сейме 1559 года вопрос о наделении ливонскими землями представителей литовской шляхты обсуждался вполне открыто[510]. Возможность новых территориальных приращений, подогретая опасениями касательно усиления заклятого врага в стратегически важном регионе, обеспечивала мотивацию действий литовской и польской шляхты и содействовала ее все более масштабному вовлечению в балтийскую политику Сигизмунда II Августа. Подобное заключение находит подтверждение в результатах работы вального сейма 1559 года в Вильно, одобрившего сбор новых земских налогов и отправку войск в Ливонию[511].
Что же касается ливонских сословий, то тут вполне очевиден компромиссный характер достигнутых соглашений. Виленский договор, как это следует из сопоставления двух его вариантов с мемориалами, в меньшей степени соответствовал инструкциям Вильгельма, который выступал за инкорпорацию ливонских земель в качестве провинции с широкой автономией под своим главенством, и в большей — позиции магистра, в первую очередь стремившегося получить войска и деньги для войны с войсками Ивана IV. Вероятнее всего, причиной тому было желание Сигизмунда II Августа привлечь на свою сторону большее количество представителей ливонских сословий, что с учетом военной ситуации и напряженных отношений между ними было весьма непросто. Поддержка Вильгельма в стремлении утвердить свою единоначальную власть в Риге и вернуть некогда захваченные Орденом земли едва ли нашла бы одобрение среди прочих сословий, в то время как противостояние с Россией требовало сосредоточения усилий. Позиция магистра, ратовавшего за сохранение территориального единства ливонских земель (пусть даже ценой частичного подчинения польско-литовскому государю) в большей степени отвечала интересам ливонских сословий. К тому же ставка на поддержку Вильгельма была сопряжена со значительными рисками по причине солидного возраста Вильгельма Бранденбургского, в то время как его преемник, Кристоф Мекленбургский, некогда порывавшийся сбежать из Ливонии, не внушал никакого доверия[512]. По всей видимости, именно с этим была связана концентрация внимания Сигизмунда II Августа на фигуре Готхарда Кетлера и последующее исключение Рижского архиепископа из числа активных участников судьбы остатков Ливонской конфедерации. Стремление заручиться поддержкой в среде ливонской знати против России также проявило себя в условиях, выдвинутых Сигизмундом II Августом, а именно, соблюдение Позвольского договора 1557 года и передача «в знак признательности» областей, замков, префектур и наместничеств, которые впоследствии возможно было выкупить обратно — по крайней мере, с формальной точки зрения. Таким образом, польско-литовский государь получал в свое распоряжение южную часть Ливонии, притом все (за исключением Дюнабурга) переданные ему замки, куда вскоре должны были вступить литовские отряды, находились в направлении ожидаемого вторжения русских войск.
К сожалению, первый Виленский договор получил довольно скудное освещение в историографии. Большая часть исследователей считает его малозначительным, отводя для его рассмотрения весьма скромное место в своих исследованиях[513], либо не упоминают о нем вовсе[514]. Лишь малое число авторов уделило внимание данному соглашению в своих работах и их оценки по большей части весьма скептичны. К примеру, С. Арнелл полагает, что в нем недостаточно прописаны обязательства польско-литовского государя по защите Ливонии от внешнего противника, а сам текст составлен таким образом, что Сигизмунд II Август получал возможность уклоняться от исполнения своих обязательств[515]. Э. Тиберг в своей работе также указывал на большое количество условностей, как, например, требование неукоснительного соблюдения ливонцами Позвольского договора, и откровенную наивность ряда положений Виленского соглашения, вроде обязательного обращения послов польско-литовского государя к царю с требованием вернуть все захваченные земли, людей, а также компенсировать нанесенный Ливонии ущерб, чего Иван IV точно делать бы не стал[516]. С последним тезисом трудно не согласиться, однако в своей характеристике исследователи во многом исходят из последующих событий, а не из ситуации, соответствовавшей заключению договора. Наиболее явно это прослеживается в труде В. Кирхнера, который крайне негативно отнесся к факту заключения этого соглашения, поскольку впоследствии «тот не принес пользы ни ливонцам, ни Польско-Литовскому государству»[517]. Эти оценки имеют право на существование, однако при рассмотрении этого соглашения нельзя упускать из виду исторический контекст его появления.
Не добившись бескорыстной помощи против «кровного векового врага» от соседних держав, Ливония оказалась один на один с крупным военизированным государством, имевшим совершенно отличные от ливонских представления о политической культуре и государственном управлении. Самостоятельно противостоять натиску Ивана IV не было ни единого шанса, и в подобной ситуации подписание ливонскими ландсгеррами договора, предусматривавшего защиту от войск Ивана IV, ведение совместных боевых действий, консолидированность дипломатического представительства при условии сохранения имущества, привилегий и прав сословий в совокупности с запретом введения новых налогов — словом, почти всего того, чего добивались в тот момент ливонские сословия — в обмен на условное владение частью территории и обязательство соблюдения сторонами действующего Позвольского договора не было настолько уж неудачной идеей[518]. В конце концов, даже вероятное установление владычества Сигизмунда II Августа едва ли представляло серьезную проблему для Ливонии, которая на протяжении всей своей истории подчинялась государям иноземного происхождения[519].
Сближение с Польско-Литовским государством представляется наиболее подходящим выходом из создавшегося положения, которым располагали на тот момент ливонские сословия. Путь объединения со Швецией или Данией был чреват обострением отношений с Рижским архиепископом и герцогом Альбрехтом Бранденбургским, что грозило новым внутренним расколом, не говоря уже о реакции самого Сигизмунда II Августа. И хотя последующие события демонстрируют весьма неоднозначное исполнение этого договора, подписавшие его представители ливонских сословий тогда не могли еще знать об этом. Положение Ливонской конфедерации было отчаянным, поскольку возможные союзники — Священная Римская империя, Дания, Швеция — под разными предлогами отмежевались от русско-ливонского конфликта, и в подобной ситуации подписание весьма компромиссного по своему характеру Виленского договора было меньшим из зол.
Однако наибольшее значение этот договор имел для самого Сигизмунда II Августа, поскольку благодаря ему удалось привлечь к войне против Ивана IV представителей шляхты, согласие которых было крайне необходимо для утверждения экстренных военных налогов и мобилизации войска. Кроме того, первый Виленский договор предоставил правовую базу для прямой экспансии по отношению к Ливонии, завуалированной под реализацию древнего права протекторства, что было важно для придания законности собственным действиям как в глазах ливонцев, так и в глазах других государей, в особенности Священной Римской империи и России. Критика исполнения обязательств данного соглашения отнюдь не беспочвенна, однако умаление его значимости в контексте исторических событий конца 50-х годов XVI века не имеет под собой оснований. Заключение первого Виленского договора, предоставившего польскому королю правовые основания для введения в Ливонию воинских контингентов и последующего военно-административного освоения ее южной части, положило начало новому этапу борьбы за Ливонию, который был связан с утверждением там власти Сигизмунда II Августа в качестве полноправного государя.
Подписание первого Виленского договора предоставило Сигизмунду II Августу правовую основу для развития дальнейшей экспансии в Ливонии, однако юридический аргумент, валидный в отношении европейских держав, никак не способствовал решению главной проблемы, а именно, необходимости фактического противодействия войскам Ивана IV. В целях решения этой проблемы дипломатическими методами в декабре 1559 года в Москву прибыло посольство, возглавляемое литовским шляхтичем Мартином Володковичем[520]. От имени Сигизмунда II Августа он объявил русскому царю, что «Ифлянская земля здавна от Цесарства Крестьянского есть подана предком нашим в оборону отчинному панству нашему, Великому Князству Литовскому, чого поновляючи весь тот закон, со всею землею сами нам утвердили»[521]. Важно отметить, что речь тут шла именно о протекторстве, доказательством чему служат многочисленные ссылки на древность этого права и факт его пожалования императорами, которые можно обнаружить в специальной грамоте, врученной Володковичу королем: «От Цесарства Крестьянского есть подана предком нашим в оборону <...> за поручением и подданьем от цесарства в обороне <...> земля [Ливония] от цесарства крестьянства здавна хвалебным предком нашим к отчинному панству Великому Княжству Литовскому подана под мощь и оборону»[522].
Обращает на себя внимание явное расхождение позиции польско-литовского государя с изначальным содержанием концепта протекторства. Как уже было показано, носителем функции протектора изначально являлась Польская Корона, а не Великое княжество Литовское; кроме того, согласно императорским декретам, положение о протекторстве сначала распространялось только на Рижское архиепископство, а не на всю Ливонию. В данном случае налицо стремление исказить смысловое наполнение права протекторства в угоду политической ситуации. По Виленскому соглашению 1559 года под покровительство Сигизмунда II Августа перешла вся Ливония и главным актором в ее отношении должна была выступить именно Литва[523]. Конечный вывод, представленный Ивану IV, также расходится с историческими и правовыми реалиями. В нем, в частности, было сказано, что с момента подписания Позвольского договора ливонцы являются подданными Сигизмунда II Августа: «княжатем Вильгельмом, арцыбискупом Рижским <...> мистр Фиштомберг [Фюрстенберг] незгоду почал был <...> за то мы, хотячи его скарать, и рушилися <...> к границам оноя земли, то пак он со всех законом вспомнивши, что нам государю повинни в панстве нашом, встретили нас и били челом <...> абы к ласке и милосердью нашому и в подданство приняты»[524].
Опираясь на это утверждение, польско-литовский государь оспорил претензии царя на обладание Ливонией: «[Иван IV] меновал еси Ифлянты своими данники, о чем предкове и отец твой предком и отцу нашому, славное памяти Жигимонту королю, ничего не припоминали», приводя в качестве дополнительного аргумента еще и тот факт, что «кгды есмо для выступу [мы] их хотели карати, [Иван IV] не меновал еси своими данники и не стоял за них»[525]. Исходя из того, что Ливония еще в 1557 году перешла под власть Литвы, Сигизмунд II Август обвинил Ивана IV в нарушении действующего русско-литовского перемирия, присовокупив к этому нападения России на Великое княжество Литовское: «не одно в той земле Ифлянтской, але и во отчине нашой в границах Великого Княжства Литовского люди твои, приходячи войною, не мало ушкожали в перемирьи». Однако, несмотря на явные нарушения существовавших соглашений «присяги с стороны нашое до урочных лет [мы] с тобою братом нашим нарушити не хочем», в силу чего Сигизмунд II Август потребовал прекращения боевых действий, вывода войск и возвращения «всего того, што нам государю хрестьянскому належит» в целях сохранения мира. В противном случае, «ознаймуем тобе, иж Ифлянтской земли всей оборону, яко иным панствам и подданым нашим повинни есьмо чинити, кгдыж и на замкох певных при границы твоей, и инде в той земли старосты и люди наши росказуют и владают, и посполито з Ифлянты заодно суть»[526].
Примечательно, что позиция Сигизмунда II Августа, нарочито демонстрировавшего стремление сохранить мирные отношения с царем, была оттенена комментарием самого Володковича, который сообщал царю, что «ляхи ныне всею землею хотят того, чтобы государь наш с вашим государем воевался», вплоть до того, что, если «не станет король за Ливонскую землю, мы его не учнем за государя держати»[527]. Данное утверждение, как и многие другие реплики данного документа, было весьма далеко от реальности, поскольку на тот момент шляхта Польской Короны была полностью поглощена внутренними проблемами и не интересовалась судьбой далекой Ливонии, не говоря уже о предъявлении своему королю столь жесткого ультиматума. Более того, в 1560 году Сигизмунд II Август, совместно с представителями рады Великого княжества Литовского, обращался за помощью в разрешении «ливонского дела» к польскому сенату, однако получил твердый отказ, поскольку решение о войне не было скоординировано с польской шляхтой, а Литва по-прежнему отвергала идею заключения унии[528].
Вполне очевидно, что подобная дезинформация была призвана подчеркнуть в глазах царя сильное стремление Сигизмунда II Августа к мирному урегулированию конфликта, поскольку польский король тем самым выступал против воли собственной знати, которая, по словам Володковича, даже препятствовала отправке посольства в Москву: «приговор крепкой на то учинили, что государю нашему королю к вашему государю посланника не посылывати»[529]. Впрочем, несмотря на отдельные миролюбивые пассажи, общий тон письма оставался бескомпромиссным. Все территориальные приобретения царя в Ливонии и претензии на «данничество» безапелляционно объявлялись незаконными и нарушающими условия действующего перемирия. Польско-литовский государь обязывался придерживаться условий перемирия, но только если царь откажется от своих претензий на владение и выведет свои войска из Ливонии; в противном же случае, Сигизмунд II Август будет защищать Ливонию «яко иным панствам и подданым нашим повинни есьмо чинити». Безальтернативность требований польско-литовского государя не в малой мере была обусловлена условиями первого Виленского договора, но того же требовала и политическая обстановка: дальнейшие завоевания царя и его претензии на обладание Ливонией следовало пресечь, в противном случае существовала большая вероятность утраты контроля над данным регионом. Однако в политических реалиях шляхетской республики непосредственная реализация — особенно в случае военной кампании, требующей крупных затрат — зачастую наталкивалась на сопротивление знати[530]. Силовой вариант все так же расценивался как крайнее средство решения проблемы, что предопределило демонстративно миролюбивую, но от этого не менее бескомпромиссную позицию Сигизмунда II Августа в русско-литовских переговорах 1559–1560 годов.
Однако не только Польско-Литовское государство предпринимало усилия для стабилизации обстановки в Ливонии. В дипломатический диалог ливонских сословий с Иваном IV вступили и другие европейские державы, Дания и Швеция, принявшие участие в переговорах в качестве посредников. Серьезным дипломатическим успехом стало подписание датскими послами русско-ливонского перемирия в мае 1559 года, которое должно было продлиться до 31 октября 1559 года[531]. Получив небольшую передышку, новоизбранный магистр Кетлер в конце октября, еще до истечения сроков перемирия с Иваном IV, предпринял контрнаступление в направлении Дерпта, которое продлилось до 3 января 1560 года и в целом было не слишком удачным из-за просчетов в тактике и нескоординированных действий архиепископа и магистра[532]. Последующее развитие русско-ливонского конфликта во многом зависело от дальнейших действий Сигизмунда II Августа, который в соответствии с Виленским соглашением должен был ввести в Ливонию свои войска для защиты от «кровного врага».