Ощутив в ходе «январского похода» всю серьезность намерений Ивана IV, ливонцы начали искать пути к умиротворению русского царя. Выступая на ландтаге, архиепископ Вильгельм выдвинул предложение заключить перемирие с «кровожадным наследственным врагом» любой ценой, даже если ливонским сословиям придется выплатить в счет «юрьевской дани» 60 000 талеров или более крупную сумму, которая будет собрана со всех ливонских сословий[446]. Инициатива архиепископа была поддержана представителями Риги, Ревеля и Дерпта, поскольку «невыносимый мир был бы предпочтительнее справедливой войны», особенно в условиях отсутствия помощи извне, поскольку Империя находилась слишком далеко и была поглощена противодействием турецкой экспансии; польский и шведский короли же были связаны условиями мирных договоров с Россией[447], а престарелый Кристиан III Датский, и ранее не проявлявший особой активности в ливонском вопросе, прямо отказался помогать Ливонии[448].

Общая пассивность соседних государств создала необходимый фон для возобновления Иваном IV боевых действий в Ливонии, но уже с другой целью — вместо разового карательного похода в ответ на неуплату дани в этот период началось полномасштабное военное вторжение. Об изменившемся отношении к «данникам» красноречиво свидетельствует не только захват замков и прилегающих к ним территорий, но и включение Ливонии в титулатуру русского царя, что указывало на принадлежность этих земель к владениям Ивана IV[449]. По всей видимости, не получив действенного отпора ни на ратном, ни на дипломатическом поприще, Иван Грозный поставил новую цель: вместо принуждения ливонцев к признанию зависимости просто завоевать их. Брошенная на произвол судьбы Ливония едва ли могла оказать достойное сопротивление столь сильному противнику, каким являлась Россия, что предопределило ряд военных побед царского войска, самыми значимыми среди которых было взятие Нарвы 11 мая и Дерпта 18 июля 1558 года[450]. Успехи Ивана Грозного и его претензии на обладание ливонскими землями поставили ливонцев перед перспективой объединения с политически, религиозно и культурно чуждым ей государством. Ситуация определила срочную необходимость в обретении союзника, в связи с чем Вильгельм обратился к ливонским сословиям, призвав их вновь обратиться за помощью к Сигизмунду II Августу, открыто заявив о своем намерении перейти под власть Польской Короны, к чему также призвал и всех прочих[451].

Однако сословия и государи Ливонии в большинстве своем не разделяли намерение архиепископа. Сословия дерптской епархии рассчитывали на поддержку Польско-Литовского государства, но в гораздо меньшей степени, по примеру Ревеля и Риги полагаясь на заступничество со стороны Дании[452]. Обратиться к датскому королю предпочел и магистр Ордена, Вильгельм Фюрстенберг, мотивируя это отказом Сигизмунда II Августа оказать немедленную помощь[453]. Со стороны Кристофа Мекленбургского предпринимались попытки изыскать необходимую помощь у Священной Римской империи, королей Дании и Швеции[454]; но не преуспев в этом, он намеревался бежать из Ливонии, чему воспрепятствовали архиепископ и прусский герцог Альбрехт[455]. Даже перед лицом непосредственной угрозы консолидации ливонских государей и сословий перед лицом внешнего врага не произошло; напротив, их действия носили разрозненный и некоординированный характер, как в поисках внешнего союзника, так и в организации обороны — конфедерация трещала по швам и стремительно шла к распаду[456].

Первые намеки касательно объединения с Польско-Литовским государством можно увидеть в обращении посланника прусского герцога Венцеслава Шака к Сигизмунду II Августу, датированном 20 сентября 1558 года[457]. В первую очередь обращает на себя внимание тот факт, что в его официальную титулатуру было включено обращение как к «государю Ливонии» (domine benelissime terrarum Livoniae). Содержательная часть документа начинается с описания плачевного состояния Ливонии, опустошенной царскими войсками, которые «намерены взять архиепископство Рижское в свои руки <...>, чтобы кроме права покровительства и опеки прочный статус его королевского величества земель, особенно соседних, полностью уничтожить». В связи с этим в обращении выражается уверенность, что Сигизмунд II Август как протектор архиепископства и в силу кровного родства окажет необходимую помощь, поскольку «в интересах его королевского величества чтобы московит в Ливонии не воцарился», поскольку «заняв порты Ревеля и Риги, они станут приобретать разного рода вещи, необходимые для войны» и, покорив Ливонию, приступят к разорению Великого княжества Литовского. Согласно мнению автора, Сигизмунд II Август должен оказать помощь если не всей Ливонии, то по крайней мере «той части этой провинции, которая признает его величество протектором, и уже о том просила», что послужит в качестве примера для ливонских земель «чтобы они прежде, чем [самим] идти к протекторству, поверили бы, что исполняющие [это право] обеспечат безопасность архиепископства», для чего следует «тихо сделать так, чтобы его королевское величество был признан наисветлейшим государем [Вильгельмом] в качестве защитника (defensiorem) присоединенной провинции». При этом в обращении подчеркивалось, что значение права протекторства играет большую роль, чем кровные узы — «это дело [будет] исполнено ради укрепления его [Сигизмунда] известного протекторства, и он не удовлетворится, делая это лишь из-за близкой кровной связи»[458].

К сожалению, ответ Сигизмунда II Августа на это обращение неизвестен, однако его отношение к новому витку «ливонского дела» просматривается в его ответе ливонским послам, данном в октябре 1558 года. В этом документе польско-литовский государь сообщал, что «королевский совет на недавнем сейме в Петрикау смог изыскать, с помощью каких средств на полном доверии и со знанием дела его королевское величество против врага сможет оказать помощь <...> [а именно] заключить такой сильный союз с Ливонией, по условиям которого его королевское величество обязан будет взять на себя подобную защиту <...> [поскольку] его королевское величество против клятвенного мирного союза хотел бы действовать с соблюдением права»[459]. В форме намека, хоть и весьма прозрачного, в своем обращении к ливонским посланникам он сообщил о необходимости создания более тесной связи (речь в этом документе едва ли идет о союзе, поскольку, согласно условиям Позвольского договора 1557 года, таковой уже имел место быть), очевидно, подразумевая под этим переход ливонских земель под его управление.

Вопреки словам Сигизмунда II Августа, в материалах Петроковского сейма 1558 года обсуждение ливонской проблемы практически отсутствует — польские паны гораздо большее внимание уделили дискуссии о расширении собственных привилегий, угрозе нового татарского нашествия и религиозным спорам. Тема Ливонии обсуждалась очень ограниченно, сугубо в контексте противостояния с Россией — с установлением там власти Ивана IV, последний получит сильные крепости и доступ к балтийским портам, что представляет угрозу не только для Великого княжества Литовского, но также для Пруссии и самих коронных земель[460].

И хотя сейм одобрил сбор налога на военные нужды и «общую оборону», данное решение не было подкреплено резолюцией, к тому же спектр активно обсуждаемых проблем скорее предполагал, что эти деньги надлежало потратить на оборону южных границ от татар, а не на защиту ливонских земель[461].

По мнению Е. Лелевеля, которое также разделял и С. Карвовский, подобная отстраненность польской стороны была вызвана конфронтацией двух противоборствующих группировок в окружении Сигизмунда II Августа: протестантов-литовцев, возглавляемых Николаем Радзивиллом Черным, и католиков-поляков во главе с Филиппом Падневским. Первые выступали за немедленную войну с Россией и проведение активной политики в Ливонии силами обоих государств; вторые же отказывались оказывать бескорыстную помощь, используя этот вопрос в качестве рычага принуждения к заключению реальной унии на условиях подчинения Литвы Польской Короне[462]. Данная ситуация стала проявлением в известной мере классических польско-литовских противоречий: давление со стороны поляков по вопросу об унии было перманентным и усиливалось по мере возникновения у литовских панов потребности в военной или финансовой помощи со стороны Польши, что вполне закономерно вызывало сопротивление литовских панов[463]. Это свидетельствует о слабости внутренней связи между частями унитарного государства; в частности, данное обстоятельство стало основой конфликта польской и литовской шляхты на Петриковском сейме 1558 года, в результате которого польская шляхта, вновь получившая отказ на предложение новой унии, решила не оказывать финансовой помощи Литве, отстранившись от участия в ливонских событиях[464]. Вследствие этого Сигизмунд II Август сосредоточил свои усилия на Великом княжестве Литовском, где пробыл последующие три года, в течение которых вальные сеймы в Польше не созывались[465].

Куда большую активность в отношении ливонского вопроса проявила Литва, где 28 октября 1558 года Сигизмундом II Августом по этому вопросу был созван совет радных панов[466]. Заручившись поддержкой литовской знати, он предпринял меры по военной подготовке — 28 ноября 1558 года господарская канцелярия постановила возобновить сбор чрезвычайного военного налога (серебщины)[467], притом в течение двух последующих лет она должна была взиматься в удвоенном размере[468]. Параллельно с этим был отдан приказ о подготовке к созыву местного рушения шляхты в крепостях на северной границе Литвы[469]. В обмен на это литовские сословия просили наделять имениями в Ливонии только подданных Великого княжества Литовского, опасаясь, по всей видимости, проникновения в этот регион польской шляхты и панства. Не желая портить отношения с ливонскими сословиями, Сигизмунд II Август отклонил это прошение, аргументировав отказ тем, что ливонские земли ему не принадлежат, но все же пообещал, что в случае изменения ситуации литовская шляхта будет иметь приоритет в этом вопросе[470]. Немаловажно отметить, что на сейме в Вильно также прозвучала просьба об исправлении границ с Ливонией и «где бы что шляхетского было кому забрано, абы то томуж было привернено»[471], что вновь возвращает нас к проблеме ливонско-литовского пограничья, уже рассмотренной выше. По этому вопросу Сигизмунд II Август отвечал, что «его милость около того Мистра Лифлянтского напомянути рачит, и кгды ся тые границы направят и постановят, его королевская милость што слушного в той прозьбе вашей обачивши учинити рачит»[472].

Одновременно с вышеуказанными мероприятиями также была продолжена дипломатическая работа по двум направлениям — с Крымским ханством в целях нормализации отношений и обеспечения надежного тыла[473], а также с русским царем[474]. Весной 1559 года в Москву прибыло литовское посольство, возглавляемое подляшским воеводой Василием Тышкевичем, которое, исходя из ожиданий российской стороны, должно было заключить «вечный мир», чтобы совместно «от басурман оборону христьянству чинити»[475]. Однако литовские послы неожиданно выдвинули требование возвращения Литве ряда спорных территорий (в том числе Смоленска) — условие, которое оценивается исследователями как заведомо невыполнимое[476] — что не нашло понимания у царских представителей («оставя дело, говорити безделье»)[477] и в итоге переговоры зашли в тупик. Важно отметить, что в ходе дипломатической полемики Тышкевич прямо заявил о том, что «и толко крымсково избыв, и вам не на ком пасти, пасти вам на нас»[478], что хорошо иллюстрирует восприятие сложившейся ситуации литовской стороной — заключение «вечного мира» и антикрымского союза едва ли имело какие-то перспективы, поскольку со стороны Литвы столкновение с Россией уже воспринималось неизбежным[479].

После того как обсуждение касательно заключения «вечного мира» и антикрымского союза окончательно зашло в тупик, литовская сторона впервые затронула ливонский вопрос: «ты брат наш валку ведешь з законом реши Неметцкие земли Ифлянские, которых цесарь его милость и реша Неметцкая не отпустят подобно кроме обороны, с чего бы потом могло к немалому застью и к розлитию крови прити»[480]. Вдобавок, Тышкевич отчетливо дал понять, что не только император и немецкие князья недовольны действиями Ивана IV в отношении Ливонии, указав на покровительство Сигизмунда II Августа в отношении Рижского архиепископа, который «есть кровный наш, для которого кривды мы на ту землю прошлого году сами особою нашей государскою тягнули <...> привернувши князя арцыбископа во все прежнее его достоинство в покорение»[481]. Реакция российской стороны на подобное заявление оказалась достаточно резкой — после личной аудиенции с послами Иван IV потребовал, чтобы Сигизмунд II Август не вступался за архиепископство и Ливонию, поскольку «Вифлянты извечные наши данники» и это дело касается только русского царя[482]. В конечном счете стороны не пришли ни к каким договоренностям, сошедшись на соблюдении действующего перемирия «а вперед правду и неправду меж нас всемогий Бог розсудит», после чего переговоры были свернуты, и литовские дипломаты отправились обратно[483].

Переход Сигизмунда II Августа к открытому заступничеству за Ливонию перед Россией, несомненно, был связан с успехами в крымской политике. К лету 1559 года он сумел добиться окончательного урегулирования отношений с Бахчисараем и Стамбулом, тем самым обезопасив себя от необходимости вести войну на двух направлениях[484]. С этого момента дальнейшее затягивание переговоров больше не имело смысла, по причине чего литовская сторона и выдвинула заведомо невыполнимые условия, сведя на нет работу русско-литовской дипломатии 1558–1559 годов по вопросу создания антикрымского союза[485]. Интересным моментом является попытка обеих сторон обосновать свои права в отношении Ливонии: Иван IV указывал на «кривды» со стороны «данников»-ливонцев, наиболее значительной среди которых была неуплата «юрьевской дани», которая впоследствии была использована для обоснования царем своих прав на владение Ливонией; а Сигизмунд II Август, в свою очередь, апеллировал к кровному родству с Вильгельмом и праву протекторства над Рижским архиепископством, которое в рамках дипломатической полемики было отождествлено с отношениями подчинения[486].

По всей видимости, подобное позиционирование вполне устраивало Вильгельма, поскольку еще зимой 1558 года на ландтаге в Риге он сделал официальное заявление, что «Господь не оставил нам лучшего средства, чем перейти к королю польскому»[487]. В качестве доказательства он поставил в пример положение своего брата Альбрехта, который, по мнению архиепископа, был полностью защищен своим сюзереном, а также указал на усилия, предпринятые Сигизмундом II Августом на сейме в Петрокове[488]. Однако, чтобы получить эту помощь, необходимо было под благовидным предлогом нарушить русско-литовское перемирие, единственным средством достижения чего является частичное подчинение Ливонии[489]. В конечном счете он призвал все ливонские сословия послать к Сигизмунду II Августу своих делегатов для определения условий распространения власти протектора на всю Ливонию, что было поддержано представителями Риги, отметившими, что этот вопрос следует также согласовать со Священной Римской империей, чтобы пресечь возможные обвинения в измене со стороны императора и немецких князей[490].

В конечном счете, после неудачного датского посольства к Ивану IV[491] и нового наступления царского войска в январе 1559 года[492] идея обращения к Польско-Литовскому государству начала активно циркулировать и в орденских кругах. Один из любопытных проектов инкорпорации содержится в письме посла магистра Клаудиуса Тротиуса, датированном 18 апреля 1559 года. В нем автор рассмотрел сразу две модели обретения столь необходимой военной и финансовой поддержки; Клаудиус предлагал по завершении войны либо предоставить Сигизмунду II Августу сумму в 500 тысяч флоринов на покрытие военных издержек, либо «подчиниться его власти при условии, что привилегии Ливонии и дальше останутся неизменными». Значительную часть документа занимает рассмотрение путей прекращения зависимости от Священной Римской империи. В частности, по завершении войны с Россией он предлагал «согласовать высокую сумму с королем, которой нет в Германии» потребовать от Империи оплатить военные расходы Польско-Литовского государства с расчетом на то, что император и князья откажут, тем самым утратив свои права на Ливонию, поскольку «господин, не защищающий своего вассала, теряет свое право»[493].

Идею подчинения Ливонии Польско-Литовскому государству в конечном счете был вынужден поддержать и магистр Фюрстенберг. Весной 1559 года на сейм в Вильно были отправлены представители ливонских сословий, снабженные инструкциями к Сигизмунду II Августу, наиболее важными среди которых для данного исследования являются обращения двух крупнейших государей Ливонии, Ордена и Рижского архиепископа. Магистра в Вильно представлял его коадъютор, Готхард Кетлер, известный своими связями с литовской шляхтой, в частности, с Николаем Радзивиллом Черным[494]. Полный текст данной ему инструкции представлен в сборнике документов, опубликованных К. Ширреном[495]. Приоритетной целью провозглашалось скорейшее получение защиты со стороны Сигизмунда II Августа, ради чего следовало обещать польско-литовскому государю подчинение Ливонии его власти при соблюдении им ряда условий, первым из которых было сохранение привилегий Ордена: «следует сделать так, чтобы магистр, его Орден и их подданные во всех делах в любом случае под властью вашего величества получили юрисдикцию, права и все другие свободы <...> пожалованные Священной Римской империей». При этом магистр выражал согласие на предоставление королю всей полноты внешнеполитического представительства Ордена: «необходимо заключить обязательства, что им [Ордену] нельзя без уведомления Польской Короны вести переговоры с московитами или окрестными государями <...> но только его королевское величество должно этим заниматься». Третий и четвертый пункт включали просьбу об оказании скорейшей военной помощи посредством направления в Ливонию войск, находящихся на содержании короля («некоторого количества рейтар <...> [которые будут] как можно скорее доставлены на королевские границы, чтобы они к тому же получали ежемесячное жалование от его королевского величества») и предоставления денежных средств («оборонные деньги в течение этого года»). Само подчинение должно было произойти «как пожалование лена» с принесением присяги и принятием регалий «на тех условиях, как это было сделано с Пруссией». Особо подчеркивалось обязательное условие сохранения старой литовской границы (по всей видимости, речь идет о «линии Радзивилла»), а также необходимость защиты Ордена от посягательств Священной Римской империи, как это некогда было с Пруссией.

В первую очередь стоит отметить, что в мемориале Кетлера речь идет не обо всех ливонских сословиях, а только об Ордене и его подданных, о чем также свидетельствует перечень подписавших документ лиц, среди которых можно видеть только гебитигеров Ордена. Также обращает на себя внимание малое количество условий — по сути, все требования магистра сводились только к оказанию военной помощи и сохранению привилегий, что свидетельствует об отчаянном положении, в котором находился Орден в этот период. Стоит также отметить, что несмотря на параллель между предстоящей инкорпорацией Ливонского ордена и присоединением Пруссии к Польше в 1525 году, четко обозначенную в упомянутом документе, в нем полностью опущена тема секуляризации ордена, а из отдельных формулировок становится ясно, что инкорпорация предполагала сохранение Ордена, что возвращает нас к тезису о том, что он, вопреки распространенному в историографии мнению, не изжил сам себя и еще был способен исполнить ведущую роль в переустройстве ливонской государственности[496].

Как и в случае с Орденом, в инструкции посланцев Вильгельма были представлены интересы не Ливонии в целом, а только сословий Рижского архиепископства[497]. Вступительная часть документа, повествующая о бесчинствах царского войска и причиненном им ущербе, аналогична соответствующему разделу орденского мемориала, однако здесь обращение к Сигизмунду II Августу привязано к его статусу протектора: «Поскольку мы и наше архиепископство были переданы церковными соборами и императорами его королевскому величеству под протекцию <...> и потому много раз названное архиепископство до наших времен достославно хранилось»[498]. Поэтому «в силу этого протекторства над нами и нашей епархией <...> а также, без сомнения нашей персоны как вашего величества кровного родственника <...> [Сигизмунд должен дать им] возможность одолеть всех врагов вашего королевского величества <...> и наконец взять к себе в вечной радости на множество лет», в то время как царь «хочет полностью подчинить Ливонию своей воле и оторвать страну от христианства и Польской Короны»[499]. В понимании Вильгельма, Ливонию следовало бы включить в состав Польской Короны, однако был приемлем и вариант инкорпорации одновременно и в Польшу, и в Литву при условии сохранения ее сословиями прав и привилегий «подобно тому, как это случилось с Пруссией»[500]. Отдельным блоком были прописаны условия последующей ливонско-литовской торговли, согласно которым «необходимо продолжать иметь старинную обычную торговлю, свободный проезд и дороги»[501].

Кроме того, в довесок к уже упомянутому условию сохранения прав и привилегий, среди которых была и чеканка собственной монеты, посланники архиепископа должны были добиваться для сословий епархии полномочного представительства «на заседаниях в королевском совете, на всех сеймах и совместных собраниях, не исключая выборов короля», при том что решения по внутренним делам, проблемам границы и юрисдикция должны находиться в руках архиепископских советников при королевском дворе[502]. Также Вильгельм указывал на то, что «в ливонских землях наивысшая власть была у архиепископов <...> и без его [архиепископа] ведома ничего не могло происходить»[503]. Кроме того, условие неприкосновенности недвижимого имущества архиепископа дополнялось просьбой о возвращении ему владений, некогда отторгнутых Орденом, а именно, замков и округов Вольмар, Буртниек, Руен и Трикатен, а также «особенно надо обстоятельно обсудить <...> вопрос о том, что город Рига принадлежит одним только архиепископам <...> что ранее уже много лет предоставлялось на суд королевскому величеству»[504]. Обращает на себя внимание тот факт, что в данном документе, в отличие от инструкции Кетлера, большая его часть посвящена именно деталям самой инкорпорации в состав Польско-Литовского государства и укреплении властных прерогатив Рижского архиепископа в Ливонии. Тема скорейшего оказания Ливонии военной помощи, которая доминирует в инструкции орденского представителя, в мемориале Вильгельма практически не затрагивается и потому создается впечатление, что глава Рижской церкви не видел смысла в продолжении войны с Иваном IV, стремясь как можно скорее и на лучших условиях перейти под власть польско-литовского государя.

За исключением некоторых общих моментов (необходимость объединения, сохранение привилегий и собственности, защита от возможных посягательств Священной Римской империи) два вышеназванных документа демонстрируют абсолютно разные варианты отношения к предстоящей инкорпорации — для магистра она виделась пожалованием Ордену его владений в лен, что давало ему возможность получить от польского короля, своего сюзерена, военную и финансовую помощь, как это соответствовало средневековым нормам вассально-ленных отношений; в то же время для Вильгельма инкорпорация позиционировалась как естественное продолжение издревле существующих отношений польского короля и Рижской епархии в рамках протекторства, предполагавших приобретение широкой автономии епархии, ослабление Ордена и усиление политических позиций архиепископа.