Попытка дипломатического разрешения назревающего конфликта между Ливонией и Россией закончилась неудачей, и 24 января 1558 года русские войска перешли границы Ливонии, предприняв наступление на Дерпт[390]. Эта карательная экспедиция получила название «январский поход», и широко представлена в русском летописании[391], ливонских источниках[392], научных исследованиях[393]. Уже Бальтазар Рюссов в своей хронике обратил внимание на демонстративный характер русских военно-оперативных действий, предполагавших широкий фронт наступления, мобильность продвижения войск, отсутствие оккупации, тактику «выжженной земли», и писал, что «русские пришли в Ливонию не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев, а только доказать им, что он [Иван IV Грозный] не шутит»[394]. Постояв под Дерптом, русские войска двинулись на Нейгаузен (Вастсейлину), Киримпе и Мариенбург (Алуксне), к «морю» (Чудскому озеру) за реку Омовжу (Эмайыги), на юг к Розиттену (Резекне) и на Нарву, не удаляясь от границы далее, чем на один конный переход[395].
В исторической науке существует мнение, что, несмотря на ультиматум по поводу «юрьевской дани», ливонцы не слишком-то верили в возможность реального военного столкновения с Россией, в силу чего и не предпринимали никаких мер по подготовке обороны[396]. Подобного мнения придерживались и некоторые ливонские хронисты. Так, например, Рюссов упрекал Орден и ливонских государей в бездействии, поскольку те даже во время нападения царского войска ничего не предприняли, ограничившись глухой обороной замков[397].
В данном случае налицо личная предвзятость хрониста, поскольку Рюссов, как протестантский пастор, был неприязненно настроен и к Ордену, и к католическому духовенству, в то время как архивные материалы отнюдь не свидетельствуют о бездействии ливонских государей накануне и в начальный период Ливонской войны. В сборнике документов под редакцией К. Ширрена содержатся документы, свидетельствующие о том, что в октябре 1557 года магистр вербовал солдат в Германии и сам находился близ русско-ливонской границы, опасаясь вторжения царского войска[398]. Реальность угрозы со стороны Ивана IV и необходимость сбора сил и средств для обороны страны отчетливо понимали в Риге, Ревеле и Дерпте[399], и с началом «январского похода» магистр предпринимал усилия по осуществлению срочной мобилизации, пытаясь подготовить Ливонию к обороне[400]. Известны усилия орденских фогтов из Вейсенштейна (Пайде) и Нарвы[401]. Особенно интересными представляются сообщения об отрядах самообороны ливонского дворянства и крестьян[402], что можно считать ответной реакцией на разорение местности противником.
Характер «январского похода» не предполагал длительного ведения боевых действий, и весной 1558 года царские войска вернулись в Псков. В ходе этой военной акции Ливонии был причинен серьезный ущерб, что было фатально в случае нового нападения, угроза которого была вполне реальна[403]. В этой обстановке начался новый этап мирных переговоров, инициатором которых стал царский воевода Шигалей, который сам обратился к Дерптскому епископу с советом не провоцировать царя на продолжение войны и как можно скорее направить послов в Москву, выплатить затребованную царем дань и заключить мир[404]. Ливонцы продолжать войну не хотели, а потому уже в марте послы прибыли к Шигалею и затем проследовали в Москву[405]. В ходе переговоров им удалось добиться заключения полугодового перемирия для сбора средств на выплату «юрьевской дани»[406].
Сложившаяся в Ливонии ситуация была исключительно непростой и требовала немедленного взвешенного решения. С этой целью весной 1558 года был созван ландтаг[407], на котором Вильгельм выступил с предложением без согласования с Империей искать помощи соседних государств и в особенности Польско-Литовского государства, куда уже отправилось его посольство[408]. Также он призвал ливонцев признать польско-литовского государя протектором не только Рижской епархии, но и всей Ливонии, после чего, как полагалось, Сигизмунд II Август примет на себя военные расходы и возьмет в свои руки переговоры с Иваном IV, способствуя скорейшему заключению мира[409]. Эта инициатива была неоднозначно воспринята ливонскими сословиями, поскольку, как свидетельствуют рецессы этого представительного собрания, сословия хоть и склонялись к мирному урегулированию конфликта с Россией и скорейшему возобновлению торговли, они не вполне доверяли польско-литовскому государю[410]. В итоге предложения архиепископа не нашли достаточной поддержки; ландтаг постановил собрать требуемую царем сумму и удовлетворить требования Ивана IV в сфере торговли. Вскоре после мартовского ландтага началась подготовка ливонского посольства в Москву[411]. Параллельно этому проводились мероприятия по преодолению разрушительных последствий «январского похода»[412]. Аккумулировав финансовые вложения со стороны городов и сословий, магистру все же удалось собрать затребованную Иваном IV сумму[413]. Однако нужный момент был упущен, поскольку к тому времени перспектива получения от ливонцев денег уже не соответствовала амбициям русского царя, сменившего курс на присоединение ливонских земель к России.
Вторжение царского войска в Ливонию едва ли было неожиданностью для Сигизмунда II Августа, однако это событие и последующие претензии царя на ливонские земли радикально изменили геополитическую обстановку в Балтийском регионе. Последовательное подчинение Ливонии польско-литовскому государю посредством права протекторства, которое к концу 50-х годов XVI века уже начало приносить плоды, было возможно лишь в условиях сохранения пассивности соседних с Ливонией держав. Вдобавок, с включением в балтийскую политику России «ливонское дело», изначально являвшееся личным предприятием Сигизмунда II Августа как протектора Рижской епархии, трансформировалось в дело государственной важности, непосредственно связанное с обеспечением безопасности Великого княжества Литовского. Однако прямая военная конфронтация с Россией требовала привлечения значительных средств, изыскание которых было затруднительно в силу особенностей внутреннего устройства Польско-Литовского государства. Чтобы нарушить действующее русско-литовское перемирие и начать войну, Сигизмунду II Августу требовалось заручиться одобрением шляхты, однако получить его было весьма затруднительно, поскольку и польская и литовская шляхта в большинстве своем призывали своего государя сосредоточиться на нормализации отношений со Священной Римской империей, обороне южных границ от татар и турок, урегулированию вопросов, связанных с движением экзекуционистов и конфессиональным спорам[414]. Вдобавок, положение серьезно осложнялось угрозой на южных рубежах. В конце 1557 года крымские татары совершили опустошительный набег на Волынь и Подолию[415], в связи с чем прямая конфронтация с русским царем в конечном счете могла обернуться для Польско-Литовского государства войной на два фронта. И хотя Сигизмунд II Август в своем письме к архиепископу Вильгельму от 21 марта 1558 года высказывал решительную готовность оказать ему помощь против царского войска, невзирая на татарскую угрозу и агрессию турок в Венгрии, он сделал оговорку, что это может произойти лишь по истечении срока русско-литовского перемирия и при условии, что до этого момента Ливония не заключит с царем «нерушимого мира». До тех же пор король рекомендовал ливонским ландсгеррам «на любых условиях заключить перемирие с князем Московским, а также устранить помыслы о войне на то время, которое обозначено в договорах и известно рижскому архиепископу»[416]. Ситуация вынуждала Сигизмунда II Августа экстренно переосмыслить свою ливонскую политику, что требовало привлечения дополнительных сил, ресурсов и, в первую очередь, времени, что предопределило переход стратегической инициативы к Ивану IV.
Весной 1558 года в Литву было отправлено царское посольство Романа Васильевича Алферьева, основной задачей которого провозглашалось заключение антикрымского союза[417]; однако кроме того послы должны были разузнать «кролево умышленье о Ливонских Немцах, и про войну немецкую, и про царя и великого князя рать что ныне говорят, и сбирал ли король людей ныне Немцом на помочь, и зачем их не послал, и вперед от него Немцом какова помочь будет ли»[418]. Кроме того, посол должен был разузнать настроения литовской шляхты и Сигизмунда II Августа в отношении Ивана IV «любят ли его или не любят, и будет не любят, ино за что не любят»[419]. Русские послы также интересовались персоной виленского воеводы Николая Радзивилла, который по слухам «подымал короля на Ливонские Немцы»[420]. В случае появления встречных вопросов касательно внешней политики России послу надлежало «говорити которые дела ведает не тайные, а про иные дела отвечать, что не ведает»[421].
В этой ситуации как нельзя лучше проявила себя литовская дипломатия. Благожелательно приняв русских послов, литовцы с большим энтузиазмом высказались в пользу предложений царя касательно Крыма, однако вопрос об участии в ливонских событиях был деликатно опущен. Литовская сторона аккуратно «прощупывала» обстановку в Ливонии, расспрашивая царских послов о посланных туда воеводах[422] — ведь исходя из статуса того или иного военачальника можно было сделать выводы о приоритете ливонского направления в политике Ивана IV, оценить масштаб конфликта и степень угрозы[423]. Однако тема Ливонии в ходе переговоров 1558 года поднималась литовской стороной лишь вскользь и очень осторожно, без малейшего упоминания права покровительства Сигизмунда II Августа над землями Рижского архиепископства или его кровного родства с архиепископом Вильгельмом, поскольку подобное позиционирование было бы воспринято как выражение претензии и могло привести к агрессивной реакции со стороны России, что в условиях еще не решенной проблемы Крымского ханства было крайне нежелательно[424]. Посольство Алферьева пробыло в Вильно до 3 мая 1558 года (т. е. практически всю весну), однако стороны так и не пришли ни к каким договоренностям, условившись продолжить переговоры, положив начало серии обоюдных посольских миссий, официальной целью которых провозглашалось заключение анти-крымского союза. Суммарно переговорный процесс продолжался целый год (до марта 1559 года), однако, несмотря на декларируемую склонность обеих сторон к заключению подобного альянса, он так и не был воплощен в жизнь.
По мнению В. Д. Королюка, затяжной характер русско-литовских переговоров 1558–1559 годов являлся продуктом политической борьбы сторонников крымского и балтийского направления во внешней политике России[425]. Э. Тиберг, в свою очередь, полагал, что обе стороны сознательно тянули время и обходили ливонский вопрос стороной, чтобы сначала понять намерения противника[426]. Весьма убедительно выглядит теория, выдвинутая К. Расмуссеном, согласно которой литовская дипломатия в принципе не имела целью заключение антикрымского союза, а напротив, пыталась выиграть время для нормализации своих отношений с Крымом посредством осуществления давления на него со стороны его сюзерена, Османской империи[427]. Его концепция была дополнена А. Н. Янушкевичем, отметившим усилия Сигизмунда II Августа по мобилизации внутренних ресурсов Великого княжества Литовского, исходя из чего он сделал вывод о том, что литовская дипломатия успешно сыграла на заинтересованности русской стороны в заключении антикрымского союза, чтобы выиграть время для более тщательной подготовки к назревающему конфликту в Ливонии[428].
С вторжением царского войска в пределы Ливонии Сигизмунд II Август был вынужден действовать с большей осторожностью, заняв выжидательную позицию в отношении ливонцев под благовидным предлогом сохранения заключенных договоренностей. Намерения царя в отношении Ливонии были совершенно не ясны и требовалось время для оценки ситуации и проведения необходимой подготовки. Возможности Сигизмунда II Августа эффективно воздействовать на ситуацию в Ливонии были ограничены угрозой его владениям, исходящей не только со стороны России, но и с юга. В силу сложной внешнеполитической обстановки условием, необходимым для активизации его усилий в балтийском направлении стала, в первую очередь, нормализация отношений Польско-Литовского государства с Крымским ханством. В дополнение к этому остро обозначился финансовый вопрос, поскольку, по мнению А. Сухени-Грабовской, денежные ресурсы Сигизмунда II Августа были истощены уже в 1557 году[429]. Вступление царского войска на территорию Ливонии в январе 1558 года коренным образом ухудшило ситуацию, поскольку возникла угроза русского наступления на Литву с севера. Уже в апреле 1559 года Сигизмунд II Август обратился к панам-рада с вопросом об ускорении выплаты налогов для обеспечения надлежащей обороны Полоцка и Витебска, ключевых крепостей на северо-восточной границе[430], что является прямым доказательством того, насколько серьезно воспринимали литовцы такую перспективу. Однако для полномасштабной войны необходимо было также обеспечить соответствующие мотивации для польско-литовского дворянства. Эффективным средством могла стать перспектива получения земельных владений в Ливонии, однако ливонские сословия и архиепископ Вильгельм ясно дали понять о нежелании уступать в этом вопросе[431].
Дистанцирование Сигизмунда II Августа от того, что происходило с Ливонией зимой-весной 1558 года, резко противоречило ожиданиям Рижского архиепископа, который направлял к польскому королю посольства и послания с просьбами о помощи и защите, по традиции апеллируя к его статусу протектора и указывая на непосредственную угрозу его владениям; к чему призывал и магистра[432]. В связи с отсутствием у Сигизмунда II Августа готовности немедленно выступить на защиту Ливонии герцог Прусский советовал брату искать помощи у императора Священной Римской империи Фердинанда I Габсбурга как своего сюзерена, а также не оставлять попыток получить защиту от польско-литовского и датского государей, поскольку оба они являются протекторами Рижского архиепископства[433]. Главенство в этом вопросе польско-литовского монарха подчеркивалось рекомендацией в обязательном порядке совещаться с Сигизмундом II Августом во всех начинаниях[434]. Герцог рассчитывал на дипломатическую поддержку, настаивая на отправке посольства в Москву, и убеждал Сигизмунда II Августа нарушить литовско-русское перемирие: ведь царь, вторгнувшись в ливонские земли, находившиеся под протекцией, уже нарушил действовавшие договоренности, а потому соблюдать их не имело уже никакого смысла[435]. Альбрехт был уверен, что польско-литовский государь не сможет остаться в стороне от русско-ливонского конфликта; доводом в пользу этого служило утверждение, что после покорения Ливонии Иван IV будет представлять серьезную угрозу для литовцев, а сам Сигизмунд II Август потеряет статус протектора Рижской епархии[436]. Однако апелляции к статусу протектора и кровному родству не приносили желаемого эффекта. Сигизмунд II Август выжидал, ограничившись сочувственными письмами[437] и ходатайствами за Ливонию перед императором и немецкими князьями[438], не спеша оказывать реальную военную поддержку, несмотря на апелляции ливонской стороны к положениям Позвольского договора[439]. Интересный взгляд на сложившуюся ситуацию изложен Э. Тибергом, полагавшим, что данный договор изначально был составлен из расчета, чтобы польский король имел основания не помогать Ливонии, пока та не признает себя частью Польско-Литовского государства[440].
Реальные же усилия Сигизмунда II Августа в тот момент были сосредоточены на усилении позиций сторонников сближения Ливонии с Польско-Литовским государством посредством их реституции, как это было сделано для коадъютора Кристофа и архиепископа Вильгельма. В конце января 1558 года в Ливонию прибыло польское посольство для осуществления контроля за ходом реституции[441]. В том же ключе действовали архиепископ Вильгельм и герцог Альбрехт, убеждая сословия принять обратно Яспера фон Мюнстера и других сторонников архиепископа, бежавших из страны в ходе «войны коадъюторов», поскольку их возвращение в Ливонию означало также возвращение имевшихся в их распоряжении конных и пеших вооруженных отрядов[442]. Сигизмунд II Август ходатайствовал за Мюнстера при императорском дворе, добиваясь снятия обвинения и восстановления в правах опального ландмаршала и других его приверженцев[443].
Магистр Фюрстенберг, лишенный возможности сопротивляться реституции открыто, всячески затягивал процесс, ссылаясь как на фиктивные причины, так и на объективные обстоятельства, связанные с вторжением царского войска[444]. Весьма примечательна в этом отношении позиция комтура Доблена (Добеле) Тииса фон дер Рекке, изложенная в его письме магистру от 30 января 1558 года. Автор, глубоко возмущенный вмешательством Сигизмунда II Августа во внутренние дела Ливонии, предложил магистру Фюрстенбергу как можно скорее заключить мирный договор с Москвой и объединиться с Иваном IV против «негодяев», среди которых был указан и ландмаршал Яспер фон Мюнстер, и Сигизмунд II Август, так как они «не желают мира Ливонии»[445]. Подобное видение ситуации замечательно иллюстрирует отношение Ордена к перспективам сближения с партией архиепископа и Польско-Литовским государством. Однако осознание реальности внешней угрозы сразу с двух сторон и полной беспомощности в этой связи вынуждало ливонцев искать союзников среди ближайших соседей для получения военной поддержки.
Сближение с Москвой было возможно, однако не могло быть никакой уверенности в том, как именно русский самодержец будет вести себя в отношении ливонских земель в дальнейшем, поскольку действия Ивана IV слабо укладывались в рамки европейских представлений о законности. Польско-литовский государь, даже с учетом его роли в подготовке «коадъюторского дела», все же старался придать своим действиям правовой характер, и хотя бы в этом отношении явно лучше подходил существовавшей в Ливонии системе ценностей. Однако это же обстоятельство не позволяло просто ввести польско-литовские войска в интересующие земли, поскольку без убедительного основания подобная акция была бы воспринята как вооруженная экспансия, что грозило серьезными проблемами в отношениях с остальной Европой и ограничивало возможности кооперации с потенциальными союзниками Сигизмунда II Августа в самой Ливонии. Вдобавок, сбор войска подразумевал необходимость вовлечения и организации широких слоев шляхты, видевшей в ливонских землях исключительно пространство для собственных владений. Путем решения обеих проблем, одновременно обозначившим перспективы территориального расширения и склонившим мнение ливонцев на сторону польско-литовского государя, стало дальнейшее приспособление политико-правового концепта протекторства к актуальным геополитическим реалиям, а именно его трансформация в отношения частичной зависимости и расширение власти протектора на всю Ливонскую конфедерацию.