После написания «книжицы» прошли годы. Император успел покрыть свое имя неувядающей воинской славой, нанеся ряд сокрушительных поражений варварским племенам, угрожавшим рубежам Империи. И именно в этот момент что-то заставило его вспомнить о Вегеции и поручить ему продолжить свой труд. Но кто был этим императором, зримым проявлением мудрости которого стала «Эпитома»? И каковы были причины, побудившие его обратиться к опыту древних?

Чтобы ответить на первый из этих вопросов, для начала установим хронологические рамки создания «Эпитомы». Учитывая имеющиеся свидетельства источников, сделать это будет не так трудно. Нижним пределом нужно считать год смерти Грациана (383) — ведь очевидно, что Вегеций пишет о его правлении как о прошедшей эпохе, а самого Грациана называет «божественным» (divus)[143], что было возможно только в отношении умершего императора. Верхним пределом следует считать 450 г., основанием для чего служит указание в некоторых рукописях, согласно которому текст «Эпитомы» был выправлен Флавием Евтропием, издавшим трактат в седьмое консульство Валентиниана III[144].

В течение этого периода императорский титул получили 13 человек[145]. Конечно же, далеко не все из них могли, пусть даже теоретически, выступать в роли адресата Вегеция. Серьезно можно говорить только о шести кандидатурах: Валентиниане II, Феодосии I, Аркадии, Гонории, Феодосии II и Валентиниане III.

Согласно одной из существующих точек зрения, собранный Вегецием материал в равной степени мог относиться к обеим частям Римской империи, или, скорее, к тому времени, когда последняя не была еще разделена между сыновьями Феодосия I (до 395 г.)[146]. Подобное утверждение представляется неубедительным, прежде всего потому, что Вегеций говорит лишь о западной части Империи, которая длительное время пребывала в состоянии мира. Веским дополнительным доказательством западного происхождения «Эпитомы» служит недвусмысленное указание в ее тексте на некие фортификационные работы, произведенные в Риме по распоряжению императора[147].

Сделанные предварительные замечания показывают, что Вегеций обращался к одному из западных императоров. Таким образом, мы можем вычеркнуть из списка его возможных адресатов всех восточных императоров, за исключением Феодосия I, которому трактат мог быть преподнесен во время его пребывания в Италии в 388–391 гг. или 394–395 гг.

Из западных претендентов следует однозначно исключить недолго остававшихся у власти Флавия Виктора, Евгения, Приска Аттала, Констанция III и Иоанна, поскольку из предисловия ко II книге ясно, что между написанием I книги и остальной части трактата прошло довольно много времени; тем не менее все четыре книги «Эпитомы» были преподнесены одному и тому же лицу.

В соответствии с наиболее распространенной гипотезой, адресатом Вегеция был Феодосий I. В пользу его кандидатуры есть несколько весомых доводов. Начнем с того, что существуют рукописи «Эпитомы» (датируемые X и XV вв.), которые содержат посвятительные надписи этому императору.

Сам Вегеций, обращаясь к своему августейшему читателю, называет его «непобедимым»[148], «владыкой и руководителем рода человеческого, укротителем всех варварских племен»[149]. К этому добавляется и намек на одержанные императором победы, которыми он якобы превзошел саму древность. Вегеций даже задается вопросом: почему император не приказал ему описать сами эти подвиги[150]? Подобные высказывания дают основание предположить, что в недалеком прошлом в борьбе с варварами римские войска достигли каких-то крупных успехов.

Альянс готов, аланов и гуннов, аллюзии на который, как кажется, присутствуют в «Эпитоме»[151], считают реминисценцией поражения под Адрианополем[152]. В совете Вегеция призывать под знамена рекрутов из балканских провинций видят указание на то, что ситуация в этом регионе долгое время была основной проблемой Феодосия I; лишь после того, как положение здесь стабилизировалось, он смог обратить внимание на борьбу с западными узурпаторами[153].

Хотя готско-аланско-гуннский союз должен был прекратить существование после 382 г., когда Феодосий I заключил с готами мирный договор, однако психологический шок после произошедших драматических событий был настолько большим, что Вегеций продолжает считать эти племена главными врагами Империи.

Упоминание Вегецием сторожевых кораблей на Дунае[154] соответствует тому, что нам известно об оборонительной системе дунайской границы, которая была восстановлена при Феодосии I. Интерес Вегеция к обороне восточного Дуная также вписывается в контекст тех основных проблем, которые Феодосию предстояло решить в начале правления[155].

В предисловии ко II книге Вегеций восхваляет императора как строителя многих городов: «Прежними правителями были выстроены или немногие города, или даже только по одному, твоим же благочестием были созданы в непрерывном труде столь несчетные, что, кажется, они воздвигнуты не столько человеческою рукою, сколько божьим мановением»[156]. Проведение масштабных строительных работ опять же может считаться очевидным свидетельством восстановления Феодосием I линии пограничных укреплений, разрушенных в результате восстания готов: лесть Вегеция легко могла превратить эти фортификационные сооружения в города[157]. Сторонники кандидатуры Феодосия предлагают несколько датировок «Эпитомы». В соответствии с наиболее ранней, первая книга трактата могла быть написана сразу же после гибели Грациана, поскольку, обвиняя последнего в том, что он позволил римским солдатам не носить шлемов и панцирей, Вегеций дает понять, насколько этот вопрос представляется ему важным и что именно в его скорейшем решении он видит залог восстановления сил римской армии. Три остальные книги были созданы в 388–390 гг., в тот период, когда Феодосий I, одержав победу над Магном Максимом, находился в Италии и восстановил единство Империи, прежде чем передать власть над ее западной частью Валентиниану II[158].

Согласно другой точке зрения, «Эпитома» появилась в период между 386 и 388 гг., когда Феодосий еще не контролировал западную часть Империи, но уже прочно удерживал район Нижнего Дуная[159]. В этом случае аргументация базируется на отсутствии в трактате прямого или косвенного свидетельства о знакомстве его автора с некоторыми знаковыми событиями, произошедшими позднее. Во-первых, отмечается, что Вегеций не знает о поражении, которое римляне потерпели от франков в 388 г. во время похода за Рейн[160]. Франки вообще не упоминаются в «Эпитоме», и проблемы на Рейнской границе никак в ней не освещаются. Во-вторых, Вегеций ничего не сообщает о варварах-федератах; он упоминает только о дороговизне содержания наемников. Решающее участие федератов в гражданских войнах 388 и 394 гг. ему неизвестно. В-третьих, в «Эпитоме» ничего не говорится не только о Магне Максиме, но и о Евгении, узурпировавшем власть над западной половиной Империи в 392 г. Предполагается, что Вегеций не стал бы упускать такой повод для прославления Феодосия, как устранение «тиранов». В-четвертых, в «Эпитоме» нет никакой аллюзии на захват Алари-хом Рима в 410 г. Наконец Вегеций утверждает, что с варварами приходится сражаться только на земле, а море давно уже спокойно для римлян[161]; другими словами, вандалы еще не создали в Африке своего государства и не стали заниматься пиратством[162].

Ко всему прочему, в «Панегирике на четвертое консульство Гонория августа», написанном Клавдианом[163] в 398 г., в словах, с которыми Феодосий I обращается с наставлением к своему сыну[164], видят явные параллели с текстом Вегеция[165]. Такое сходство, как считается, указывает на непосредственное влияние «Эпитомы» на творчество поэта.

Вместе с тем, несмотря на все приведенные выше аргументы, существует целый ряд контрдоводов, которые служат основанием для того, чтобы исключить Феодосия I из списка возможных адресатов Вегеция. Первое, на что следует обратить внимание, это характеристика персональных качеств императора, которая присутствует в тексте трактата. Наиболее ценным в этом отношении представляется пассаж, завершающий III книгу, в котором Вегеций изображает императора как человека, искусного в стрельбе из лука, «каковой [...] дивится перс», умелого наездника, каковому «желал бы подражать, если б смог, народ гуннов и аланов», бегуна, с которым по быстроте не сравнятся ни сарацин, ни индиец, человека, прекрасно владеющего оружием, но при этом еще не знающего «правил ведения боя, а вернее — искусства побеждать»[166]. На основании данного фрагмента можно утверждать, что Вегеций обращается к молодому человеку, который уделял достаточно много времени военно-спортивной подготовке. Что касается Феодосия I, то, когда он впервые оказался в Италии, ему было уже за 40 лет[167]. Поэтому спустя шесть лет было бы неуместно прославлять его как хорошего бегуна; к тому же, как свидетельствуют наши источники, особым здоровьем и тягой к спортивному образу жизни этот император похвастаться не мог[168]. И в любом случае, Феодосий не нуждался в том, чтобы кто-то объяснял ему «правила ведения боя». Отметим также, что, ко всему прочему, Вегеций хвалит императора за то, что тот превосходит своих предшественников любовью к наукам[169]. Феодосий же таким качеством не отличался, и образование его было посредственным[170].

Невозможно сделать какой-либо определенный вывод на основании того факта, что Вегеций, обращаясь к императору в предисловиях к книгам «Эпитомы», характеризует его как великого воителя, поскольку в данном случае речь идет лишь о стандартных общепринятых формулах, которые были обнаружены даже в официальном языке монет и надписей[171]. Император, будучи номинальным главой армии, вовсе не должен был принимать непосредственное участие в сражении, чтобы заслужить честь называться «непобедимым» («invictus») или «победителем» («victor»)[172]. Поэтому подобные слова могли быть адресованы как опытному полководцу, каким был Феодосий I, так и к человеку, никогда не стоявшему во главе армии.

Попытка увязать время написания первой книги «Эпитомы» с указом Грациана, отменявшим ношение защитного вооружения, выглядит неубедительно: ведь даже если предположить, что подобный указ действительно имел место, то он касался бы только западной части Империи. На Востоке у Феодосия I проблема была совершенно иного свойства: его армии могло не хватать оружия, в то время как воевавшие с ним варвары, напротив, обзавелись им в большом количестве, захватив его у римлян. Сама информация о целенаправленной отмене ношения шлемов и панцирей носит легендарный характер, и уже одно это предполагает, что между правлением Грациана и написанием «Эпитомы» прошло время, достаточное для того, чтобы Вегеций вынужден был придумывать какое-то логическое объяснение тому, что в современную ему эпоху у солдат не было доспехов. Грациана он называет не потому, что тот был причастен к негативным реформам в армии, а потому, что его имя стало ассоциироваться в памяти потомков с периодом страшных катаклизмов, пришедших на смену спокойному десятилетию, наступившему в конце правления его отца.

Обратим внимание на то, что следствием отказа от ношения шлемов и панцирей стали, по утверждению Вегеция, поражения, которые римляне потерпели от готов. Никакого упоминания о гуннах и аланах в данном контексте нет. Таким образом, сама идея об «альянсе» оказывается несостоятельной. Корабли, о которых говорит Вегеций, патрулировали Дунай не только во времена Феодосия I, но и во времена его внука Феодосия II. Утверждение, что автор «Эпитомы» проявляет особое внимание к обороне Дуная, выглядит надуманным: он лишь констатирует факт, что по Дунаю по-прежнему ходят римские военные суда. Это замечание указывает единственно на то, что на Рейне таковых уже не было. Попытка представить призыв Вегеция рекрутировать молодежь балканских провинций как реминисценцию того положения, в котором находился Феодосий I в первые годы своего правления, заведомо несостоятельна. Поставим вопрос таким образом: а могли ли некоторые из перечисленных Вегецием народов, в частности даки, фракийцы, мёзийцы, македоняне, фессалийцы или эпироты, отправить рекрутов в римскую армию спустя всего несколько лет после готского восстания, опустошившего многие балканские провинции? «Погибло у нас двадцать пять провинций», — сетует Либаний в речи, произнесенной в 379 г. При этом сельское население было перебито, а те, кто заперся в городах, «съев все внутри», во множестве умирали от голода и их родственники, не имея возможности оказать умершим последние почести, обнаженными спускали их со стен[173].

Иероним, писавший в начале V в., рисует не менее драматичную картину: «Давно пространство от Понтийского моря вплоть до Юлиевых Альп, каковое является нашим, не принадлежит нам, и в течение тридцати лет, после того как дунайская граница была прорвана, в срединных областях Римской империи полыхает война. Время иссушило слезы; кроме немногих стариков, все рожденные в плену или в неволе не желают свободы, которой не знали»[174].

Картина представляется достаточно ясной. Вряд ли Вегеций был настолько наивным и неосведомленным человеком, чтобы в 386–388 гг. советовать императору набирать рекрутов из совершенно опустошенных и обезлюдевших областей. В конце концов, это могло бы показаться циничной насмешкой. К тому же в первые годы своего правления Феодосий, как бы следуя рекомендации Вегеция, привлекал под знамена рекрутов из местного населения, в частности крестьян и рудокопов[175]. Однако ситуация, сложившаяся в 380 г., показала ему, что старые принципы комплектования вооруженных сил в новых условиях оказались неприменимыми. Поэтому еще до заключения мирного договора 382 г. Феодосий стал зачислять в регулярные воинские подразделения готов и использовать их для борьбы с новыми пришельцами[176]. В дальнейшем эта практика стала общепризнанной и привела к тому, что в некоторых отрядах варваров стало больше, чем римлян[177]. То есть сама невозможность комплектовать армию рекрутами из балканских провинций спровоцировала ту ситуацию, изменить которую вознамерился Вегеций. Наконец стоит отметить, что если бы во время первого пребывания Феодосия I в Италии Вегеций и решился преподнести ему свою «книжицу», то в этом случае было бы совершенно необходимо, чтобы в предисловии к ней он обращался либо к Феодосию и Валентиниану II, либо только Валентиниану II как формальному главе западной части Империи. Адресовать же свое сочинение одному лишь Феодосию было бы непростительной дерзостью[178]. Во время вторичного пребывания восточного императора в Италии вручить ему обе части трактата Вегеций не мог, поскольку Феодосий управлял западной частью Империи всего лишь четыре месяца, а, по словам самого Вегеция, как отмечалось выше, между написанием первой и трех последующих книг «Эпитомы» прошло много времени.

Не выдерживает никакой критики попытка увидеть параллели, которые якобы существуют между пассажем в панегирике Клавдиана и «Эпитомой». Иллюзия того, что наставления Феодосия в панегирике представляют «удивительное резюме» трактата Вегеция[179], достигается путем подбора цитат, разбросанных по всей «Эпитоме», что является некорректным. Вряд ли мы можем считать, что призывы упражнять войско или разбивать вражеские стены таранами могут указывать на влияние Вегеция. Все обнаруженные «параллели» представляют собой максимы, кочевавшие из одного военного трактата в другой, остававшиеся неизменными на протяжении столетий и потому давно ставшие просто расхожими клише[180].

Об «альянсе» готов, аланов и гуннов в «Эпитоме» нет никаких несомненных свидетельств. Эти племена названы прежде всего потому, что они были самыми продвинутыми в военном отношении и оставались наиболее опасными врагами Империи не только в 380-е гг., но на протяжении всего V в. Поэтому у нас нет оснований видеть в ремарках о них отсылку исключительно к событиям начала правления Феодосия I.

Отсутствие упоминания о франках ни о чем не говорит. У Вегеция нет упоминаний ни о саксах, ни об аламаннах, ни о сарматах. Нам вообще неизвестны масштабы кампании 388 г., описанной Григорием Турским. И было бы странно, если бы Вегеций, который прямо не отметил ни одного события из современной или близкой ему истории, обратил на этот поход особое внимание. Также не может быть принято всерьез то, что в «Эпитоме» ни слова не сказано о Магне Максиме и Евгении. Из поздних императоров Вегеций называет только Грациана, при этом по весьма конкретной причине. Почему же он должен был что-то написать об узурпаторах? И когда он прославляет своего адресата за недавно одержанные победы[181], разве это не может быть свидетельством о победах в том числе и в гражданских войнах?

Восстановление дунайской оборонительной системы и связанное с этим процессом большое строительство «городов» достаточно убедительно указывает на 380-е гг. Однако, как будет показано ниже, аналогичные работы проводились на Балканском полуострове и позднее. Следовательно, этот довод не может считаться однозначно указывающим на Феодосия I.

И последнее. Невольно напрашивается вопрос, а нуждался ли столь опытный полководец, каким был Феодосий I, в том, чтобы ему объясняли, что представляют собой вооруженные силы[182] и что такое войско[183], а также каким образом в современную автору трактата эпоху его чаще всего выстраивают для битвы[184]? Ответ напрашивается сам собой.

Выдвигается предположение, что Феодосий изначально хотел, чтобы Вегеций представил ему трактат, который стал бы руководством для обучения военному делу его сыновей (или одного из них)[185]. Но не будем забывать, что первую книгу будущей «Эпитомы» Вегеций написал по собственной инициативе, побуждаемый желанием не излагать теорию, а применить свои знания на практике. При этом в трех последующих книгах он обращается к тому же самому человеку, к которому обращался в первой. Если трактат создавался как учебник, то остается совершенно непонятным, что мешало Вегецию назвать вещи своими именами, пояснив в предисловии ко второй книге, что, выполняя волю императора, он пишет уже не для него самого, а для его сыновей? Вместо этого Вегеций продолжает обучать своего читателя «искусству побеждать».

Подводя итог, отметим, что хотя гипотеза, согласно которой «Эпитома» была преподнесена Феодосию I, на сегодняшний день наиболее распространена, однако неопровержимых доказательств в ее поддержку нет.

Один из поздних переписчиков сопроводил текст «Эпитомы» надписью «императору Валентиниану» («ad Valentinianum imperatorem»). Поскольку Вегеций ничего не говорит о разграблении готами Алариха Рима, то сложилось мнение, что в данном случае речь может идти только о Валентиниане II.

Первым эту точку зрения в издании «Эпитомы» 1585 г. (которое было снабжено критическим аппаратом) высказал Годескалк Стевехий. В изданиях 1606–1607, 1670, 1767 и 1849 гг. также считается, что трактат был преподнесен Валентиниану II.

Существуют ли какие-либо убедительные свидетельства в самом тексте «Эпитомы», указывающие, что Вегеций посвятил трактат именно этому императору?

Валентиниан II родился в 371 г. Он был вторым сыном Валентиниана I, сводным братом Грациана[186]. В 375 г. Валентиниан I неожиданно скончался в Паннонии во время кампании против квадов. Власть над западной половиной Римской империи должна была перейти к Грациану, который был объявлен августом еще в 367 г. Однако Меробавд решил сделать его соправителем четырехлетнего Валентиниана. Ребенка привезли в Бригецион (в Паннонии), где располагался лагерь армии и с соблюдением всех формальностей провозгласили августом. «В ту пору, — пишет Аммиан, — предполагали, что Грациан будет недоволен, что без его разрешения поставлен другой государь; но впоследствии исчезли всякие опасения: братья жили в полном согласии, и Грациан, как человек благожелательный и рассудительный, нежно любил своего брата и прилагал все заботы для его воспитания»[187]. Под власть Грациана отошли Галлия, Испания и Британия; Валентиниану достались Италия, Иллирик и Африка[188]. Реальное командование армией оставалось в руках Грациана.

После гибели Грациана Феодосий I признал Магна Максима законным императором и велел выставить его изображения в городах[189]. Поэтому Валентиниану II пришлось разделить власть с узурпатором, согласившись с тем, что под его контролем оказались все территории, лежащие за Альпами.

Однако Максим не ограничился владениями, доставшимися ему от Грациана. Он оставил в Галлии своего сына Флавия Виктора, объявив его августом[190], а сам вторгся в принадлежавшую Валентиниану Италию (387 г.). Не имея возможности оказать сопротивление, Валентиниан бежал в Фессалонику просить о помощи Феодосия[191].

Феодосий, опираясь на поддержку готов, собрал большую армию и через Паннонию и Альпы двинулся к Аквилее — штаб-квартире Магна Максима[192]. Нанеся войскам противника несколько поражений, Феодосий неожиданным приступом взял Аквилею и казнил узурпатора[193]. В Галлию был отправлен магистр Арбогаст, который умертвил Флавия Виктора и присоединил все провинции, принадлежавшие ранее Грациану, к владениям Валентиниана II.

Фактическая власть над западной половиной Империи оказалась в руках Арбогаста. Достигший совершеннолетия Валентиниан с трудом переносил сложившуюся ситуацию, однако сделать ничего не мог, поскольку магистр пользовался полной поддержкой в армии. «Когда император Валентиниан, запершись во дворце под Вьенном, вел почти только частную жизнь, — передает слова Сульпиция Севера Григорий Турский, — то всю заботу о военном деле передали франкским наемникам, а ведение гражданских дел было поручено Арбогасту. Среди всех воинов, принявших военную присягу, нельзя было найти ни одного, который решился бы выполнить личное указание императора или его распоряжение»[194].

Император попытался отправить магистра в отставку и вручил ему указ, отрешавший его от должности. Прочитав этот документ, Арбогаст спокойно ответил: «Не ты дал мне власть, и не ты можешь ее отнять». Сказав это, он порвал его, бросил на пол и ушел.

Валентиниан пытался получить помощь от Феодосия и писал ему, что сбежит, если тот срочно не пришлет ему поддержку. Однако смерть настигла его раньше, чем в Константинополе отреагировали на его мольбы[195].

Итак, первое, что можно отметить, Валентиниан II еще ребенком был провозглашен императором и у Вегеция могли найтись основания, чтобы восхвалять его за быстроту бега. Еще на что обращают внимание — это перечень племен, стяжавших в древности славу великих воителей: все они проживали на территории Италии и Балканского полуострова, откуда Вегеций советует императору набирать рекрутов для армии. При этом подчеркивается, что Вегеций не упоминает о галлах, которые на протяжении всего IV в. давали западным подразделениям римской армии основную часть личного состава[196]. Такое умолчание, видимо, должно указывать, что трактат был посвящен императору, власть которого формально ограничивалась обозначенными выше территориями. Первая книга «Эпитомы», могла быть преподнесена Валентиниану в 386–387 гг. (то есть до бегства из Италии), а остальные три книги — несколькими годами позже[197].

Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что если исключить возрастной критерий, то в поддержку кандидатуры Валентиниана II не останется аргументов, зато доводы, заставляющие вычеркнуть его из списка возможных адресатов Вегеция, окажутся весьма весомыми[198]. Еще раз вспомним, что Вегеций делает Грациана ответственным за развал римской армии. Трудно поверить, что подобная мысль могла иметь место в сочинении, посвященном брату покойного императора, тем более что, как отмечалось выше, последний с любовью относился к Валентиниану и заботился о его воспитании[199].

«...И даже после стольких поражений, которые привели к разрушению столь больших городов, никто не позаботился вернуть пехотинцам их панцири или их шлемы», — возмущенно пишет Вегеций, оплакивая печальный итог «военной реформы», произошедшей в период правления Грациана[200]. Но если мы учтем, что непосредственным преемником Грациана был сам Валентиниан II, то придется признать, что военные катастрофы произошли именно в годы его правления. И в этом случае со стороны Вегеция было бы некорректно намекать императору на неудачные действия его войск и открыто указывать на его собственную ответственность за сложившуюся ситуацию. К тому же нарисованная картина никак не согласуется с упоминанием о каких-то недавних победах над варварами.

Но самым непреодолимым препятствием для того, чтобы идентифицировать Валентиниана II как адресата Вегеция, служит, как ни парадоксально, тот самый перечень племен, из которых Вегеций, как считается, предлагает набирать для армии пригодную для военной службы молодежь. Среди жителей Италии им названы марсы, самниты, пелигны и римляне; из балканского населения — лакедемоняне, афиняне, эпироты, македоняне, фессалийцы, мёзийцы, даки, фракийцы. Если с первой группой вопросов не возникает, то вторая вряд ли может считаться находившейся под формальной юрисдикцией Валентиниана II. В самом деле лакедемоняне и афиняне проживали на территории провинции Ахайя, эпироты — в провинциях Эпир Новый и Эпир Старый, даки, македоняне и фессалийцы — в Дакии[201], Македонии и Фессалии соответственно. Все эти провинции входили в состав диоцеза Мёзии. Фракийцы населяли Фракию — провинцию диоцеза с тем же названием; что касается мёзийцев, то они были автохтонным населением Мёзии Второй (в диоцезе Фракия) и Мёзии Первой (в диоцезе Дракия). Оба эти диоцеза находились в подчинении у Феодосия I, а не у Валентиниана II, поэтому даже с точки зрения административного деления Империи в конце IV в. «географическая концепция» не выдерживает критики.

Однако еще больше нареканий вызывает идея, что Вегеций в самом деле был настолько оторванным от жизни человеком, что мог рекомендовать императору набирать рекрутов среди жителей Рима, Афин или Спарты[202]. В конце IV в. подобный призыв представлялся бы столь же нелепым, как и мысль требовать рекрутов из полностью опустошенных в результате готских набегов Мёзии или Фракии.

Впрочем, если быть точным, то Вегеций имеет в виду не людей, а страны, в которых они проживали. «Ведь не исчез еще в людях военный пыл Марса, — пишет он, — не выродились те земли[203], которые родили лакедемонян, афинян, марсов, самнитян, пелигнов, наконец, самих, римлян»[204]. Ответ на вопрос, почему именно эти территории (то есть Италия и Балканы) давали наиболее пригодную для военной службе молодежь, для Вегеция вполне очевиден. Согласно изложенной им доктрине, новобранцев следует набирать из областей с умеренным климатом, поскольку только такие рекруты достаточно храбры и не лишены благоразумия, что позволяет им как переносить тяготы лагерной жизни, так и принимать правильные решения в бою. Не следует упрекать Вегеция в том, что он забывает об исключительной храбрости галлов, засвидетельствованной другими позднеантичными источниками. Все северные народы (в соответствии с принятой им философской концепцией), хотя и весьма расположены к участию в войнах, однако не обладают необходимыми для римского воина умственными способностями[205]. Что же касается жителей восточных стран, то они совершенно непригодны в военном деле, так как «не обладают твердостью и упорством в рукопашном бою», а также «боятся ран, поскольку знают, что в них мало крови»[206]. Для Вегеция это не просто теоретические рассуждения. Он горд тем, что римляне всегда умели искусно набирать рекрутов[207]. Италия и Балканский полуостров как страны с умеренным климатом должны были предоставить самых пригодных для службы новобранцев. И в этом случае деление единой (де-юре) Империи на зоны, контролируемые различными правительствами, не имело в его глазах никакого значения[208].

Э. Гиббон первым предположил, что «Эпитома» была посвящена Валентиниану III[209]. Однако, как отмечалось, молчание Вегеция о захвате Рима Аларихом, казалось бы, сразу же ставит эту гипотезу под сомнение. Впрочем, можно предположить, что судьба Рима была известна Вегецию, и если бы он писал через несколько лет после этого трагического события, то, наверное, не стал бы обходить его вниманием; но если Вегеций работал над трактатом на 20–30 лет позже, то мог уже не столь болезненно относиться к произошедшему и счел неуместным напоминать о наполовину затянувшихся ранах города[210]. В подтверждение этой мысли можно привести слова Орозия, который, заканчивая свою «Историю» (ок. 417 г.), так изобразил состояние Вечного Города: «Сколь бы ни была свежа память об этом событии, все же, если бы кто увидел многочисленность римского народа и услышал его многоголосие, посчитал бы, что ничего и не случилось, как сами они и признают, если бы только о вторжении не давали знать немногочисленные следы от пожара, существующие и поныне»[211].

Нельзя также исключать вероятность того, что Вегеций не хотел говорить о захвате Рима только потому, что это неизбежно бросило бы тень на императора Гонория — дядю Валентиниана III — виновного за ситуацию, сложившуюся в Италии в начале V в.[212]

Наконец, возможно, что Вегеций не желает упоминать об ужасной трагедии, обрушившейся на римский мир, исключительно из апотропеических соображений.

Доказательство того, что Вегецию были известны события первого десятилетия V в., видят в его ремарках, касающихся Пунических войн[213]. Он будто бы проводит параллели между этим временем и событиями не столь отдаленной истории, видя в Алари-хе нового Ганнибала; поэтому упоминание о многочисленных поражений римлян, понесенных от готов, нужно считать аллюзией на кровопролитные столкновения на Балканском полуострове и в Италии в конце IV — начале V в.

Итак, что нам известно о Валентиниане III?

Валентиниан родился в 419 г. Он был сыном императора Констанция III (421 г.) и Галлы Плацидии, сестры Гонория. После смерти отца Валентиниан вместе со своей матерью и сестрой был отправлен[214] в Константинополь ко двору Феодосия II (401–450 гг.)[215]. Когда умер Гонорий (423 г.), власть на Западе захватил примицерий нотариев* Иоанн (гот по происхождению), которого поддержали полководцы Флавий Аэций и Флавий Кастин; его власть признали Италия, Галлия и Испания[216]. Однако Феодосий II отказался легитимизировать произошедший переворот, предоставил Валентиниану статус цезаря и отправил на запад свои войска. Равенна, где попытался укрепиться Иоанн, сдалась без сопротивления, а сам узурпатор был казнен.

Валентиниан смог утвердиться в качестве императора Западной Римской империи. Реальные бразды правления оказались у его матери Галлы Плацидии (до 437 г.) и Флавия Аэция, получившего пост магистра армии в Галлиях (magister militum per Gallias).

Более 20 лет Аэций успешно защищал Западную империю от варваров и в 451 г. на Каталаунских полях нанес поражение Аттиле. Валентиниан стал опасаться влияния магистра, поэтому, легко поверив слуху, что тот готовит государственный переворот, он приказал убить великого полководца (454 г.)[217]. Однако в скором времени Валентиниану пришлось расплатиться за свое преступление: Оптила — букелларий[218] Аэция — на глазах многочисленных свидетелей заколол императора на Марсовом поле (455 г.).

Первым доводом в поддержку кандидатуры Валентиниана III как наиболее вероятного адресата Вегеция может считаться юный возраст императора, получившего власть в шесть лет. Второй основан на сообщении комита Марцеллина[219], согласно которому Паннонией в течение 50 лет владели гунны, но в 427 г. римляне вернули ее себе[220]. Возврат Паннонии должен был привести к восстановлению дунайской линии пограничных укреплений, что подтверждается сообщением Вегеция о курсирующих по реке кораблях[221]. Наконец опасность, исходящая от гуннов, на которую (как считается) указывает Вегеций, также ассоциируется с периодом правления Валентиниана III[222].

В итоге выдвигается предположение, что I книга «Эпитомы» была преподнесена Валентиниану III спустя некоторое время после его восшествия на императорский престол, а три последующие — в течение следующих десяти лет[223].

Если резюмировать предложенную гипотезу, то она базируется на контаминации двух свидетельств: одно из них принадлежит Вегецию, утверждающему, что в его время Дунай патрулируется римскими сторожевыми судами, другое — сообщение комита Марцеллина, касающееся Паннонии. Но если рассмотреть имеющиеся данные о каждом из этих фактов в отдельности, то станет очевидным, что их соединение произведено искусственно и потому не может считаться убедительным.

Данные источников позволяют утверждать, что флот представлял собой важнейший элемент в структуре римской пограничной обороны балканских провинций задолго до Валентиниана III. Патрулирование Дуная было восстановлено, вероятно, вскоре после заключения мирного договора Феодосия I с готами. Поэтому, когда в 386 г. огромное войско готов-гревтунгов, к которым примкнули другие варварские племена, попыталось переправиться на римский берег на 3000 челноках, они были встречены римскими кораблями и потерпели такое поражение, что, как сообщает Зосим, река и ее берега покрылись бесчисленными трупами[224].

Однако сторонники поздней датировки «Эпитомы» полагают, что в данном случае в речном сражении приняли участие не военные суда, а специально собранные для такого случая баржи[225]. Этот довод (хотя и ничем не подтвержденный) можно было бы принять во внимание, если бы не указ Феодосия II от 412 г., адресованный магистру армии во Фракиях (magister militum per Thracias), который требует провести реорганизацию флотилий Мёзии и Скифии. Магистру предписывалось построить 90 новых и отремонтировать 10 старых кораблей для мёзий-ского участка Дуная, а для скифского — 110 и 15 соответственно. Кроме того, указ обязывает ежегодно ремонтировать старые и строить новые суда с таким расчетом, чтобы через семь лет состав флотилий полностью обновился[226].

Обратим внимание: указ обязывает провести реорганизацию флотилий Мёзии и Скифии, а не их воссоздание. Следовательно, сторожевые эскадры стояли на Дунае уже до 412 г., а значит, у нас есть основания полагать, что и в 386 г. вторжение варваров было отражено с помощью военных кораблей, а не собранных отовсюду барж.

Существование дунайских флотилий очевидным образом ставит под сомнение факт захвата Паннонии гуннами: если бы последние утвердились на этой территории, то, поскольку Дунай перестал бы служить барьером между Империей и варварами, римским властям необходимо было бы возвести новую линию фортификационных сооружений. Без этих изменений в оборонительной системе частичное укрепление Дуная было бы напрасным, а речные эскадры совершенно бесполезны[227].

Пятидесятилетнее владычество гуннов в Паннонии предполагает, что его началом комит Марцеллин считает 378 г. и связывает с битвой при Адрианополе. Но ни одним из имеющихся источников эта информация не подтверждается. В 387 г., как отмечалось, Паннония оставалась под властью Рима. Даже если римская администрация потеряла на какое-то время контроль над ней, к концу 380-х гг. она сумела восстановить его. Ситуация на Балканах в это время стабилизировалась настолько, что Феодосий I счел возможным отправиться со своей армией на Запад, чтобы вступить в войну с Магном Максимом. Феодосий двигался сухим путем, через Ил-лирик и если бы Паннонией в это время владели гунны, то ему пришлось бы каким-либо образом решать вопрос отношений с ними. После победы над узурпатором Феодосий в течение трех лет оставался в Италии, приводя в порядок дела западной половины Империи, что опять же свидетельствует о том, что положение на Балканском полуострове не внушало ему опасений. Все эти факты позволяют сделать вывод, что, какой бы напряженной ни была ситуация в регионе, при Феодосии I римляне сохраняли над ним контроль.

В 394 г. Феодосий вновь вмешался в дела Запада, начав войну с Евгением. Чтобы достичь реки Фригид (совр. Випава в Словении, на границе с Италией), где состоялось генеральное сражение[228], ему опять необходимо было пройти через Паннонию, и опять у него не возникло никаких проблем с гуннами. Не было никаких столкновений с гуннами и после смерти Феодосия, когда Стилихон со своей армией двигался из Италии на Балканы (396 г.), и позднее, когда уже Аларих шел в противоположном направлении.

Аларих, впервые поднявший мятеж против римских властей в 395 г.[229], разорил многие балканские провинции. Говоря об этом времени, Клавдиан называет Паннонию в числе стран, пострадавших от этих действий:

А о паннонских краях, о фракийских

беспомощных градах,

О придунайских равнинах никто уже больше

не плачет:

Каждый год открыты они для ярости вражьей,

И ощущенье беды перешло в тупую привычку.

Злая судьба! В сколь малый срок великое

гибнет![230]

Никаких указаний на то, что Паннония, в отличие от других провинций, находилась в руках гуннов, у Клавдиана нет.

Враждебные действия готов потребовали от правительства очередных усилий, направленных на фортификационное строительство и укрепление пограничных районов. Однако эта деятельность была связана не с Валентинианом III, а с Феодосием II. Строительные работы, проводившиеся в 408 г., носили столь масштабный характер, что к ним потребовалось привлечь все слои населения[231]. Кодекс Феодосия свидетельствует, что работы велись на протяжении нескольких лет: указ от 408 г. был почти дословно повторен в 412 г.[232] Энергия, с какой римское правительство приступило к выполнению этой задачи, вполне соответствует словам Вегеция, что города появились словно по «божественному промыслу».

Подводя итог, можем утверждать, что до Валентиниана III оборонительная система придунайского региона была восстановлена по крайней мере дважды (при Феодосии I и Феодосии II). Что же касается Валентиниана III, то у нас нет никаких бесспорных свидетельств о предпринятом им каком-либо строительстве на Дунае[233].

И последнее. В предисловии к IV книге «Эпитомы» Вегеций в качестве примера, демонстрирующего развитие фортификационного строительства, указывает на стены Рима[234]. Подобный ход был бы совершенно неуместен после 410 года, показавшего, насколько бесполезными в реальности могут быть любые достижения подобного рода.

В конечном итоге приходится признать, что гипотеза, согласно которой адресатом Вегеция был Валентиниан III, аргументирована достаточно слабо и базируется более на умозрительных заключениях ее приверженцев, чем на прочных доказательствах[235].

Спустя всего четыре месяца после победы, одержанной над Евгением, Феодосий покинул Рим и отправился в Константинополь, однако в дороге заболел и умер в Медиолане, передав власть над западной половиной Римской империи своему сыну Гонорию, а Стилихона сделав главнокомандующим и опекуном малолетнего императора[236].

Мало кто из исследователей видит в Гонории императора, которому был посвящен трактат Вегеция. Тем не менее именно Гонорий лучше, чем кто-либо другой, соответствует всем персональным характеристикам, присутствующим в тексте «Эпитомы». Гонорий взошел на трон, когда ему было всего 11 лет[237]. До этого момента под руководством отца он с детства занимался спортивными упражнениями. Как утверждает Клавдиан, отец учил его

...побеждать, взбираясь, горы,

а равнины — бегом[238].

Очевидно, Гонорию удалось добиться определенного успеха в обращении с оружием и в том числе в стрельбе из лука, о чем, не жалея ярких красок, сообщает тот же Клавдиан:

С какой силой ты мечешь копья! Когда же ты

посылаешь гортинские стрелы,

насколько удачлив твой лук, разящий

без промаха и повинующийся отданному

приказу.

Ты знаешь, каковым образом кидонец

и с каковым искусством

армянин пускают стрелы и какова надежность

парфянского бегства[239].

Столь же большого умения (по словам Клавдиана) достиг Гонорий и в верховой езде:

Когда ты скачешь на коне и играешь в военные игры,

Кто отступает более искусно, кто направляет копье

точнее или кто лучше внезапно поворачивает вспять?

Нет, ни массагеты, ни, упражняющееся в поле, племя

фессалийское, ни сами двутелые не могут

сравняться с тобой[240]

Указания на воинские подвиги и недавно одержанные победы (которые, по словам Вегеция, могли быть к тому же описаны) не следует считать пустыми восхвалениями, принятыми при обращении к главе государства. Как это ни парадоксально, но Гонорий более других малолетних императоров имеет право именоваться «непобедимым» и «укротителем варварских племен». Клав-диан в «Панегирике на четвертое консульство Гонория августа» представляет своего протагониста победителем готов, пытавшихся в 386 г., в год его первого консульства, форсировать Дунай. Это событие произошло, когда юному полководцу было всего 3 года!

Один лишь факт, что в 394 г. Гонорий стал консулом, позволил Клавдиану сделать его соучастником победы Феодосия I в битве при Фригиде:

Победа быстрая

одержана под твоим предводительством[241]. Вы

сражались оба:

ты своим жребием, родитель же на поле битвы[242].

После смерти Феодосия I воинская слава Гонория возрастает еще больше:

Ты столько раз в течение времен

Стоял во главе, так многократно увеличил

отцовские лавры[243].

Но если прежде ты был виновником успехов

отца,

ныне ты сам будешь виновником своих.

Пришли непрерывные триумфы

с трабеей, и Победа следует за твоими

фасциями[244].

Своими подвигами Гонорий даже превосходит отца:

Ныне взирай, где б ты ни блистал, в кругу ли Австра, Великий родитель, иль леденящие тебя забрали Трионы, Взирай: исполнен жребий. Уж равен Тебе заслугами сын, и, что еще желанней, превосходит[245].

Даже не присутствуя на полях сражений, Гонорий лично осуществляет командование, отдавая приказания Стилихону[246]. Поэтому, называя императора «непобедимым», Вегеций не просто славословил, это было вполне объективное, в рамках позднеримской реальности, отражение произошедших событий[247].

Поскольку Гонорий был «виновником успехов отца», то не только военные удачи, но и деятельность Феодосия I, направленная на восстановление оборонительной системы дунайской границы, могли быть отнесены на счет его сына. В конце IV — начале V в. Гонорий неоднократно был консулом[248],

Император Гонорий. Консульский диптих Флавия Аниция Петрония Проба. Слоновая кость. Аоста, музей Кафедрального собора следовательно, строительство укреплений (когда таковое велось) могло проходить «под его предводительством», что и дало Вегецию повод отметить это обстоятельство.

Наконец, фортификационные работы, произведенные по распоряжению императора в Риме, о которых говорит Вегеций, это, несомненно, указание на реставрацию Аврелиановых стен, осуществленную в 403 г. (или 401 г.), когда все в страхе ожидали приближения Алариха. Надпись на Тибуртинских воротах (ворота Сан-Лоренцо) гласит, что сенат и народ возвели императорам Аркадию и Гонорию статуи в благодарность за то, что они «по совету Стилихона, светлейшего и сиятельного мужа», восстановили городские стены и башни, «удалив огромное количество развалин»[249].

Попытаемся прояснить вопрос, когда именно Вегеций мог преподнести Гонорию свой трактат. Вручить I книгу «Эпитомы» он имел случай и соответствующий повод уже в 389 г., когда шестилетний Гонорий прибыл в Италию, где получил, как сообщает Клавдиан, титул августа и таким образом сделался равным по своему положению брату[250]. Однако, и мы уже указывали на это, будучи подданным Валентиниана II, Вегеций не мог не упомянуть имени своего повелителя.

Второе появление Гонория в Италии произошло только в 395 г., когда он по приказу больного отца прибыл в Медиолан, чтобы получить в управление западную часть Империи[251]. Можно было бы предположить, что Вегеций именно тогда и вручил «книжицу» своему новому сюзерену. Но это означало бы, что он начал ее писать задолго до прихода Гонория к власти. Логичнее было бы считать, что I книга трактата была написана на несколько лет позднее.

Идея обратиться к императору с призывом комплектовать войска провинциальной молодежью, а не чужеземными наемниками пришла Вегецию, очевидно, не случайно.

В 398 г. в Африке было подавлено восстание Гильдона. Конфискованные правительством имения и богатства, принадлежавшие мятежнику, были столь значительными, что для управления ими была специально введена должность комита гильдонового имущества (comes Gildoniaci patrimonii)[252]. Значительная часть полученной добычи пошла на военные расходы, в частности на вербовку новых отрядов варваров. Анализ данных «Свода должностей» дает возможность сделать вывод, что на вырученные средства в 398–400 гг. были сформированы не менее 10 ауксилий, которые были размещены в Британии и Галлии. В этот период наступает апогей власти Стилихона — генералиссимуса и фактического руководителя (регента) Западной империи[253]. В 398 г. он сделался тестем Гонория, а в 399 г. на Востоке вспыхнуло восстание Гайны, поэтому константинопольское правительство было не в состоянии сопротивляться вмешательству магистра в свои дела.

В 400 г. Стилихон стал консулом и имел необходимые средства и возможности для осуществления широкой военной реформы в Галлии и Британии[254]. Магистр проводил политику активного привлечения варваров в состав римских вооруженных сил[255]. События на Востоке, где восстание готов-федератов привело к победе при константинопольском дворе антиварварских настроений, никак не отразились на его положении и не внесли никаких существенных корректив в его военную программу. Однако Вегеций со своей стороны попытался повлиять на ситуацию, придав реформе «национальный» характер. Не имея никакой возможности открыто действовать против всемогущего регента, он составил «книжицу», где доказывал, что император получил бы больше пользы, если бы предпочел своих чужеземцам.

Для этого Вегеций использует несколько аргументов. Первым делом он демонстрирует, что самой природой так заведено, что люди, наиболее пригодные к военной службе, живут в римских провинциях. Далее, Вегеций убеждает своего читателя не уделять слишком большого внимания росту рекрутов. «Пусть же юноша, которому предстоит отдаться делу Марса, — наставляет он, — будет с живыми глазами, прямой спиной, широкой грудью, мускулистыми плечами, крепкими руками, длинными пальцами, умеренным животом; задние части у него должны быть более худые, икры и ноги не чрезмерно толсты от мяса, но подобраны в крепкие узлы мышц. Если ты увидишь все эти признаки в новобранце — не гонись чрезмерно за ростом: больше пользы в сильных воинах, чем в высоких»[256]. Это описание должно было показать императору, что варвары (германцы), которым традиционно приписывался большой рост[257], не имеют никаких преимуществ перед крепкими подвижными римлянами.

Наконец, последним доводом Вегеция становится финансовый вопрос: «Известно ведь, — пишет он, завершая «книжицу», — что дешевле научить владеть оружием своих, чем нанять чужих бойцов за деньги». Мы определенно можем утверждать, что первая книга «Эпитомы» не могла быть написана позднее 404 г., поскольку в ней Вегеций недвусмысленно дает нам понять, что в его время еще проводились гладиаторские бои[258]. В 404 г. подобные зрелища указом Гонория были запрещены.

Как уже отмечалось, между написанием I книги и трех последующих прошло какое-то время, однако вторая часть трактата определенно была написана до захвата Рима Аларихом. Упоминание в IV книге о стенах, восстановленных по приказу Гонория, заставляет нас предположить, что она была закончена после 403 г. Возможно, это произошло в 404 г. В это время Гонорий был еще достаточно молод[259], чтобы увлекаться военно-спортивными занятиями, и в то же время мог проявить интерес к советам и наставлениям, собранным Вегецием. С другой стороны, был подходящий повод: в Риме в течение нескольких месяцев проходили торжества по случаю победы над готами (отсюда и упоминание о недавних подвигах императора). Впрочем, есть большая вероятность того, что «Эпитома» была закончена еще на несколько лет позже. Здесь стоит обратить внимание на тот факт, что Гонорий сам обратился к Вегецию, призывая его продолжить свои изыскания. Следовательно, для этого была какая-то веская причина.

Существует точка зрения, что любая критика германцев в армии и в правительстве могла вестись только тайно до тех пор, пока бразды правления государства находились в руках Стилихона[260]. Вместе с тем, в западноримском обществе были распространены антиварварские настроения. И даже если они были скрытыми, они были достаточно сильными для того, чтобы вынудить Клавдиана делать частые ремарки, оправдывающие использование военных сил варваров Стили-хоном[261].

Негативное отношение к варварам проецировалось и на самого магистра[262]. Но успешная внешняя политика делала бесполезными любые обвинения в его адрес. Прочность положения Стилихона подкреплялась прежде всего крупными военными победами: в 402 г. он нанес поражение Алариху под Поленцией[263]; в следующем году готы были снова разбиты, на этот раз под Вероной[264]; в 406 г. Стилихону удалось полностью уничтожить разноплеменную орду под предводительством гота Радагайса[265].

Однако Стилихон ошибочно сконцентрировал внимание на соперничестве с Константинополем за балканские территории. После победы над Радагайсом магистр начал готовиться к борьбе за Восточный Иллирик, рассчитывая присоединить его к Западному, находившемуся под юрисдикцией Равенны[266]. С этой целью он увел с Рейна основные силы галльской армии и разместил их в Тицине. Этот шаг имел для Империи самые печальные последствия. Воспользовавшись уходом римских войск, 31 декабря 406 г. вандалы совместно с аланами и свевами перешли по льду Рейн и неудержимым потоком хлынули в Галлию. Стилихону пришлось отложить намеченный совместно с Аларихом поход на восток. Когда же предводитель готов потребовал денег, которые ему были обещаны за поддержку, то Стилихон принудил сенат выплатить готам 4000 фунтов золота[267]. Заключенный договор стал роковым в карьере магистра.

События в Галлии спровоцировали восстание армии в Британии. Провозглашенный императором Константин III (407 г.) переправился на континент, где к нему присоединились местные воинские формирования, в том числе и отряды Гонориаков[268]. Константину удалось нанести ряд поражений варварам, вновь укрепить рейнскую границу и отразить посланного Стилихоном из Италии магистра Сара[269].

Утвердившись в Галлии, Константин отправил Гонориаков со своим сыном на завоевание Испании[270]. В Испании в это время не было сосредоточено никакой значительной воинской группировки. В распоряжении местных властей были лишь немногочисленные «лузитанские отряды». Основной силой, защищавшей страну, стали рабы и колоны, вооруженные двоюродными братьями Гонория Дидимом и Веренианом[271]. Войска узурпатора рассеяли эти формирования, а возглавлявшие их братья оказались в плену. Захватив весь Пиренейский полуостров, Константин III поставил магистра Геронтия командовать Гонориаками и доверил ему оборону горных проходов, отделяющих Галлию от Испании[272].

Крупные неудачи, постигшие западное правительство в борьбе с варварами, и позорный договор с Аларихом способствовали открытому проявлению антигерманских настроений в римском обществе и подготовили почву для быстрого падения Стилихона.

1 мая 408 г. скончался император Аркадий, оставив наследником малолетнего Феодосия II. Гонорий хотел лично поехать в Константинополь, чтобы уладить восточные дела, но Стилихон настоял на том, чтобы он остался в Италии, которой мог угрожать узурпатор Константин. В действительности Стилихон рассчитывал сам отправиться в Константинополь, возможно, надеясь осуществить свою мечту и распространить собственное влияние на Восточную империю[273]. Но магистр вынужден был отказаться от амбициозных планов, поскольку еще до того, как он двинулся в путь, активизировались «антигерманисты»[274], искавшие повод для его свержения. Против него выступил Олимпий[275], убеждавший Гонория, что Стилихон едет на Восток лишь затем, чтобы устранить Феодосия и возвести на трон своего сына Евхерия[276].

Против Стилихона было выдвинуто обвинение в том, что он использует богатства Римской империи для подстрекательства варваров к нападению на нее[277]. Магистр пытался опереться на помощь своих варварских войск, с которыми он прибыл в Равенну. Отсюда он разослал письма во все города Италии, где находились семьи его варваров, с распоряжением никому не открывать ворота[278]. Сам он рассчитывал включить варваров непосредственно в подразделения римской армии, чтобы тем самым обеспечить себе ее поддержку[279]. Гонорий, посчитав эти действия предательством, отдал приказ об аресте и казни Стилихона. Последний ничего не предпринял для своего спасения и укрылся в одном из храмов Равенны. Его обманом заставили выйти из убежища, и 22 августа 408 г. магистр был предан смерти[280].

Все размещенные в римских городах жены и дети варваров, служивших Стилихону, были уничтожены по условному сигналу. Узнав об этом, более 30 000 варваров перешли к Алариху, чтобы сражаться против Рима[281].

Итак, к концу августа 408 г. Гонорий, несомненно, ощутил себя подлинным главой всего Римского мира: после смерти брата он стал старшим августом, а казнь Стилихона сделала его совершенно самостоятельным в принятии решений, определявших направления как внешней, так и внутренней политики Западной империи. Теперь император мог открыто продемонстрировать масштаб своих дарований и вывести государство из глубочайшего кризиса, в котором оно оказалось.

Самым острым для Гонория в этот момент был вопрос о воссоздании армии. Победа «патриотической партии», приведшая к устранению Стилихона, не только лишила Равенну значительной части имевшихся в ее распоряжении вооруженных сил, она еще и создала такие условия, при которых система комплектования войск, доминировавшая в последние десятилетия, казалась совершенно неуместной. Под влиянием этих чувств (возможно, вспомнив о «книжице») Гонорий решает провести масштабную реформу и возродить древнюю военную организацию. Тогда он призывает Вегеция и дает ему поручение продолжить свой труд и сделать подробное описание всего, что касалось римской армии, всерьез полагая применить эти сведения на практике.

Допустимо будет предположить, что трактат был окончен в 409 г. В этот год Гонорий в восьмой раз стал консулом[282], а в Иллирике активно продолжалось строительство оборонительных сооружений, которыми он «руководил» не только в соответствии со своим консульским достоинством, но и потому, что нес ответственность за это предприятие как старший август. Вполне возможно, что реформаторский пыл императора угас далеко не сразу. Не следует забывать, что в правление Гонория в Равенне[283] был создан «Свод должностей» — документ не менее уникальный, чем «Эпитома» и, вероятно, столь же бесполезный с практической точки зрения[284].

В той форме, в которой этот памятник дошел до нас, он делится на 2 части: восточную (pars orientis) и западную (pars occidentis); первая показывает военно-административное устройство Восточной Римской империи, вторая — Западной. В каждой части изначально было 45 глав. Обе части документа имеют концептуально аналогичную структуру содержания. Каждая глава предваряется цветной миниатюрой, на которой изображаются знаки достоинства отдельных магистратов или эмблемы воинских отрядов.

Хотя «Свод» представляет собой унитарный документ, в нем де-юре признается разделение единого прежде государства пополам. Гипотетически он мог быть составлен по указанию лица, желавшего проинспектировать всю Римскую империю, признавая при этом существование ее фактически независимых друг от друга частей. Но для того, чтобы восточные документы оказались в Равенне, между обеими Империями должны были существовать дружественные отношения и согласие на взаимный обмен информацией, предоставляемой правительствами. Когда была возможна подобная декларация политического единства? Если мы учтем, что на протяжении всего того времени, пока внешней политикой Западной империи руководил Стилихон, отношения между дворами были в лучшем случае напряженными, то станет очевидным, что потепление могло произойти только после его устранения. К тому же сам факт, что pars orientis была отправлена западному правительству, мало согласуется с первенством Аркадия — старшего августа. Однако это стало возможным после 408 г., когда малолетний Феодосий II получил в качестве опекуна своего дядю Гонория.

Богатство иллюстративного материала и тщательность его проработки указывают, что изначально «Свод» готовился для высокопоставленного лица, которым вполне мог быть сам император. Возникает вопрос: для чего вдруг Гонорию понадобился подобный документ? Определенного ответа на него, к сожалению, мы не получим. Можно лишь допустить, что, продолжая размышлять о великих реформах, молодой император желал получить зримое подтверждение тесного союза, наконец-то установившегося между обеими половинами Римского мира, и свидетельство его административного единства и военной мощи[285].

.......................

Феодосий I.

Изображение на серебряном блюде (миссории).

Мадрид, Королевская академия истории

Статуя Валентиниана II.

Стамбул, Археологический музей

Административное деление диоцеза Западный

Иллирик (конец IV — начало V в.)

1 — Паннония Вторая; 2 — Савия; 3 — Далмации;

4 — Валерия; 5 — Паннония Первая;

6 — Норик Прибрежный; 7 — Норик Средиземный

Административное деление балканских диоцезов, входивших в состав Восточной Римской империи (конец IV — начало V в.)

Диоцез ФРАКИЯ: 1 — Европа; 2 — Фракия; 3 — Гемимонт; 4 — Родопа; 5 — Мёзия Вторая; 6 — Скифия.

Диоцез ДАКИЯ: 1 — Дакия Внутренняя; 2 — Дакия Прибрежная; 3 — Мёзия Первая; 4 — Дардания; 5 — Превалитана и часть Македонии Целебной.

Диоцез МАКЕДОНИЯ: 1 — Ахайя; 2 — Македония; 3 — Крит; 4 — Фессалия; 5 — Эпир Старый; 6 — Эпир Новый и Македония Целебная

Валентиниан III. Аверс золотого солида

Гонорий. Аверс золотого солида

Скульптурный портрет Гонория.

Рим, Капитолийские музеи

Император Гонорий. Консульский диптих Флавия Аниция Петрония Проба. Слоновая кость. Аоста, музей Кафедрального собора

Предположительное изображение Флавия Стилихона с женой Сереной и сыном Евхарием (ок. 395). Диптих из слоновой кости. Собор в Монце

Эмблемы западноримских воинских подразделений.

Миниатюра «Свода должностей» (ND, Oc. V, 44–63).

Прорисовка К. В. Яшкова