Будильник зазвонил ровно в семь, и я, не дожидаясь второго звонка, сел на кровати, прогоняя остатки сна, который был тревожным и неглубоким, полным обрывков лиц, голосов и неясных, пугающих образов, растворяющихся при пробуждении.

Я оделся быстро, на ходу застёгивая рубашку, и спустился вниз.

В столовой уже сидели Арина и Лиля. Арина листала какой-то журнал, который выписывала из столицы, и что-то комментировала, тыкая пальцем в яркие картинки. Лиля пила чай, глядя в окно.

— Доброе утро, — сказал я, садясь на своё место.

— Доброе, — ответила Арина, не отрываясь от журнала, но я заметил, как её пальцы чуть заметно замерли на странице. — Ты сегодня какой-то задумчивый. Не выспался?

— Выспался, — ответил я, берясь за чашку с чаем, который Василий поставил передо мной ещё до того, как я успел попросить. — Думаю о столице.

— Ещё две недели, — Арина отложила журнал и посмотрела на меня внимательно, изучающе, будто пыталась прочитать что-то на моём лице. — Успеешь надуматься.

— Не в этом дело.

— А в чём? — спросила она, и в её голосе прозвучало любопытство.

Я не ответил. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что сам ещё не до конца понимал, что именно меня тревожит. Письмо Каракуртова лежало в кармане куртки, нераспечатанное, и я ждал момента, когда можно будет прочитать его наедине, без лишних глаз и ушей. Арина, заметив моё молчание, хотела спросить ещё, но в этот момент в столовую зашёл Леонид.

Он был в своей обычной форме, с сумкой через плечо, и выглядел сосредоточенным, даже суровым — брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая морщина. Похоже, он уже успел прочитать новости из столицы, которые прислал ему отец, и теперь обдумывал их, прокручивая в голове возможные варианты развития событий.

— Доброе утро, — сказал он, садясь на свободный стул, который стоял между Ариной и Лилей. — Игорь сказал, что будет на арене после обеда. У нас сегодня тренировка.

— Я помню, — кивнул я, отхлёбывая чай.

— Вы слышали новость? — Леонид понизил голос, хотя в столовой кроме нас никого не было, и это движение, почти заговорщицкое, заставило Арину поднять бровь. — Говорят, в столицу приезжает комиссия из Европы. Будут смотреть на турнир, отбирать лучших для международных соревнований.

— Откуда ты знаешь? — спросила Арина, и в её голосе прозвучало сомнение, смешанное с любопытством.

— Отец написал, — ответил Леонид, доставая из кармана мобилет и показывая нам экран, на котором было видно длинное, подробное сообщение от графа Аурелиева. — У него есть знакомые в министерстве. Говорит, что это большая честь, но и большая ответственность. Если мы покажем себя, то сможем поехать на гранд-финал, в этом году он проходит там.

— Сначала нужно выиграть турнир, — сказал я, возвращая ему мобилет, хотя в душе понимал, что Леонид прав — это действительно был шанс, которого у нашей команды могло больше не быть. — А потом уже думать о Европе.

Леонид кивнул, убирая мобилет в карман, но по его глазам было видно, что он уже прокручивает в голове возможные варианты, соперников, тактики, просчитывает каждый шаг, каждое движение. Он был из тех, кто не упускал возможностей.

Василий подал завтрак, и мы ели молча, каждый думая о своём. Арина о предстоящем уроке магии огня, Лиля о том, как не ошибиться перед строгим преподавателем, Леонид о предстоящей тренировке, я о письме Каракуртова, которое лежало в кармане куртки и ждало своего часа.

Первая пара была историей магии. Преподаватель, сухой старик с монотонным голосом, который, казалось, мог усыпить даже самого бодрого студента, рассказывал о реформах Кречетова-Третьего, о том, как император объединил разрозненные магические школы в единую систему, создав академии по всей России. Я слушал вполуха, его голос, ровный и скрипучий, словно несмазанная дверь, навевал тоску, и я с трудом удерживал глаза открытыми. Мои мысли были далеко — в столице, куда мы должны были ехать через две недели.

Именно в этот момент, когда я уже почти погрузился в тягучую, вязкую дремоту, я заметил, что кто-то на меня смотрит.

Парень сидел на третьем ряду, у окна. Я никогда раньше не видел его — бледное, ничем не примечательное лицо, тёмные волосы, серые глаза, которые смотрели на меня с холодным, профессиональным интересом, совсем не похожим на любопытство новичка или случайного прохожего. Он не отводил взгляда, когда я посмотрел на него, только чуть приподнял бровь, будто проверял, заметил ли я его наблюдение, а потом отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает серое, пасмурное небо за стеклом.

Я запомнил его лицо. И решил, что обязательно выясню, кто он и почему смотрит на меня так, будто оценивает, изучает, раскладывает по полочкам.

После пары я попытался найти парня. Я прошёл по коридору, заглянул в аудитории, где уже собирались студенты на следующую лекцию, спросил у нескольких знакомых, не знают ли они его. Но никто не знал этого человека, никто не видел его раньше. Будто он появился из ниоткуда, провёл лекцию в моём поле зрения и растворился в воздухе, не оставив следов.

— Ты кого-то ищешь? — спросил меня Дятлов, который как раз выходил из соседней аудитории с кипой книг под мышкой. Княжич выглядел, как всегда, безупречно — строгий костюм, идеально завязанный галстук, ни одного лишнего движения.

— Да так, — ответил я, не желая вдаваться в подробности. — Показалось.

— Ну-ну, — Дятлов усмехнулся, но спорить не стал. Только посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто знал что-то, чего не знал я.

В обеденной столовой было шумно и тесно. Студенты обсуждали прошедшие лекции, строили планы на вечер, кто-то спорил о политике, кто-то жаловался на преподавателей. Я взял поднос с едой и огляделся, ища свободное место, и заметил Юрия, который сидел в углу, за маленьким столиком, и пил кофе.

— Можно? — спросил я, подходя к нему.

— Садись, — ответил он, кивком указывая на стул напротив.

Я опустился на стул и положил поднос на стол. Юрий отставил чашку и посмотрел на меня поверх очков, которые он надевал только когда читал или хотел казаться строже.

— Ты сегодня какой-то хмурый, — заметил он. — Что случилось?

— Не знаю, — ответил я, отодвигая тарелку с едой, к которой не притронулся. — Может, показалось.

— Что показалось?

Я помолчал, собираясь с мыслями, потом рассказал о странном студенте. О том, как он смотрел на меня, как исчез после лекции, как никто из знакомых не смог его опознать. Юрий слушал внимательно, не перебивая, и только когда я закончил, он отодвинул чашку и посмотрел на меня.

— Ты уверен, что не ошибся?

— В том, что он на меня смотрел? — переспросил я. — Уверен.

— А в том, что он не из академии?

— Я ни разу его не видел, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение от того, что меня не понимают. — А я почти всех знаю в лицо.

Юрий задумался, постукивая пальцами по столу. Этот жест, старый, привычный, говорил о том, что он просчитывает варианты, ищет объяснение, которого у него пока не было.

— Может, новый студент, — предположил он наконец. — Переводной. Такое бывает.

— Может, — согласился я, хотя сам в это не верил. Слишком странным был взгляд парня — не любопытным, не оценивающим, а именно изучающим, будто он запоминал меня, сканировал, раскладывал по полочкам, чтобы потом передать информацию кому-то, кто ждал её с нетерпением.

— Ладно, — сказал Юрий, поднимаясь. — Я посмотрю, кто к нам поступал за последнее время. Если это переводной, у меня есть доступ к спискам.

— Спасибо, — ответил я, чувствуя, как внутри становится легче.

— Не за что, — он усмехнулся. — Ты мой ученик, я хочу, чтобы ты был в безопасности.

Мы помолчали. Юрий допил кофе, поставил чашку на блюдце и посмотрел на меня.

— А ты слышал новость? — спросил он.

— Какую? — переспросил я, хотя уже догадывался, о чём пойдёт речь.

— Комиссия из Европы приезжает. Будут смотреть турнир. Если хорошо себя покажете, можете поехать за границу.

— Леонид говорил, — кивнул я.

— Это большая честь, — Юрий посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом. — Но и большая ответственность. В Европе свои порядки, свои правила. И свои сильные маги.

— Мы справимся, — сказал я, чувствуя, как в груди поднимается знакомая, холодная уверенность.

— Я не сомневаюсь, — он усмехнулся. — Но будь осторожен. Не все в столице будут рады нашему успеху.

— Кого вы имеете в виду? — спросил я, но в этот момент зазвенел звонок, оповещая о конце перерыва.

— Вечером зайди ко мне, — сказал Юрий, поднимаясь и поправляя пиджак. — Есть разговор.

— О чём? — спросил я, но он уже ушёл, оставив меня сидеть за столиком с остывшей едой, которую я так и не попробовал.

После обеда я пошёл на малую арену. Леонид и Игорь уже были там — Леонид разминался у стены, делая выпады и круговые движения руками, разогревая мышцы перед тренировкой, а Игорь стоял в центре, скрестив руки на груди, и смотрел на выход, будто ждал кого-то.

— Добрый день, — сказал я, подходя к ним.

— Добрый, — ответил Леонид, прекращая разминку и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Игорь молча кивнул, и в его глазах, обычно таких спокойных и равнодушных, я заметил тот же холодный, оценивающий взгляд, что и у странного студента — будто он тоже изучал меня, но не как врага, а как союзника, чьи силы нужно было проверить.

Мы начали тренировку. Леонид был в хорошей форме — его удары стали точнее, быстрее, он реже раскрывался и лучше чувствовал дистанцию, но иногда он всё ещё срывался, слишком резко атаковал, забывал о защите, и я каждый раз поправлял его, показывал, где он ошибается, где оставляет брешь, которую опытный противник мог бы использовать.

— Держи спину, — сказал я, когда он в очередной раз прогнулся, пропуская мой выпад. — Не прогибайся, это не борьба.

— Понял, — ответил он, выпрямляясь, и я заметил, как его лицо покрылось красными пятнами от напряжения и досады.

Игорь работал молча, без лишних движений.

— Хорошо, — сказал я, когда мы закончили. — Прогресс есть.

— Я стараюсь, — ответил Леонид, отходя к стене и прислоняясь к холодному камню спиной. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, но глаза горели.

— Вижу.

Игорь отошёл к противоположной стене и прислонился плечом к камню, глядя на меня.

— Ты сегодня какой-то напряжённый, — сказал он, и его голос, тихий и ровный, прозвучал в пустом зале отчётливо, будто он не спрашивал, а утверждал.

— Есть немного, — признался я.

— Из-за того студента?

Я удивился. Я не говорил Игорю о нём, не упоминал при нём этого человека, не обсуждал его ни с кем из команды.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, и в моём голосе, помимо удивления, прозвучала осторожность.

— Видел его, — ответил Игорь, и его лицо не изменилось, ни один мускул не дрогнул. — Вчера вечером. Он ходил вокруг вашего домика. Долго стоял, смотрел на окна. Потом ушёл.

— Почему ты мне не сказал?

— Не был уверен, что он следит именно за вами, — Игорь пожал плечами, и этот жест, обычно такой спокойный, сейчас выглядел неуверенным, почти виноватым. — Может, просто заблудился.

— Ты сам в это веришь? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду. — Но не хотел паниковать раньше времени.

Леонид, слышавший наш разговор, подошёл ближе, и его лицо, обычно такое спокойное, стало серьёзным.

— О ком вы говорите? — спросил он.

— О парне, которого я видел на лекции, — ответил я. — И который, по словам Игоря, вчера ходил вокруг нашего домика.

— Может, это просто совпадение? — предположил Леонид, и в его голосе прозвучала надежда — не на то, что он прав, а на то, что всё обойдётся.

— Может, — сказал я, хотя сам не верил в совпадения. В моём опыте они случались редко, и почти всегда за ними стояло что-то или кто-то, кому было выгодно, чтобы они выглядели случайными. — Но нужно быть внимательнее.

Мы разошлись. Леонид ушёл на следующую пару, Игорь сказал, что хочет ещё немного потренироваться, и я оставил его на арене, а сам отправился в домик.

Василий уже накрывал на стол, когда я вошёл. Запах жареного мяса смешивался с ароматом травяного чая, который старый слуга заваривал по особому рецепту, и этот запах заставил меня на секунду забыть о тревогах и подозрениях. Я сел на своё место, и Василий тут же поставил передо мной тарелку с супом.

— Арина Алексеевна и Лилия Сергеевна сказали, что задержатся, — сообщил он, поправляя салфетку. — У них сегодня дополнительные занятия по магии. Преподаватель сказал, что нужно отработать технику, иначе на экзамене будут проблемы.

— Хорошо, — ответил я, берясь за ложку.

Я ел медленно, без аппетита, механически отправляя еду в рот, и Василий, заметив это, забеспокоился. Он замер у стола, сложив руки на огромном животе, и долго смотрел на меня, будто ждал, что я скажу что-то, что объяснит моё состояние.

— Вы не голодны, ваше благородие? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучала та особая, почти материнская забота, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что со мной что-то не так.

— Голоден, — ответил я, отодвигая тарелку. — Просто задумался.

— О чём, если не секрет? — спросил он, и я заметил, как его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрогнули.

— О столице, — недоговорил я. — О поездке, о турнире.

Василий кивнул, но по его глазам было видно, что он не поверил. Он вздохнул, убрал тарелку и пошёл на кухню, оставив меня одного в столовой.

После ужина я поднялся к себе и закрыл дверь. Достал из кармана конверт, который прислал Каракуртов, и долго смотрел на него, переворачивая в руках. Бумага была старой, пожелтевшей, с выцветшими чернильными пометками на обратной стороне.

Я разорвал нитку и вскрыл конверт.

Внутри лежало письмо деда и несколько фотографий. Письмо было написано от руки, торопливым, нервным почерком, с пропущенными буквами и исправлениями на полях, будто человек, который его писал, торопился, боялся, что не успеет, что слова, которые он хотел передать, умрут вместе с ним. Я читал его медленно, вчитываясь в каждое слово, и передо мной постепенно складывалась картина, которая пугала своей масштабностью.

Дед Андрея, которого он никогда не знал, который умер, когда барон был ещё ребёнком, вёл собственное расследование гильдии «Чёрный ворон». Он знал, кто стоит за гильдией, кто прикрывает её в высших кругах столицы, кто получает от неё деньги и защищает от правосудия. Он пытался передать эти сведения начальству, но его не услышали. А потом он погиб. Несчастный случай на охоте, как было записано в официальных бумагах. Но многие сомневались, что это был несчастный случай.

Я отложил письмо и взял фотографии.

На них были изображены люди. Разные — мужчины и женщины, молодые и старые, в дорогих костюмах и простой одежде, с уверенными и испуганными лицами. Кто-то смотрел в камеру открыто, с вызовом, кто-то отворачивался, будто не хотел, чтобы его снимали, кто-то улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Я вглядывался в каждое лицо, пытаясь запомнить их, и вдруг замер.

Одно лицо я узнал.

Человек на фотографии был невысоким, плотным, с короткой стрижкой и внимательными, цепкими глазами, которые, казалось, видели всё, что происходит вокруг, и запоминали каждую деталь. Я видел его в академии. Он приезжал с проверкой после истории с Кузнечиковым, работал вместе с Львовичем, помогал допрашивать свидетелей. Львович представлял его как своего доверенного помощника из столицы, человека, которому можно доверять.

Я перевернул фотографию. На обратной стороне была надпись, сделанная рукой деда, торопливая, почти неразборчивая: «Слепец, он же Куницын. Работает на гильдию. Осторожно, опасен».

Внутри всё похолодело.

Я отложил фотографии, достал мобилет и набрал номер Каракуртова. Гудки были длинными, тяжёлыми, и в тишине комнаты они казались особенно громкими, будто кто-то отбивал ритм на барабане.

— Каракуртов слушает, — раздался в трубке голос, низкий, хриплый, с кавказским акцентом, который я запомнил ещё с прошлого раза.

— Это Росомахин, — сказал я, чувствуя, как внутри холодеет. — Я получил вашу посылку.

— И? — спросил он, и в его голосе не было нетерпения, только спокойное ожидание.

— На одной из фотографий человек, которого я знаю, — ответил я. — Он работает со Львовичем. Слепец.

В трубке повисла тишина. Я слышал дыхание Каракуртова — ровное, спокойное, но я знал, что он думает, просчитывает варианты, ищет объяснение, которого у него, возможно, не было.

— Слепец — опасный человек, барон, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на предупреждение. — Он не просто работает на гильдию. Он один из них. И если он в академии, значит, вы ему нужны.

— Зачем? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Не знаю, — ответил Каракуртов. — Но будьте осторожны.

Связь прервалась. Я убрал мобилет в карман и долго смотрел на фотографию, на это лицо, которое теперь казалось мне чужим и опасным.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал я, убирая фотографии в конверт и пряча его в ящик стола.

На пороге стоял Игорь. Он был в своей обычной тёмной куртке, без багажа. Дыхание ровное, лицо спокойное, только волосы чуть влажные от пота — видно, только что с тренировки.

— Не спится? — спросил он, и вопрос прозвучал так, будто он уже знал ответ.

— Не спится, — ответил я, кивком приглашая его войти. — Проходи.

Он зашёл, закрыл за собой дверь, и сел на стул у окна, положив руки на колени. Некоторое время мы молчали, и в этой тишине, густой и плотной, я слышал, как бьётся моё сердце.

— Ты с кем-то говорил, — сказал он. — Я слышал.

Я не стал спрашивать, как он услышал — у эргов слух был острее, чем у людей, и он мог различить голос в соседней комнате, даже если говорили шёпотом.

— С Каракуртовым, — ответил я, не видя смысла скрывать. — Он прислал кое-какие документы. Фотографии. На одной из них человек, который работает со Львовичем. Он следит за нами.

Игорь взял фотографию, которую я достал из конверта, и долго смотрел на неё, вглядываясь в лицо человека, которого мы должны были опасаться. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как его пальцы, державшие фотографию, чуть заметно дрогнули.

— Я видел его, — сказал он, возвращая фотографию. — Вчера. Он ходил вокруг вашего домика. Я думал, он проверяет охрану.

— Он проверял нас, — ответил я, пряча фотографию обратно в конверт. — И теперь я знаю, на кого он работает.

— На кого? — спросил Игорь, и в его голосе прозвучало холодное, тяжёлое напряжение.

— На гильдию «Чёрный ворон».

Игорь молчал. Тишина в комнате стала ещё плотнее, ещё тяжелее, будто сам воздух сгустился и давил на плечи. Наконец он поднял на меня глаза.

— Я хочу помочь, — сказал он, и это было не предложение, а решение.

— Ты и так помогаешь, — ответил я.

Игорь кивнул.

В коридоре послышались шаги. Кто-то шёл к моей комнате, тяжёлый, уверенный, не похожий на шаги постояльцев академии. Игорь прижал палец к губам, прислушиваясь, и я замер, выпуская когти.

Три коротких, сухих удара в дверь.

Игорь открыл.

На пороге стоял Василий. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, в руке он держал мобилет, и его пальцы, обычно такие спокойные, заметно дрожали.

— Вам звонят, ваше благородие, — сказал он, протягивая мне трубку. — Говорят, срочно.

Я взял мобилет.

— Слушаю.

— Андрей, — голос Львовича был ровным, почти безразличным, но я чувствовал, что он чем-то встревожен. В его интонациях, в паузах между словами читалось напряжение, которого раньше не было. — У меня есть информация. О гильдии. Встретимся завтра. В моём кабинете. В десять утра.

Я почувствовал, как внутри холодеет. Львович, которому я доверял, которого считал союзником, звонил мне и назначал встречу в своём кабинете. Но его помощник, его доверенный помощник, работал на гильдию. И я не знал, знал ли об этом сам Львович или был такой же жертвой, как и мы.

— Хорошо, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Буду.

Связь прервалась.

Я убрал мобилет в карман и посмотрел на Игоря. Он стоял у двери, и его лицо было непроницаемым, но я знал, что он всё слышал.

— Завтра в десять, — сказал я. — У Львовича в кабинете.

— Я пойду с тобой, — ответил Игорь, и это прозвучало как свершившийся факт.

— Нет, — покачал я головой. — Он сказал, что хочет говорить со мной. Если я приду с кем-то, он может закрыться.

— Тогда я буду рядом, — сказал Игорь. — Снаружи.

Я хотел возразить, но понял, что это единственный разумный вариант. Один внутри, другой снаружи. Если что-то пойдёт не так, Игорь сможет вмешаться. Я, конечно, отличный боец и маг, но и на старуху бывает проруха.

— Хорошо, — кивнул я.

Игорь ушёл, и я остался один в комнате. Я подошёл к окну, посмотрел на тёмное небо, на котором не было ни звёзд, ни луны, и на редкие фонари, которые разгоняли тьму тусклым, жёлтым светом. Ветер, влажный и прохладный, гулял по пустому парку, и где-то вдалеке ухал филин.

Я сел на кровати, отложил фотографии и долго смотрел на них, вглядываясь в лица людей, которых никогда не знал, но которые теперь стали частью моей жизни, частью той тёмной, запутанной истории, которая тянулась из прошлого и грозила уничтожить всё, что я построил. Слепец. Человек, которому Львович доверял, который приезжал в академию с проверкой, который смотрел мне в глаза и улыбался, зная, кто я, зная, что охотится на меня. Я сжал фотографию в руке, чувствуя, как под кожей шевелятся когти, готовые вырваться наружу, но заставил себя успокоиться, глубоко вдохнул и выдохнул, прогоняя холодную, тяжёлую волну.

Мобилет в кармане завибрировал. На экране — незнакомый номер. «Не ищи меня. Я сам найду тебя. Берегись своих друзей». Я перечитал его несколько раз, пытаясь понять, кто мог его прислать — Слепцов, Львович, кто-то третий, о ком я ещё не знал, но номера в моей памяти не было. Я тут же перезвонил, но абонент оказался недоступен.

Я лёг на кровать, но не закрывал глаз, смотрел в потолок, слушал, как за окном шумит ветер, как где-то в доме скрипят половицы под шагами Василия, который, наверное, проверял замки перед сном.

Завтра в десять утра встреча с Львовичем. Завтра я узнаю, на чьей он стороне.

Я проснулся затемно, ещё до того, как первые серые лучи начали пробиваться сквозь плотные шторы, и долго лежал без движения, глядя в потолок, задумавшись.

Потом встал, подошёл к окну и отодвинул штору. За стеклом было темно, только редкие фонари у главного корпуса разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом. Сегодня нужно было идти к Львовичу, и я хотел успеть до того, как начнутся утренние лекции. Хотя первую и так, и так прогулять придётся.

Я оделся быстро и спустился вниз. Василий уже хлопотал на кухне, и запах свежей выпечки, смешиваясь с ароматом заваренных трав, наполнил столовую тем уютным теплом.

— Ваше благородие, вы рано, — сказал он, выглядывая из-за двери, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с тревогой. — Я только начал завтрак готовить.

— Я не буду завтракать, Василий, — ответил я, на ходу застёгивая куртку. — Мне нужно в главный корпус. Вернусь к обеду.

Он явно хотел спросить, зачем, но я покачал головой, улыбнувшись, и он понимающе замолчал.

Я вышел на крыльцо. Влажный, холодный воздух пахнул в лицо, и я глубоко вдохнул, прогоняя остатки сна. На нулевой изнанке даже в ноябре не бывало снега, только сырость и промозглый ветер, который гулял между зданиями, заставляя ёжиться и поднимать воротники. Я вышел на лицевую сторону и сел в ближайшее такси. До места доехал минут за пятнадцать.

Кабинет Львовича находился на втором этаже, в конце длинного коридора, где пахло старой бумагой и мастикой для пола. Я поднялся по лестнице, прошёл мимо закрытых кабинетов и остановился у нужной двери. Постучал.

— Войдите, — раздался изнутри голос Львовича, ровный, спокойный, без напряжения, которое я слышал вчера по телефону.

Я открыл дверь и зашёл.

Кабинет был небольшим, с высокими окнами, выходившими на парк, и стенами, заставленными стеллажами с папками и коробками. В центре стоял массивный письменный стол, за которым сидел Львович. Он был в своём обычном костюме, при галстуке, и выглядел великолепно — свежий, бодрый, подтянутый. Но я заметил, как его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрожали, и понял, что он тоже нервничает.

— Садитесь, барон, — сказал он, кивком указывая на стул напротив.

Я сел, положил руки на колени, и несколько секунд мы сидели молча, разглядывая друг друга. В кабинете было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды, и этот звук, ровный и монотонный, действовал на нервы.

— Вы знаете, зачем я вас позвал, — сказал он наконец, и фраза прозвучала без вопросительной интонации.

— Догадываюсь, — ответил я. — Вы сказали, у вас есть информация о гильдии.

Он кивнул, достал из ящика стола папку и положил её перед собой, но не открыл.

— Информация есть. Я знаю, что мой помощник, Слепцов, работает на гильдию, — сказал он, и в его голосе не было удивления, только констатация факта. — Я знаю это уже несколько месяцев. Но у меня не было доказательств, чтобы его арестовать. А без доказательств он уйдёт, и мы никогда не сможем его достать.

— И вы ждали? — спросил я, и в голосе моём прозвенел лёд.

— Ждал, — ответил он. — Ждал, когда он ошибётся. И он ошибся.

Львович протянул мне бумаги, и я взял их, пробегая глазами по строчкам. Здесь были отчёты слежки, фотокопии каких-то документов, выписки из банковских счетов. Слепцов переводил деньги на счета гильдии, получал от них указания, передавал информацию о ходе расследования.

— Вчера он встречался с курьером, — сказал Львович. — Мы взяли курьера, и он дал показания. Слепец заказал кражу вашего паучка. Он же нанял людей, которые следили за вами в городе.

— А Кузнечиков? — спросил я. — Он тоже работал на Слепца?

— Кузнечиков был пешкой, — ответил Львович. — Слепец использовал его, потому что знал, что тот глуп и самоуверен. Он пообещал ему поддержку отца, и Кузнечиков повелся.

Я отложил бумаги и посмотрел на Львовича.

— Что теперь? — спросил я.

— Сегодня мы его берём, — ответил он. — У меня есть ордер на обыск и арест. Но я хотел предупредить вас. Слепец знает, что вы в курсе. Он будет пытаться уйти. Или увести за собой кого-то.

— Меня? — спросил я.

— Вас, — кивнул Львович. — И ваших близких.

Я встал, и стул, на котором сидел, с грохотом отодвинулся назад.

— Когда? — спросил я.

— Сегодня вечером, — ответил Львович. — Мы возьмём его в его квартире, когда он вернётся с работы.

— Я буду там, — сказал я.

— Нет, — покачал головой Львович. — Это полицейская операция. Вы не можете в ней участвовать.

— Я не буду участвовать, — ответил я. — Я просто буду рядом.

Львович хотел возразить, но я поднял руку, и он замолчал.

— Это моя война, — сказал я. — И я хочу видеть, как она заканчивается.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Но вы будете делать то, что я скажу. И ни шагу без моего приказа.

— Договорились, — ответил я.

Я вышел из кабинета и направился к выходу. В коридоре было пусто и тихо, только мои шаги гулко отдавались от каменных стен.

Вечером, когда солнце уже село и на нулевой изнанке зажглись первые звёзды, я стоял у подъезда дома, где жил Слепец, и смотрел на окна его квартиры. Там горел свет, и я знал, что он там, ждёт, когда наступит время, ждёт, когда можно будет уйти. Рядом со мной, в тени деревьев, прятались люди Львовича — в штатском, с арбалетами и магическими амулетами.

Игорь стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и его лицо было непроницаемым, но я знал, что он готов к бою.

Львович подошёл ко мне, и его шаги, осторожные и бесшумные, говорили о том, что он делал это не раз.

— Он дома, — сказал он. — Мы ждём сигнала.

— Какого сигнала? — спросил я.

— Когда он погасит свет, — ответил Львович. — Он всегда гасит свет в десять. Это его привычка.

Мы ждали. Тишина была такой плотной, что я слышал, как бьётся моё сердце, как где-то далеко лает собака, как ветер гуляет по пустым улицам.

В десять ровно свет в окне погас.

Львович поднял руку, и его люди начали движение. Я пошёл за ними, стараясь ступать бесшумно.

В подъезде пахло сыростью и кошачьей мочой. Мы поднялись на третий этаж, и Львович жестом приказал своим людям рассредоточиться. Дверь в квартиру Слепца была старой, деревянной, с облупившейся краской.

Львович достал отмычки и начал возиться с замком. Через минуту замок щёлкнул, и дверь открылась.

Мы вошли.

В прихожей было темно. Львович включил фонарик, и его луч скользнул по стенам, по полу, по старым, потрёпанным обоям. В комнате было пусто. Слепца не было.

— Он ушёл, — сказал Львович, и в его голосе прозвучала злость.

— Или не уходил, — ответил я, чувствуя, как внутри холодеет.

В этот момент из спальни донёсся шорох.

Львович поднял руку, и его люди замерли. Я выпустил когти.

— Выходи, Слепец, — сказал Львович. — Выходи, Куницын. Игра кончена.

Из спальни вышел человек. Я узнал его сразу — невысокий, плотный, с короткой стрижкой и внимательными, цепкими глазами. В его руке был арбалет, направленный на Львовича.

— Не приближайтесь, — сказал он, и в его голосе не было страха — только холодная, выверенная уверенность. — Я убью его.

— Не убьёшь, — ответил я, шагнув вперёд. — Ты не успеешь.

Он перевёл арбалет на меня, и я увидел, как его палец ложится на спусковой крючок. Но я был быстрее. Я рванул вперёд, уходя с линии выстрела, и когти моей правой руки полоснули по его запястью. Арбалет выпал, и Слепцов закричал — от боли, от ярости, от бессилия.

Львович подскочил к нему, заломил руки и надел наручники.

— Вы арестованы, — сказал он.

Слепцов смотрел на меня, и в его глазах была ненависть.

— Ты ещё пожалеешь, — прошептал он.

— Уже нет, — ответил я.

В комнату ворвались люди Львовича, и Слепцова вывели.

Я стоял посреди пустой квартиры и смотрел на следы крови, которые вели к выходу.