Стук в дверь выдернул меня из сна. Тихий, но настойчивый. За окном было ещё темно, только редкие фонари у главного корпуса роняли на асфальт жёлтые круги, и их лучи, отражаясь от мокрой после ночного дождя мостовой, создавали на потолке причудливые, мерцающие узоры. Стук повторился, громче, настойчивее, и я сел на кровати, прогоняя остатки сна. Тело было напряжено, хотя я и не понимал почему — Кубок выигран, финал позади, впереди только поездка в столицу, которая должна была состояться через две недели, и казалось бы, можно было выдохнуть, расслабиться, позволить себе хотя бы один день без забот, но что-то внутри, какой-то невидимый, древний инстинкт, подсказывал, что покой, которого я ждал, откладывается на неопределённый срок.

— Ваше благородие, — шёпот Василия за дверью был встревоженным, хотя он старался говорить спокойно, ровно, как всегда, когда хотел скрыть волнение. — Бродислав Сергеевич приехали. Говорят, дело срочное. Ждут внизу.

Я взглянул на часы, стоявшие на тумбочке. Половина шестого. Бродислав не стал бы приезжать в такой час без серьёзной причины, и эта мысль заставила меня окончательно проснуться, прогнав остатки сна, которые ещё цеплялись за веки.

— Иду, — ответил я, вставая и натягивая брюки.

Я оделся быстро, на ходу застёгивая куртку. Арина и Лиля ещё спали, я не стал их будить, только написал короткую записку и оставил на столе в гостиной. Василий, увидев меня в прихожей, уже держал в руках свёрток с бутербродами, и я взял их, не отказываясь, хотя есть совсем не хотелось — желудок скрутило от предчувствия, которое я не мог объяснить словами.

— Возвращайтесь, ваше благородие, — сказал Василий, и в его голосе прозвучало что-то, чего я не слышал раньше. Не просьба, не совет. Молитва.

— Обязательно, — ответил я и вышел на крыльцо.

Бродислав ждал в машине. Он сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и вид у него был напряжённый, как у зверя, который заслышал опасность, но ещё не понял, откуда она исходит. Под глазами залегли глубокие тени, на щеке темнела свежая царапина, но взгляд оставался ясным, цепким, профессиональным. Он кивнул мне, когда я сел рядом, и я заметил, как его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожат — не от страха, от сдерживаемого нетерпения.

— Доброе утро, брат, — сказал он.

— Доброе, — ответил я. — Что случилось?

— Информатор объявился, — он понизил голос, хотя в машине кроме нас и водителя никого не было. — Тот, из Ейска. Его нашли в подвале одного из складов, избитого, но живого. Львович держит его там, под охраной. Он отказывается говорить с кем-либо, кроме тебя.

Я задумался. Информатор, о котором говорил Львович ещё несколько дней назад, исчез, и мы думали, что его убили. Теперь он нашёлся. Живой. И хочет говорить только со мной.

— Почему со мной? — спросил я.

— Не знаю, — Бродислав пожал плечами, и этот жест, обычно такой спокойный, сейчас выглядел нервным, резким. — Говорит, что хочет убедиться, что ты не из них. Львович сказал, что это твой шанс. Если информатор заговорит, мы сможем выйти на заказчика.

— Тогда едем, — сказал я, и водитель, услышав это, завёл двигатель.

Машина тронулась, и мы выехали за ворота академии.

Дорога в Ейск заняла почти четыре часа. Обычно мы добирались быстрее, но ночной дождь создал настоящие реки воды на дороге, и водитель вёл машину медленно, осторожно, объезжая глубокие лужи, которые в темноте было трудно разглядеть. Я смотрел в окно на серое, тяжёлое небо, которое только начинало светлеть на востоке, и думал о том, что сегодняшний день может стать поворотным в расследовании, которое затянулось уже надолго.

Куда ведут следы гильдии «Чёрный ворон»? Кто заказчик, который через посредников нанял Кузнечикова, чтобы украсть паучка и убить моих людей? И почему информатор, рисковавший жизнью, чтобы связаться с нами, хочет говорить именно со мной, а не со следователем, который может гарантировать ему защиту?

Ответов не было. Только серое, холодное утро за окном и тишина в салоне, которую нарушал только мерный гул двигателя.

В Ейск мы въехали, когда солнце уже поднялось, но его лучи, пробивавшиеся сквозь плотную пелену облаков, не грели, только подсвечивали крыши домов тусклым, болезненным светом. Город просыпался — редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в воротники пальто, грузовики сновали по улицам, где-то вдалеке слышались гудки кораблей, готовившихся к отплытию.

Мы свернули в портовые кварталы. Здесь было по-другому. Узкие, кривые улочки, низкие, покосившиеся дома с облупившейся краской на дверях и ставнях, заколоченные окна, запах соли, водорослей и дизеля, который смешивался с чем-то ещё, кислым, едким, что щипало глаза. Воздух был влажным, тяжёлым, и даже сквозь закрытые окна машины чувствовалось, как здесь неуютно.

Склад, где прятали информатора, находился в конце тупика, за ржавыми воротами, которые когда-то были зелёными, а теперь покрылись слоем коричневой, шелушащейся ржавчины. Ворота охраняли двое людей Львовича. Один из них, молодой, с короткой стрижкой и квадратной челюстью, кивнул мне, пропуская внутрь. Второй, постарше, с седыми висками и усталыми глазами, молча открыл калитку.

Мы прошли во двор. Здесь было сыро и темно, бетонные плиты потрескались, из трещин пробивалась чахлая, жёлтая трава. В углу двора стояла ржавая бочка, наполовину заполненная мутной водой, и в ней плавал какой-то мусор — обрывки бумаги, пустые консервные банки.

Склад находился в глубине двора. Это было длинное, одноэтажное здание из красного кирпича, с маленькими, зарешеченными окнами и высокой, двускатной крышей, покрытой ржавым железом. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился запах рыбы, плесени и чего-то ещё, кислого, едкого.

Я вошёл внутрь, Бродислав за мной.

В помещении было темно. Единственный источник света — артефактная лампа, стоявшая на деревянном ящике в углу, — едва разгоняла полумрак. В воздухе висела густая, тяжёлая тишина, которую нарушало только моё дыхание и дыхание Бродислава.

В дальнем углу склада, на старом, продавленном диване, который когда-то был красным, а теперь стал грязно-бурым, сидел мужчина. Он был невысоким, щуплым, с седыми, давно не стриженными волосами, которые падали на лоб и закрывали глаза. Его лицо в ссадинах и синяках, левая рука забинтована, но бинты были грязными, старыми, и сквозь них проступала кровь, сухая, коричневая. Он держался спокойно, слишком спокойно для человека, которого избили и чуть не убили, и это спокойствие было неестественным, пугающим.

Рядом стоял Львович и ещё один служивый в форме, высокий, крепкий, с небольшой залысиной.

Увидев нас, покалеченный мужчина поставил кружку с водой, которую держал в здоровой руке, и выпрямился, внимательно разглядывая меня. Его глаза были маленькими, глубоко посаженными, и в них, в самой глубине, мерцал холодный, цепкий ум.

— Ты тот самый Росомахин? — спросил он, и голос его был хриплым, сорванным, будто он много кричал, или ему пережали горло. — Андрей?

— Тот самый, — ответил я, садясь на деревянный ящик напротив него.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Бродислава, который стоял у двери, скрестив руки на груди, и снова посмотрел на меня.

— Я хотел убедиться, что ты не из них, — сказал он. — Ты не похож. У тебя глаза другие.

— Рассказывай, — сказал я, не тратя времени на пустые разговоры. — Времени мало.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал рассказывать.

Говорил он медленно, с трудом подбирая слова, иногда замолкал на несколько секунд, будто вспоминал что-то, что хотел забыть. Я слушал, не перебивая, и передо мной постепенно складывалась картина, которая пугала своей масштабностью.

Он работал на гильдию пять лет. Возил товар из порта на склады, разгружал контейнеры, оформлял бумаги. Никогда не задавал вопросов. Это было главное правило — не задавать вопросов, не совать нос не в свои дела, не запоминать лиц. Он соблюдал правило, и гильдия платила ему за это неплохие деньги.

Но месяц назад всё изменилось. Он увидел, как грузили контейнеры с живыми монстрами и людьми. Он не знал, откуда их привезли, не знал, куда их отправляют. Живые люди в контейнерах оказались для него красной линией. Работорговля в России была запрещена и наказывали провинившихся очень жёстко.

— Я понял, что впутался в что-то серьёзное, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали эмоции. Не страх, нет. Усталость. — Хотел сбежать, благо накопления уже были. Но гильдия узнала.

Его схватили, избили, хотели убить. Но теперь он сбежал. Как именно — не сказал. Только покачал головой, когда я спросил, и ответил:

— Не важно. Важно то, что я жив. И я хочу, чтобы они ответили.

— Кто руководит операциями в Ейске? — спросил я.

— Ветров, — ответил он. — Это кличка. Настоящего имени никто не знает. Он появляется в городе раз в две недели, встречается с нужными людьми в ресторане «Старый маяк» на набережной. Высокий, худой, всегда в чёрном. Лысый. Лицо я запомнил.

— А заказчик? — спросил я. — Кто заказал кражу у меня?

Информатор помолчал. Его пальцы, лежавшие на колене, дрожали мелкой, нервной дрожью, и он сжал их в кулак, чтобы унять.

— Я не знаю имени, — сказал он наконец. — Но слышал разговор Ветрова с кем-то из столицы. Говорили о «большой игре» и о том, что «мальчишку нужно убрать, пока он не вырос». Я не понял тогда, о ком речь. Теперь понял.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего не замечал раньше. Сострадание. Или, может быть, предупреждение.

— Они боятся тебя, — сказал он. — Не знаю почему. Но они боятся.

— Что ещё? — спросил я.

— Ветров уехал в столицу, — ответил он. — Поездом, вечерним. «Чайка» с контейнерами ушла в Таганрог, оттуда груз перегрузят на железную дорогу. Он был на погрузке, сам всё проверял. Потом уехал на вокзал, вечерним поездом.

— Куда именно в столице?

— Не знаю, — он покачал головой. — Но у него есть там связи. Высокие связи.

Я переглянулся с Бродиславом. Он стоял, прислонившись к стене, и его лицо было непроницаемым, но я заметил, как его пальцы сжимаются и разжимаются, будто он готовится к атаке.

— Защити меня, — прошептал информатор, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Они меня найдут и убьют.

— Львович позаботится, — ответил я. — Ты будешь в безопасности.

Следователь кивнул, подтверждая мои слова.

А мужчина кивнул и откинулся на спинку дивана, закрывая глаза.

Мы вышли со склада. На улице было свежо, ветер с залива приносил запахи соли и водорослей, и я глубоко вдохнул, прогоняя из лёгких затхлый, сырой воздух подвала.

— Что думаешь? — спросил Бродислав.

— Думаю, он говорит правду, — ответил я. — По крайней мере, то, что считает правдой.

— Этого достаточно?

— Пока да.

Бродислав предложил проехать к порту, посмотреть на место, где грузили контейнеры, и я согласился.

Порт встретил нас шумом и суетой. Кричали чайки, перекликались грузчики, где-то вдалеке гудел корабль, готовясь к отплытию. В воздухе пахло солью, мазутом и мокрым деревом. Мы остановились у причала, где, по словам информатора, принимали контейнеры с артефактами.

Сейчас там было пусто. Только свежие царапины на бетоне и обрывки упаковочной ленты напоминали о том, что здесь недавно что-то грузили. Я подошёл к краю причала, посмотрел на серую, холодную воду, которая мерно колыхалась, ударяясь о сваи. Вдалеке, на рейде, стояло несколько кораблей, но какой из них «Чайка», я не знал.

— Семён должен быть здесь, — сказал Бродислав, оглядываясь. — Он всегда в первой смене.

— Кто такой Семён?

— Старый знакомый, — ответил Бродислав. — Вместе служили. Он здесь уже лет десять работает, знает всё, что происходит в порту.

Через несколько минут к нам подошёл пожилой грузчик. Он был невысоким, коренастым, с красным, обветренным лицом и руками, покрытыми мозолями, чёрными от мазута. Одет он был в старый, засаленный брезентовый плащ и резиновые сапоги, на голове — кепка, из-под которой выбивались седые, давно не стриженные волосы.

Увидев Бродислава, он улыбнулся и протянул руку.

— Бродя, сколько лет, сколько зим! — воскликнул он, и в его голосе, хриплом, прокуренном, прозвучала искренняя радость. — А я уж думал, ты забыл меня, не приедешь.

— Дела, Семён, — ответил Бродислав, пожимая его ладонь. — Ты вчера ночью не видел, какой корабль ушёл?

Грузчик задумался, почесал затылок, сдвинув кепку на лоб.

— Был один, — сказал он. — «Чайка» называется. Гружёный контейнерами с пометкой «Чёрный ворон». Ветров на погрузке был, сам всё проверял. Потом уехал на вокзал, вечерним поездом.

— Ветрова знаешь? — спросил я.

— Знаю, — Семён посмотрел на меня, и его глаза, маленькие, глубоко посаженные, стали серьёзными. — Неприятный тип. Всегда в чёрном, всегда молчит. С ним лучше не связываться.

— А куда «Чайка» направлялась?

— В Таганрог, — ответил он. — А оттуда груз повезут в столицу по железной дороге. Контейнеры возит, какие-то лекарства, говорят. Но я видел, что внутри. Не похоже на лекарства.

— Спасибо, — сказал Бродислав.

— Обращайся, — грузчик кивнул и ушёл, крикнув что-то своим.

— Заказчик в столице, — сказал я, когда мы отошли от причала.

— Похоже на то, — согласился Бродислав. — И Ветров туда же.

— Значит, и нам туда дорога.

Мы вернулись на склад, где работал Львович. Следователь стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, о чём-то размышлял. Увидев нас, он кивнул.

— Ну что? — спросил он.

— Знакомый в порту добавил информации, — сказал я. — Теперь есть зацепки для официального расследования.

— Какие?

— Ветров. Кличка, но есть описание внешности. Ресторан «Старый маяк» на набережной. Корабль «Чайка», который ушёл в Таганрог с контейнерами, помеченными гильдией, а оттуда груз пойдёт в столицу по железной дороге.

Львович достал блокнот, записал всё это, не переспрашивая, не уточняя. Его пальцы, сжимавшие ручку, были спокойными, уверенными.

— Заказчик в столице, — сказал я. — Нужно действовать быстро, пока след не остыл.

— Я подключу столичных коллег, — Львович кивнул, убирая блокнот в карман. — Но это займёт время. У гильдии «Чёрный ворон» есть покровители в высоких кабинетах. Мы не можем просто так взять и нагрянуть с обысками.

— Есть ли в столице человек, которому можно доверять? — спросил я. — Кто знает гильдию, кто сможет помочь, не поднимая шума?

Львович задумался. Он смотрел в землю, хмурился, его пальцы барабанили по бедру. Потом он достал из кармана небольшую визитку и протянул мне.

— Каракуртов, — сказал он. — Отставной следователь. Он много лет воевал с гильдией, знает её изнутри, знает людей, знает слабые места. Его подставили, и я вытащил его из тюрьмы. Он многим мне обязан. Если приедешь в столицу, он поможет.

Я взял визитку. На плотной, дорогой бумаге было напечатано: «Каракуртов Тимур Арсенович, частный детектив» и номер мобилета.

— Чем он может помочь? — спросил я.

— Связями, — ответил Львович. — Он знает тех, кто работает на гильдию, и тех, кто против неё. Он выведет тебя на нужных людей. А ещё… — он помолчал, потом добавил, понизив голос: — Он знает то, о чём не говорят вслух. Ваш дед… он был знаком с Каракуртовым. Они вместе работали по одному делу.

— По какому делу? — спросил я, хотя уже знал, что ответа не получу.

— Не здесь, — Львович покачал головой. — И не сейчас. Спросите у него сами. Если он захочет говорить.

Я спрятал визитку в карман.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — Львович усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки, только усталость. — Я тоже хочу, чтобы гильдию прижали. Они многим дорогу перешли.

Мы попрощались, и я вышел на набережную. Бродислав шёл рядом, молчал, и я знал, что он думает о том же, о чём и я. Дед. Какой дед? Андрей знал, что у этого тела был дед, но он умер, когда барон был ещё ребёнком. Что мог знать старый Каракуртов о человеке, которого уже нет в живых? И почему его имя всплывает именно сейчас, когда речь зашла о гильдии, которая охотится на меня?

Ветер с залива был холодным, солёным, он трепал волосы и заставлял ёжиться. Я подошёл к парапету, посмотрел на серую, холодную воду, которая мерно колыхалась у бетонных плит. Где-то вдалеке кричали чайки, и этот крик, резкий, надрывный, смешивался с шумом волн и редкими гудками кораблей, стоявших на рейде.

— Я поеду с тобой в столицу, — сказал Бродислав, и это прозвучало как приказ самому себе.

— Нет, — ответил я, не оборачиваясь. — В имении нужен кто-то, кто присмотрит за делами. Фабрика, деревня, охрана, изнанка — всё это без тебя рухнет.

— Андрей…

— Брат, — я повернулся к нему. — Я не один. У меня есть команда, есть Юрий, есть Светлана. Если понадобишься, я вызову тебя порталом.

Он хотел спорить, я видел это по его глазам, по тому, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Но он сдержался.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но будь осторожен.

— Всегда, — ответил я.

Мы сели в машину и выехали из Ейска.

В академию я вернулся под вечер. Солнце уже село, и на нулевой изнанке зажглись первые звёзды, редкие, бледные, едва заметные сквозь тонкую пелену облаков, которая тянулась с запада. Арина и Лиля ждали меня в гостиной, обе взволнованные, обе в домашних платьях, с растрёпанными волосами — видимо, не спали, ждали, когда я вернусь.

По новостям передавали, что в Ейске были облавы на складах, но подробностей никто не знал, и это только усиливало тревогу. Арина ходила по комнате, заламывая руки, и то и дело поглядывала в окно, будто надеялась увидеть мою машину раньше, чем она подъедет к воротам. Лиля сидела в кресле, прижимая к груди подушку, и молчала, только её глаза, большие, тёмные, следили за каждым движением Арины.

— Что случилось? — спросила Арина, когда я вошёл.

— Всё в порядке, — ответил я, снимая куртку и вешая её на плечики в прихожей. — Решал дела.

— Какие дела? — она не отступала, и я видел, что просто так отделаться не удастся. — Мы звонили Бродиславу, он сказал, что вы в Ейске. Что там происходит?

— Не сейчас, — я посмотрел на неё, и она замолчала. Не потому, что испугалась. Потому что поняла: сейчас не время.

Василий подал ужин. Он накрыл на стол в малой столовой, как всегда, с запасом — горячий суп, жаркое, пироги с мясом, соленья, которые он заготовил ещё в начале осени. Он ворчал, что господин пропадает неизвестно где, что Арина Алексеевна волнуется, что Лилия Сергеевна, образно, не спала всю ночь, но в голосе его чувствовалось облегчение. Вернулся, и ладно.

— Василий, ты сегодня сам не свой, — сказал я, когда он в пятый раз поправил салфетку на столе.

— Волнуюсь, ваше благородие, — ответил он, не поднимая глаз. — Вы часто пропадаете, а мне… мне не по себе.

— Всё будет хорошо, — сказал я, хотя сам не был в этом уверен.

— Дай Росс, — вздохнул он и вышел.

За ужином я сказал:

— Через две недели мы едем в столицу. Межакадемический турнир.

Арина обрадовалась, засыпала меня вопросами. Кто едет, где остановимся, какие там порядки, будут ли зрители, можно ли будет погулять по городу. Лиля молчала, задумчиво глядя в окно, и я заметил, как её пальцы, сжимавшие кружку с чаем, чуть заметно дрожат.

— Ты чего? — спросил я.

— Боюсь, — ответила она. — Столица — это не академия. Там другие правила, другие люди. И Кленов там будет.

— Кленов будет, — согласился я. — Но мы справимся.

— Ты так уверен?

— Уверен.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не замечал раньше. Не благодарность, не надежда. Спокойствие и доверие.

После ужина я поднялся в кабинет. Василий уже растопил камин, и огонь, весело потрескивая, отбрасывал на стены пляшущие тени. Я сел в кресло, достал визитку Каракуртова и долго смотрел на неё, переворачивая в руках.

Каракуртов Тимур Арсенович. Отставной следователь. Человек, который знал моего деда. Человек, который мог сказать, кто на самом деле охотится на мой род.

Я положил визитку на стол и подошёл к окну. За стеклом было темно, только редкие фонари у ворот разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом. Где-то в парке ухала сова, и этот звук, одинокий и печальный, разрывал тишину.

Я достал мобилет, посмотрел на экран. Номер был выгравирован на визитке красивым, каллиграфическим почерком. Я набрал номер.

Гудки были длинными, тяжёлыми, и в тишине кабинета они казались особенно громкими. Я слышал, как потрескивает камин, как где-то внизу Василий гремит посудой, как за окном шумит ветер.

На четвёртом гудке трубку взяли.

«Каракуртов слушает», — голос был низким, хриплым, с кавказским акцентом, который я сразу узнал. В этом голосе чувствовалась сила, уверенность, привычка повелевать.

«Вас рекомендовал Алексей Львович, — сказал я. — Меня зовут Андрей Росомахин. Мне нужна встреча в столице».

Пауза. Тишина в трубке стала такой плотной, что я слышал, как где-то далеко лает собака, как скрипит половица в коридоре, как бьётся моё собственное сердце.

«Я ждал вашего звонка, барон», — наконец ответил Каракуртов. — «Приезжайте. Я помогу. Но сначала выслушайте меня. Ваша фамилия… она кое-что значит для людей, с которыми я общаюсь».

Я напрягся.

«Что значит?» — спросил я.

«Ваш дед, — голос Каракуртова стал тише, будто он боялся, что его подслушают. — Ваш дед знал то, что должен знать и вы. О гильдии. О заказчике. О том, кто на самом деле охотится на ваш род».

«Говорите», — я сжал мобилет так, что пластик затрещал.

«Не по телефону, барон. Не по телефону. Приезжайте. Я скажу всё, что знаю. Но поторопитесь. Время работает не на вас».

Связь прервалась.

Через несколько минут в дверь постучали. Василий принёс плотный конверт с печатью Каракуртова и сообщил, что его доставил курьер из столицы. Я убрал письмо во внутренний карман куртки, решив вскрыть его после возвращения.

Я смотрел на мобилет, потом на тёмное небо за окном.

«Дед? — мысленно, сам у себя, переспросил я. — Какой дед? У этого тела дед умер давно».

Ответа не было. Только ветер гулял по пустому парку, да где-то вдалеке перекликались совы. Я убрал мобилет в карман, подошёл к камину и долго смотрел на огонь, пока угли не прогорели и не остался только пепел.