неприступный форпост жизни — великий арсенал протоплазмы. Мы хотим оставаться здесь — сколь сильно ни были бы унижены — покуда это в наших силах. Инстинкт, который Николай заглушил в себе только на секунду — потому что истолковал расточительство природы как индивидуальную вину.

________________________________________________________________

*

Ему пришлось еще раз укрепить на груди полотенце, и он как раз успел наполовину одеться, когда в дверях появился Тутайн — вероятно, с намерением его разбудить.

— Ты, выходит, уже встал, — произнес он медленно, приглушенным голосом, и остановился на пороге. — Что ж, тебе нет нужды особенно торопиться; поезд придет с большим запозданием. Снегу намело гже на несколько метров. —

— Тайн, — откликнулся Николай, — подойди, пожалуйста, ближе. — Входи и закрой дверь —

Тутайн — казалось, неохотно — выполнил это требование.

Николай на мгновение повернулся к окну, выглянул наружу, потом продолжил:

— Снег, выпавший сегодня ночью, задержит меня здесь еще на какое-то время. Это наверняка не лишено смысла — определенного умысла. Препятствия такого рода — мы должны научиться их понимать. Они — различимая издали часть нашей судьбы. Я вчера вел себя неподобающе — причинил ущерб нашей дружбе. Когда стемнело — я стал валяться в снегу на дороге — полуголый — чтобы очиститься от этого дурацкого поведения. И в самом деле, грязь исчезла. Мне не хватает только одного, чтобы я снова чувствовал себя, как прежде, — ты должен меня — очень долго и с большой убежденностью целовать — и должен простить мне то, что нуждается в прощении.—

Он теперь полностью повернулся к Тутайну. Тот какое-то время смущенно молчал; потом ответил:

— Это противоречит нашему договору. У меня нет такого права. Ты по, охватываешь старое недоразумение. Я не хотел бы тебя — таким об-ратозл сегодня утром — приветствовать. Мне приснился плохой сон —.

— Моя просьба не имеет отношения к договору. Речь идет об одноразовой добровольной добавке, привнесенной тобой, или мною, или нами обоими. — В любом случае, я бы очень хотел быть поцелованным — и если бы мне удалось заставить тебя забыть о плохом сне — за бы почувствовал, что хоть немного полезен.

— Колай — я не хочу. Ты сегодня выглядишь таким свежим, здоровым — таким соблазнительным — таким желанным — таким напрашивающимся на любовь — что я хотел бы — чтобы ты позволил мне уйти.

— Нет, — сказал Николай. — Если уж я тебе сейчас нравлюсь — нравлюсь больше, чем когда-либо прежде, — если то, что ты только что сказал, правда — а ведь, вообще-то, во мне нет ничего привлекательного для человеческого сердца или человеческих чувств, — значит, это очень правильно, что я именно сегодня утром так сильно захотел твоей близости — твоего прикосновения — твоих красивых выпуклых губ — и что из-за снега поезд опаздывает —

Тутайн вздохнул и принялся рассматривать доски пола.

— С одним условием, — сказал он, преодолевая себя. — Что и ты тоже меня простишь, потому что я с довольно нечистыми помыслами — будучи, так сказать […] оскверненным — соглашаюсь на такое проявление нежности. — В любом случае, я предполагаю, что мы оба — едва ли ощутим вкус вечности — сегодня я к этому плохо подготовлен.

— Такой, как ты есть, — такой, как я есть, — а не как другие —, — ответил Николай и шагнул к Тутайну, кротко положил руки ему на плечи.

Тот притянул мальчика к себе, мгновение рассматривал его с самого близкого расстояния, потом приблизил губы к его рту и сперва коснулся его совсем легко, как бы на пробу. Но тотчас эта мягкая, не оскверненная никаким обманом влажная щель завладела им. Он почувствовал полную самоотдачу другого, юношеский страстный поцелуй, предложение себя и одновременно готовность уклониться, восторг пока еще целомудренного желания. Тугайн забыл, что провел прошлую ночь с женщиной. Он потом причислит эти минуты к прекраснейшим и самым чистым в своей жизни. Он дает, чего еще не давал ни одной возлюбленной, — полную меру отпущенной ему непреднамеренной нежности. Он крепче и крепче прижимает к себе мальчика. Чья голова теперь свисает с его руки. Влага их усердных губ перемешивается. Легкий аромат перечной мяты — напоминание о недавно использованной зубной пасте — становится заметным и делает эти минуты еще более действительными, неизгладимыми. Оба чувствуют, что давно перешагнули вершинный пункт радости, что смысл этого поцелуя исполнился; но они продолжают льнуть друг к другу, познавая — каждый — губы другого и их мягкую красоту. Они просто не хотят прекратить наслаждение, не хотят насытиться, они жаждут перенасыщения. Впервые они полностью принимают друг друга. Такими, какие они есть, без оговорок. Тутайн больше не думает, что Николай — тщедушный, еще не полностью развившийся подросток, неподходящий объект для его чувств. Николай утратил всякую робость, он не боится увидеть в своем друге зрелого мужчину — не боится даже его возраста. Под конец они ни о чем больше не думают, едва ли что-то ощущают; оба пыхтят, потому что дыхание дается им все труднее. Поцелуй заканчивается. Он заканчивается, поскольку Тутайн передвигает губы вертикально вверх и перекрывает ими ноздри друга, запечатывает ему рот и нос, как бы охватывая все его дыхание. Оба понимают, что такой градус нежности, такая длительность поцелуя дались ценой крайнего телесного напряжения, были подлинным кровоизлиянием души. И все же они чувствуют себя легко и свободно — посреди этой благодати[?], для которой у них нет имени.

Николай заговорил первым.

— Это было красивое прощание.

— Прощание? — Как так? — , — спросил Тутайн, несколько озадаченный.

— Прощание с грезой, — ответил Николай.

— Этого я не понимаю, — сказал Тутайн.

— Сегодня мы можем разговаривать откровеннее, чем вчера, потому что сейчас мы в самом деле, взаправду любили друг друга — по крайней мере, я чувствую, что мы друг перед другом не притворялись.

— Не притворялись, — подтвердил Тутайн; но тут же недоверчиво прибавил: — Мне, <впрочем>, кажется, что ты опять начинаешь выражаться как-то странно.

Николай не позволил сбить себя с толку:

— Мне вот уже несколько дней снятся сны, многое вперемешку, но с одной определенной целью — одной мечтой: — всякие перипетии — вплоть до этого поцелуя. Я до настоящего момента, до двух минут назад, — вопреки ужасному прозрению последних дней — питал неопределенную надежду, что ты сделаешь меня своим возлюбленным — что я стану возлюбленным по-настоящему опытного мужчины. Но наше объятие меня вполне удовлетворило. Я знаю теперь с большой определенностью, что я для этого непригоден — и что тебе этого не хочется — если не ошибаюсь.

— Ты свихнулся, Колай, — сказал, вне себя от изумления, Тутайн. — В самом деле, с тобой, вероятно, не все в порядке. Это чудовищно — то, что ты говоришь.

— Ты когда-нибудь раньше пугался правды, Тайн? Той правды, которая покоится в нас? В мускулах и в той тонкой материи, которую мы называем душой? Ты никогда не путался — никогда не уклонялся от нее, — так я думаю. Мне об этом рассказывали — и ты подтвердил это своими речами — и своим объятием. Почему ты обзываешь меня свихнувшимся? Я ведь сказал: это был только сон, отнюдь не отчетливый: сон, полный намеков, символов, — думаю, так выражается медицинская наука, когда говорит о болезненных вещах. Так вот, сегодня утром я увидел или почувствовал, что в свои шестнадцать лишь недолго мог бы с радостью служить сорокалетнему мужчине. Я бы погубил себя, отправился к чертям собачьим, если бы применял к себе принуждение. —

— Я ничего от тебя не требовал — и никогда ничего не потребую! У нас есть наш договор. Все это — чудовищная, безумная речь, больное порождение фантазии. — Слова, формулировки, не соответствующие твоему возрасту — и уж конечно, жизненному опыту. Не хочу думать, что этот поцелуй был с твоей стороны фальшивкой — трюком — хорошо просчитанной чудовищностью —, — Тутайн уже кричал.

— Почему бы он должен был быть всем этим? — ответил Николай спокойно. — Почему ты считаешь, что мои слова не соответствуют моему возрасту? Опыта у меня действительно нет, хотя вчера ты меня заподозрил в его наличии, — иначе мне бы не снились такие сны; но мы много читаем[?], в нашем возрасте, мы и понимаем многое — или понимаем многое внезапно — за один-единственный день. Мы вдруг понимаем всё в целом, без всякого перехода. Я никогда не испытывал радости, слыша грубые слова одноклассников; мне всегда казалось, что вместе с такими словами разносится грязь, характер которой, впрочем, оставался для меня непонятным. Я читал о греках, что у них было обычаем укладывать с собою в постель мальчиков. Такие рассказы я воспринимал чересчур легкомысленно, и они лишь наполовину внушали мне отвращение. Ведь для меня это еще никак не связывалось с действительностью. Сегодня мне кажется, что я могу говорить с тобой о таких вещах, — я даже больше этого не стыжусь — ведь твои знания — твой опыт общения с людьми наверняка гораздо больше, чем у меня. Я не могу сказать тебе ничего неожиданного. Единственная неожиданность — что именно я такое говорю. Ты будешь меня щадить, оберегать от своих бурных эмоций — до тех пор, пока не перестанешь считать ребячливым, или стыдливым, или недоразвитым. Но я не хочу, чтобы меня щадили. Я в состоянии защитить себя. Я хочу быть открытым для полной человеческой правды. Даже если бы твое намерение заключалось в том, чтобы использовать меня для самых крайних удовольствий, я бы теперь — сумел этому воспротивиться или по собственной воле обозначил бы границу, поставил бы такое условие, чтобы мне не был причинен никакой вред. Я несколько дней назад порядком испугался, когда обнаружил, насколько ты опередил меня как мужчина; но у меня больше не осталось страха перед тобой, ни в одном из сердечных закоулков. Я и не нахожусь в твоей власти. Я добровольно буду идти с тобой рядом и безо всяких просьб с твоей стороны рассказывать, что меня в данный момент волнует. Возможно, тебе придется даже вздыхать из-за меня, потому что у меня будет слишком много любовных романов или я стану говорить такие вещи, которые тебе не понравятся. — Разве это не разумная речь?

— Она, увы, совершенно не подходит <для шестнадцатилетнего>.

— Но мне ведь именно столько.

— Значит, она слишком экстравагантна.

— Я все же остаюсь при своем: речь эта вполне разумна и соответствует моему возрасту. Мы, вероятно, оба предполагаем, что нам не суждено умереть в один и тот же день. Отсюда следует, что мы не настоящие любящие. Любящие всегда хотят умереть в один и тот же день и час. Тебя не привлекает перспектива сойти в могилу вместе со мной, потому что на протяжении своей жизни ты наверняка уже когда-то хотел, чтобы тебя закопали в землю вместе с кем-то другим, — и меня это тоже не привлекает, потому что я желаю себе прожить жизнь нормальной длины. Был бы ты моим ровесником или лишь на пару лет старше, я бы, возможно, в это мгновение проявил большее безрассудство.

— Твои речи начинают становиться опасными. Я ведь еще никогда не испытывал таких вздорных желаний, свойственных влюбленным. Мне это только предстоит, если со мной все будет происходить, как с другими. Наконец, я был бы полнейшим простофилей, если бы не заметил, что ты, пока твой ум проявляет себя безудержно и не вполне прилично, становишься все более обольстительным. Ты обретаешь особую красоту, и уже не приходится сомневаться, что твое тело сумеет приспособиться к анархии твоих слов. В тебе угадывается будущий товарищ по краже лошадей. И потом, молодая кожа — большой соблазн. В конце концов, мы, животные, любим заползать вместе под одно одеяло.

Николай громко и от души рассмеялся.

— Наконец ты уравниваешь меня с собой и тоже выдаешь мне в ответ неприличную правду. Теперь я тебе приятен, я больше не ужасаю тебя. Ох, если бы я мог хотя бы неделю оставаться таким счастливым, как сейчас! На протяжении этой недели ты бы каждое утро целовал меня, как сегодня, — ты такой молодой на вкус, так похож на живого коня — на что-то отличное от тебя самого — на силу, которая мне неведома, — на искушение. Ты представляешь собой противоположность — полную противоположность любой девушке — как вся природа, в которой мы живем, луга и скотина на них и леса, побеги ежевики и мох, трогательные зайцы и разъяренные осы, сухая вересковая пустошь. — Но мы думаем о девушке, когда, оставшись в одиночестве, бросаемся в траву, — а не о бескрайних просторах, которые нас окружают.

Николай, внезапно ссутулив спину, как-то осел, пододвинул под себя стул и, заплакав, уткнулся головой в сложенные на столе руки.

— Я никогда не забуду, что ты сегодня сделал мне так хорошо, — всхлипывал он.

— Я тоже — этого не забуду, — ответил Тутайн. — Боюсь только — что для тебя это было чересчур. Мое присутствие выбило тебя из колеи. Вновь и вновь оказывается, что конституция у тебя не самая крепкая. — Мы <должны> приложить все силы, чтобы найти обратный путь к нашему симбиозу. Любые эксцессы нас ослабляют. Я, собственно, даже не знаю, что с нами приключилось сегодня; но мы переступили некую границу — границу благонравия. Было немножко любви, Колай, взаимной любви, — но как раз это наш договор запрещает. — Ты должен как-то иначе отрегулировать отношения с собой. Я не трава, в которую ты можешь броситься.

— Все-таки, Тайн, — ты и это — и это тоже. Я должен всегда мочь выплакаться рядом с тобой. Со мной наверняка еще будут происходить ужасные вещи —

Тутайн теперь погладил волосы мальчика.

— Ужасные вещи естественны, — сказал, запинаясь, старший. — Мы всего лишь такая вот горстка плоти, но мы всегда несем полную ответственность. — Если когда-нибудь случится большое несчастье — если очень большое несчастье постигнет одного из нас — тогда другой должен будет подставить голую грудь, чтобы тот, кого постигла кара, мог на ней выплакаться[?] — выплакаться, прильнув к чужому сердцу — к маленькому коричневому соску — выплакаться до конца — и потом — может быть, навсегда — уйти. — Закон всегда над нами — а судья перед нами. Мы стоим перед своей судьбой как виновные. — Но я защищаю себя — я защищаюсь. Я способен на всё — даже на то, чтобы стать другим, чем я есть —

Позже они оба не помнили, чем закончился этот разговор, как иссякли слезы, выплаканные ими обоими. Николай в конце концов полностью оделся. Они не обнялись еще раз; и все же были утешены, когда покинули эту комнату.

Едва они поднялись из-за стола после завтрака, как появился Акке — закутанный в шубу, обсыпанный белой крупой. Вслед за ним вошел и работник, одетый сходным образом. Эти двое вместе выпили шнапсу. Чуть позже воздух наполнился перезвоном бубенцов. Потом двери распахнулись; поначалу в горницу проникло только неотчетливое бормотание, но вскоре явились они все: господа агенты бумажной фабрики, старосты колонн лесорубов, владельцы лесных участков, торговцы древесиной, крестьяне, лесоводы — запорошенные снегом, <согретые> овчинами или утеплившие себя под темными пиджаками листами газеты. Со двора доносились фырканье лошадей, замирающий звон бубенцов — когда с лошадей снимали сбрую, прежде чем отвести их в конюшню. Друзья не имели возможности узнать, откуда взялось это множество людей, что привело их сюда; но, так или иначе, они теперь были здесь. Они заполнили все помещения. Их разговоры и смех, топанье, чтобы стряхнуть с башмаков снег, громкие требования еды и напитков[?] вернули гостиницу к ее подлинному предназначению. Об уединенности речь больше не могла идти. Теперь это была гостиница Акке и его жены — на обочине дороги, по которой постоянно ездят. И они здесь зарабатывали на хлеб для себя и своих детей, которым еще только предстояло родиться.

Друзья были несколько смущены неожиданным вторжением гостей. Тишина исчезла — а они охотно посидели бы еще немного в том месте, которое нафантазировали себе.

— Люди повсюду занимаются своими делами, — недовольно проронил Тутайн. — Если человек хочет жить, он не может быть исключением. Время нашего пребывания здесь подошло к концу; это совершенно очевидно.

Они прогулялись по глубокому снегу к вокзалу, чтобы узнать предположительное время отбытия поезда. Им не смогли сообщить ничего определенного; однако, в порядке утешения, сказали, что поезд, скорее всего, прибудет через час или два. Они медленно потопали назад. В гостинице дым стоял коромыслом. Карла вызвала живущую по соседству девушку, чтобы та ей помогала. На кухне приготовления шли полным ходом. Месилось тесто в квашне, в докрасна раскаленной духовке надо было перемешивать жаркое. Один из извозчиков подносил и складывал возле печки дрова, а чуть позже даже стал помогать чистить картошку. Тутайн решился проникнуть в эту жаркую мастерскую по производству еды; но его тотчас настиг голос Карлы, выпроваживающий и властный:

— Что тебе здесь понадобилось? Ты видишь, у нас полно дел. Приехали нежданные гости; но у них не должно быть причин для жалоб на нас —

И через секунду она уже отдавала распоряжение, чтобы извозчик растопил печки во всех гостевых комнатах, поскольку заранее никогда не знаешь, не пожелают ли господа после обеда вздремнуть.

— Я только хотел попросить вас, госпожа Карла —, — начал Тутайн.

— Сейчас, сударь, мы не подаем никаких закусок, — отрезала молодая женщина, похоже, возмущенная тем, что он еще не ушел, и своим выпуклым животом пододвинула стоящую с края кастрюлю ближе к середине плиты, — а за напитками обращайтесь к Акке.

Тутайн и Николай выпили у барной стойки по стакану пунша. Акке был в хорошем настроении и разговаривал с ними дружелюбно. Он сказал, что вот теперь все идет, как надо. В гостинице, дескать, так и должно быть — многолюдно и даже немного шумно; господа до сих пор просто не имели случая убедиться, что остановились в хорошо посещаемом заведении.

Они снова отправились к вокзалу. Тутайн казался очень подавленным. Он многократно останавливался в глубоком снегу. Один раз даже как будто решил не идти дальше. Он начал говорить.

— Конституция человека, какой бы она ни была, не должна осуждаться его ближними. «Добропорядочность» слишком часто становится тюрьмой, в которой чахнет нераспознанная — или объявленная недееспособной — душа. Неуемность любовного влечения, если она может развертываться на свободе, не очень опасна. Она оставляет на своем пути сколько-то жертв; вот и всё. Правда, Троя была разрушена из-за Елены. Но ведь эту крепость, как обнаружилось благодаря лопатам археологов, разрушали до основания много раз, столетие за столетием, и никогда больше — из-за любовной похоти. Александр был пьяницей и импотентом; однако его стремление непрерывно усиливать свою класть привело к уничтожению многих земель. Люди восхищаются Наполеоном, страдавшим болезнью печени, и оскорбляют тех телесно здоровых живописцев, которые украшали церкви портретами своих любовниц и мальчиков для утех. Ростовщик или завоеватель мало чем рискует; над скупердяем люди разве что посмеются, даже если из-за его жадности нищие еще больше нищают. А вот тот, кто поворачивается лицом к Природе, спокойно принимая даруемые ею позор и радость, может сразу распроститься с хорошей репутацией. Шесть сестер Похоти злее, чем она; но у нее, в отличие от них, нет заступников — и деревянные стены исповедален пропитаны признаниями, от которых человеку, не привычному к таким вещам, становится не по себе: потому что страсть, таящаяся в сердце и в чреслах, кажется, не находит вообще никакого снисхождения. Коммерсанты, генералы, директора банков, начальники полиции не стонут перед незримым священником, когда отчитываются в прегрешениях, связанных с их профессией. Закон на их стороне, и потому они молчат. — Можно ведь молчать и вопреки Закону, Колай. — Я, пожалуй, никогда не буду говорить с тобой так, как если бы ты был деревянной стенкой исповедальни.

Потом он зашагал дальше. Добравшись до вокзала, они устроились в зале ожидания, где теперь было натоплено. Друг с другом они почти не разговаривали. Николай вскоре еще раз отправился в путь, назад в гостиницу; он попросил позволения сходить туда одному. Там он оплатил счет за себя и своего друга, хотя прежде они договаривались по-другому. (За украденное полотенце платить не стал.) На кухне ему дали несколько кусков пирога, чтобы в дороге было чем перекусить. Свой чемодан он нес на плече. Ему показалось, что уже сгущаются сумерки.

Несколько поездов проехали, не останавливаясь, мимо маленького станционного здания; значит, движение по этому участку возобновилось. Но прошло еще порядочно времени, прежде чем железнодорожный чиновник объявил, что поезд, которого дожидался Николай, миновал предпоследний блокпост. Друзья вышли на перрон. Они увидели, как приближается поезд: облако белой пыли. Почувствовали легкое сотрясение почвы, когда паровоз скользнул мимо них. Наконец поезд остановился, и Николай поднял чемодан. Он уже шагнул к краю перрона, но вдруг обернулся и прижался губами — не попытавшись обняться — к губам Тутайна.

Ветер взвихрил снег. Николай исчез в недрах вагона. Он так и не показался ни в одном из окон. Поезд тронулся. Тутайн еще сколько-то времени стоял неподвижно. Казалось, он смотрит вслед исчезающему вагону; но он ничего не видел. Он громко сказал, словно товарищ еще мог услышать его: «Завтра я возвращаюсь в Стокгольм».

Николаю пришлось провести эту ночь в поезде. Поезд снова и снова останавливался. На следующий день, еще до полудня, он неожиданно для матери явился домой. Он вошел в гостиную с чемоданом в руке. Она увидела его, узнала, испугалась. Ей подумалось, что он <…>. Его голос звучал хрипло. Губы — выпуклые, но очень бледные. Волосы — нестриженые. Лоб — гладкий и высокий. Уши у него пылали и были единственными яркими пятнами на лице. Он посмотрел на нее чистыми проницательными глазами. От попытки обнять[?] его уклонился. Вместо этого сказал своим новым хриплым голосом, которого она не знала:

— Я не нашел Тутайна. Зато услышал в Стокгольме произведения твоего друга Аниаса Хорна. Его могила, очень уединенная, находится на каменистом плато. Там я не мог плакать; но сочиненная им музыка вызвала у меня слезы.

Она не посмела и дальше его рассматривать.

— Расскажешь подробней потом, когда мы все соберемся вместе, — сказала сдержанно. — Наверняка и Хавьер захочет тебя послушать; я сообщу ему, что ты вернулся. Твоего отца мы ждем к вечеру. —

— Братья будут меня обнюхивать и удивляться, — сказал он.

Это прозвучало как <вызов>.

Гемма Бон поспешно удалилась, с ужасным страхом в сердце.