В ящике комода, составлявшего вместе со столом, кроватью, диваном и стульями всю обстановку снятой им комнаты в одном стокгольмском доходном доме, он обнаружил склянку со старыми чернилами. «Настоящие железо-галловые чернила» значилось на этикетке. Они, наверное, простояли там, спрятанные, много лет. Темная жидкость почти совсем высохла. Он разбавил ее дождевой водой, нашел заржавленное стальное перо и принялся выводить на пожелтелом листе почтовой бумаги с напечатанной шапкой («Гранд-отель „Шпицерхоф“ 1-го класса / Электрический свет во всех помещениях + Авто + Оркестр + Морские купания») безыскусным почерком: «Превосходное поведение господина Тутайна в качестве гарсона[?] полностью соответствовало стилю нашего заведения. От господ, которых ему доводилось обслуживать, мы слышали только похвалы его манерам и деятельности и сами тоже находим, что он заслуживает такого признания. Он распрощался с нами в оговоренный срок, потому что сезон закончился. Мы можем порекомендовать его, хотя он выглядит очень молодо, любому хорошему заведению. Братья Йон, вл-цы». Тутайн подождал, пока чернила высохнут, потом долго рассматривал документ. Он не нашел в нем никаких серьезных изъянов. «Выглядит очень молодо» он бы, может, и заменил на «выглядит неопытным», но потом все же решил, что первая формулировка больше соответствует его персоне. Сложив лист, он небережно сунул его в бумажник. «Как пользительно, что я сохранил почтовые бланки некоторых отелей, которые почтил своим присутствием», — подумалось ему.

На несколько недель похоронил он себя в этой комнате; ел мало, оплачивал счета пунктуально. Только по вечерам выходил погулять: бродил по холодным улицам, скользким от льда и рассыпанной поверх него морской соли. Когда на него падал резкий свет витрин, он опускал голову; он ударялся о тонкую оболочку страха. О Николае он едва ли вспоминал; в его голове, помимо планов и возможностей, которые он обдумывал, ни для чего другого места не оставалось. Только несколько раз, лежа в постели, он, перед тем как заснуть, ощущал тень некоего толчка в его губы. Он вздыхал и думал: надо бы поскорее найти проститутку. Но потом все-таки не нарушал воздержания. Он стал скупердяем на свой особенный лад; он не хотел потерять тот сладкий привкус. «Мальчик умеет целоваться — странно, что это сохранилось. Думаю, без такого воспоминания я бы здесь не продвинулся. Я, правда, пока не добился ничего; но ведь я и не перестал чего-то добиваться. Я пока что учу язык этой страны, с каждым днем все больше в нем совершенствуюсь. Я немножко страдаю, потому что комната — маленькая и серая. Зато здесь иногда бывает так тихо, что я вижу самого себя — как я становлюсь худее и бледнее, преображаюсь. Я смотрю изнутри на свою кожу. Толчок в мои губы приходит изнутри. Это прекрасное ощущение. Это прекраснейшее ощущение в здешней многонедельной ночи. —»

Однажды утром он стоял в одном маленьком кафе Старого города, на истертом и грязном полу, и показывал рекомендательное письмо, уже изрядно помятое. Господин Бьоркман, хозяин, не сумел расшифровать текст, однако вреда от этого не воспоследовало. Альфред Тутайн обрел благоволение в глазах владельца кабака и был принят на работу в качестве кельнера.

Несколько дней его[?] хорошо сидящий новый фрак привлекал к себе внимание посетителей, контингент которых по большей части не поднимался выше уровня моряков из самых разных стран. Но потом на фраке появились пятна, выутюженные складки исчезли, и очень скоро этот предмет одежды стал вполне соответствовать окружающей обстановке.

Господин Бьоркман мог себя поздравить. Новый подчиненный был, так сказать, мастером на все руки: он знал, как смешивать коктейли и давать девушкам на кухне практические кулинарные указания; он справлялся даже с самыми проблемными посетителями, всякий раз находя правильное соотношение грубости и любезности, заурядности и образованности; он умел говорить пошлости, но и вести себя крайне сдержанно — смотря по тому, с каким гостем имел дело. Он не боялся ни одного пьяного и представил доказательство того, что способен выставить за дверь даже пресловутого боксера-любителя, о котором рассказывали, что его кулаки как молоты. Он, помимо прочего, имел чутье в отношении женской части клиентуры. Господину Бьоркману не нравилось, что в его заведении обосновались девки; и в прошлом даже порой случались неприятные ситуации: когда сам хозяин, не понимая, как это произошло, вытягивал короткую соломинку, потому что в дело вмешивались мужчины — мужья или сутенеры, морские капитаны или даже полицейские с улицы. Теперь новый кельнер объяснил ему, что девка доставляет неприятности редко; гораздо чаще — почтенные бюргерши, которые хотели бы нагрузить свою корму дюжими моряками из по возможности самых дальних краев. Господина Бьоркмана эта теория поначалу не убедила, поскольку припечатывала его собственный жизненный опыт штемпелем, подтверждающим глупость такового; однако Альфред Тутайн с ужасающей неприкрытостью предпринимал всякого рода действия против «швали» (так он называл бюргерш), и казалось, он вообще никогда не ошибается. Вызывающе одетые дамы теперь появлялись все реже; девицы, для которых важны только деньги, смирно сидели за столиками. Способность привести в порядок эти, так сказать, внутренние дела заведения была в глазах хозяина не единственным достоинством новичка. Тот еще и не пил, по крайней мере в помещениях кафе, — хотя сам господин Бьоркман в этом себе не отказывал. Трезвая фигура кельнера обеспечивала заведению стабильность и повышала доходы. Наконец, красноречивый и владеющий разными языками новый служащий очень скоро сошелся на короткую ногу с местным участковым. Но где найти такое достоинство, которое не отбрасывало бы тени? Какой роскошно одаренный человек не имеет своих недостатков? — С недостатком Тутайна, легко обнаружимым, господину Бьоркману было трудно примириться. В определенный день недели кельнер не появлялся в кафе и до полудня следующего дня занимался чем-то своим. Ни просьбами, ни угрозами работодателю не удавалось добиться, чтобы этот пункт договора, по его мнению пустячный, был изменен.

Тутайна пока что заработная плата не очень заботила, а вот свободное время означало для него всё. Поэтому, прежде чем приступить к своим обязанностям, он выторговал одно за другое, и это удалось ему без особого труда, поскольку работодатель тогда видел в нем заурядного работника, которого легко заменит любой нанятый на время болван.

В один из первых свободных дней Тутайн рано утром прошелся мимо следственной тюрьмы и, завернув за угол, оказался, сам того не желая, рядом с порталом здания полицейской управы. На доске объявлений или на голой стене — белый, с печатным текстом, лист. Он уже издали смог расшифровать набранный жирным шрифтом заголовок: «Умышленное или непредумышленное убийство на Фастахольме». Он подошел ближе и прочитал мелко напечатанный текст — один, два, три, четыре раза. Он не ухватывал прочитанное. Смысл слов расплывался, уплывал прочь. Он отправился на набережную Меларен, смотрел в струящуюся воду. Вокабулы, волны, они еще отражают серое небо, но они спешат прочь. «Этот чемодан-гармоника, этот матросский костюм, они наверняка больше не существуют. Почему бы убийце не выбросить их? В воду — утяжелив камнями. В эту воду. В другую воду. Представимо ли, что он на маленькой гребной лодке совершил побег через Балтийское море? Высадился на каком-то скалистом берегу? И что случилось с той лодкой после того, как он выбрался на берег? Может, он все-таки утонул? Да, утонул — вместе с чемоданом-гармоникой из бычьей кожи, вместе с матросским костюмом. Его теплое тело — его любимое теплое тело утонуло. В этой воде. В той воде. Волны отражают серое небо, спешат прочь. Что он почувствовал, когда нанес удар? Какую цель преследовал? Кто теперь это знает-Спешат прочь. Кто раздает теплым душам теплые тела? Кто делает их холодными? Кто делает всё таким холодным? Но поцелуй его[?] сына был теплым — и очень приятным — и очень долгим. И мне было прощено — что я накануне ночью хватался за налитые груди беременной. Накануне ночью и в более ранние дни и ночи — с незапамятных пор. Если однажды тело станет таким же холодным, как эта вода, тогда и прощение будет больше — серое, как это небо. Фон Ухри, так его звали. Фон Ухри. Мне как будто знакомо это имя — с более ранних времен — с незапамятных пор —»

Он поплелся обратно в город. Он копался в себе. Не зная, что ищет. Перед цветочной лавкой остановился как зачарованный. Витринные стекла в первый момент показались ему водой озера Меларен. Потом он распознал за ними — своим сознанием — растения и венки. Он также понял, какая мысль все время занимала его и в конце концов заставила остановиться именно здесь. Он вошел в лавку и заказал венок из зелени самшита, с лентой в цветах триколора. Он записал текст, который следовало напечатать золотыми буквами, — на белой карточке, подсунутой ему продавцом: «А. Т. ä son grand ami Anias Нот. Переслать ветеринару Льену в Борревиг на Фастахольме». Он заплатил, но своего адреса не оставил. «Я здесь проездом», — пробормотал.

Внутри его стало совсем тихо. Он вернулся в свою уединенную комнату. И написал первое сообщение Николаю.

«Я уже нашел место, дающее мне хлеб насущный, и живу в маленькой комнате, куда не проникает городской шум. Правда, все достигнутое кажется мне малозначимым, ибо этого не хватит, чтобы обеспечить нас обоих. Я, впрочем, надеюсь, что со временем моя работа станет прибыльнее. И все же меня обременяет большая печаль. На пути у меня препятствие, которое я не могу одолеть. Однако ради тебя я готов попытаться сделать почти невозможное. Если при этом я сорвусь в пропасть — не забудь, дорогой Колай, твоего Тайна».

Прежде чем положить письмо в конверт, он вычеркнул последнее «не». Но оно все равно при желании прочитывалось.

До вечера он оставался у себя в комнате. Когда сумерки сгустились почти до черноты, он спустился по лестнице, бросил письмо в почтовый ящик. И пошел дальше. Два или три часа бродил он по центру города, разглядывал продажную плоть. Некоторые девушки могли бы ему понравиться; но он на самом деле высматривал их покровителей — мужчин в куртках и длинных бархатных брюках. «Это все заурядность, бюргерская заурядность, — думал он. — Ни одного из них я не могу использовать для своих целей. Они не знали бы, как мне помочь, даже если бы захотели. У них свой гешефт, и тот, кто имеет с ними дело, относится к этому уважительно. Нелепо усматривать в их деятельности нечто двусмысленное».

Он все-таки решился на одну попытку. Позволил, чтобы его остановила девушка, чересчур субтильная на его вкус. Глаза ее влажно поблескивали искусственными слезами. От нее исходил почти целомудренный запах одеколона. Он взял ее под локоток и повел в маленькое кафе, которое показалось[?] ему подходящим. Там заказал для нее какую-то еду и спросил, не хочет ли она выпить. Она попросила стакан бренди.

— Сколько ты стоишь? — спросил он тихо.

Она мгновение помедлила с ответом.

— Не лучше ли сперва убедиться, что я тебе нравлюсь?

Он вытащил из нагрудного кармана пару купюр, незаметно пододвинул их к ней.

— Я ничего от тебя не хочу, — сказал он почти неслышно. — Я только хотел бы — познакомиться с твоим другом, чтобы с ним — кое-что обговорить.

— Боюсь, тебе с ним не повезет, — бросила она равнодушно. — Хотя ты красивый.

Купюры она забрала.

Он качнул головой.

— Ты меня неправильно поняла. — У тебя есть друг. Он снабжает тебя эфиром или кокаином. —

— Он не торгует, — сказала она холодно.

— Он где-то поблизости? — спросил он.

Она это подтвердила.

— Тогда прошу — приведи его сюда. Что тебе сделается, если мы с ним поговорим? — Еще одной банкноты я не пожалею.

— От моего присутствия ты отказываешься?

— Думаю — да. Впрочем — это тебе решать —

— Я в таких делах не специалистка, — отрезала она и быстро поднялась.

— Я подожду здесь, — сказал он. — Как его зовут?

— Сикстен, — ответила она и исчезла.

Тутайн ждал долго. Когда он окончательно решил, что его надули, и уже собрался уходить, в кафе вошел молодой человек, который обстоятельно осмотрелся по сторонам, гигантскими шагами пересек оба зала заведения, задев по дороге несколько стульев, но потом скрылся за дверью с табличкой «Для господ».

«Похоже, это он и есть, — подумал Тутайн. — Но это всего лишь высокий, крепкий, не совсем еще взрослый рассыльный, обутый в грубые сапоги, в синих лыжных брюках и анораке, переделанном из старой полосатой юбки его сестры».

Парень вскоре опять появился, подошел, с ухарскими замашками, к столу Тутайна и спросил:

— Вы — тот господин, который ожидает меня?

Тутайн посмотрел на костлявого верзилу и прикинул, что, судя по лицу, ему никак не больше девятнадцати.

— Вы Сикстен? — спросил, в свою очередь, он.

— Да.

— Пожалуйста, присядьте, — сказал Тутайн.

— Я не такая свинья, — хрипло откликнулся парень.

— А кто вас за нее принимает? — спросил Тутайн, уже несколько разозлившись.

— Спрашивающий, — ответил Сикстен.

— Я вовсе не собираюсь делать вам неприличное предложение, Сикстен, — хочу только поговорить — узнать кое-что. — Вы, правда, нынешним вечером слишком много выпили — что несколько осложняет — нашу встречу. — Тутайн мало-помалу опять заговорил совсем тихо и без возбуждения. — Вы наверняка очень молоды — младше вашей подруга. У вас есть какая-то профессия? —

Парень залепил Тутайну звонкую оплеуху, подбежал к двери на улицу и исчез с глаз долой.

Посетителей в кафе было немного, и едва ли хоть один из них расслышал их разговор. Однако теперь все глаза обратились на Тутайна. Он совершенно растерялся, не знал, как себя повести: должен ли он подняться и выйти на улицу или остаться и что-то объяснить. Все ощущения покинули его. Ни боли, ни стыда он не чувствовал. Он опустил голову на стол и заплакал. Не зная из-за чего. Но как раз это больше всего соответствовало потребностям его души — хорошенько выплакаться, не замечая ничего вокруг.

К плачущему осторожно, тихими шагами, приблизился кельнер, наклонился над его плечом, прошептал:

— Вы, наверное, очень любили этого мальчика.

— Я его сейчас впервые увидел, — ответил Тутайн.

Кельнер недоверчиво качнул головой и снова удалился. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как голос Тутайна вернул его. «Я бы хотел оплатить счет — сударь —»

Снаружи был страх. Тутайн помедлил только мгновение. Страх был там. Тутайн это знал. Страх был там всегда — изначально —. Тутайн рассмеялся. «Я, хоть и питаю склонность — к пышногрудым девицам — будто бы пожелал отнять у рассыльного его субтильную даму, которая пьет эфир, пользуется ванной и соответствующими причиндалами, — неудивительно, что у него поехала крыша. — Однако препятствия я не преодолел —. Малый, гордящийся своим социальным статусом, залепил мне пощечину. — Не странно ли, что такое случилось со мной впервые? —»

Он опять стоял на берегу озера Меларен. Вода текла черная. Но с золотыми бликами. «Можно вложить туда теплое тело, чтобы оно стало холодным, — только бы не упустить нужный момент. — Я позволю течению нести меня — куда-то — где глубже. — В конце концов, в этом городе тоже должны найтись профессиональные фальсификаторы. Люди, которые зарабатывают себе на хлеб изготовлением документов. — Это следует из теории вероятности. — Те-Профессиональные продавцы плоти — существуют ведь разные касты — самодовольные утилизаторы падали — живодеры, которые имеют дело с падшим скотом, — и другие, торгующие всегда свежим товаром, — капканщики, униформированные и обычные. В этом городе имеются любые профессии — даже самые невероятные — с самыми невероятными вывесками. — Придется только довольно долго искать, чтобы найти это — нужную вывеску — нужного человека — руководствуясь страхом — истолковывать невероятные вывески — правильно истолковывать — чтобы, пусть и невероятными путями, прийти к нужной дверной табличке нужного человека — только бы не прослушать заманивающий призыв, не упустить возможность — посрамить страх —» Он хотел еще подумать:«— мне это не удастся — я больше не могу — с меня хватит — я лучше лягу в воду —» Но он отвернулся от <себя>. На каком-то перекрестке он купил порцию колбасы и сожрал ее.

*

Он вскоре узнал, in abstracto, историю постоянных клиентов господина Бьоркмана, их маленькие грехи и маленькие преступления, их заурядную безупречность. Даже в худших из прегрешений не было ничего особенного: они не отличались тем форматом, который требовался Тутайну как предпосылка, чтобы коварно предъявить свое требование.

В воздухе чувствовалась весна, но вечер выдался темным. Тутайн, вопреки обыкновению, явился к господину Бьоркману во второй половине дня в пятницу. Он жаждал шнапса, в больших количествах, и не хотел слишком дорого платить. Господин Бьоркман очень удивился, про себя кое-что подумал, но спросил только, не испортил ли Тутайн желудок. Он не получил ответа, однако от предъявления счета воздержался. Тутайн, казалось, под воздействием алкоголя сделался вялым. Он долго сидел за столом, уставясь в пространство. Подобных — наполовину напившихся — молчаливых[?] типов можно увидеть во всех пивных земного шара. Господин Бьоркман едва ли имел время, чтобы отметить для себя это обстоятельство: он обслуживал посетителей и пил сам. Через два часа кельнер поднялся. Когда он вышел на улицу, никто больше не помнил о том, что он здесь недавно побывал. Даже господин Бьоркман тотчас о нем забыл.

Он между тем медленными, но твердыми шагами двигался по направлению к южной части города. Возле шлюза Карла Йохана он вдруг обнаружил, что какой-то мальчик и парень постарше то и дело пересекают ему дорогу — иногда перед ним, иногда за его спиной, — как если бы он каким-то особенным образом привлек их внимание. Он мог бы представить, что это два теленка, которые увидели в руках у человека ведро с молоком и теперь обтанцовывают его, выражая, каждый на свой манер, свою заинтересованность. Поблизости от фонаря он остановился, чтобы рассмотреть их получше. Старшему могло бы быть лет пятнадцать: среднего роста упитанный парень, но одет в какие-то обноски; в черных резиновых сапогах, изначально с […] длинными голенищами, однако наполовину обрезанных, которые прямо-таки символизируют нарастающую запущенность. Шапка на голове — новая. Совсем по-другому выглядел младший, которому на вид было не больше двенадцати-тринадцати. Костюм на нем хорошо сидел и был почти новым. Лыжные ботинки, утепленные суконной подкладкой, удостоверяли защищенность ног. Только головной убор несколько обтрепался. Между этими двумя, казалось, существовала взаимная зависимость. Младший был интеллектом, умом старшего, а старший — вожделенной для младшего телесной завершенностью, вожделением как таковым, однако еще совершенно не окультуренным, прямо-таки невинным или, по крайней мере, не сознающим себя. «Симбиоз, — подумал Тутайн, — удивительный симбиоз. Это интересует меня; но это меня не касается».

Он ускорил шаг, пересек бетонный туннель, толчком распахнул дверь писсуара: отчасти — чтобы окончательно отделить себя от этих мальчишек, если они в самом деле его преследуют; отчасти — чтобы справить нужду.

Они последовали за ним. Он оборачивается — и вот, младший действительно стоит у стеньг, симулируя мочеиспускание, тогда как старший бесцеремонно, вполне простодушно таращится на взрослого мужчину, Тутайна, продолжая вести какой-то пустячный разговор с тринадцатилетним фигляром. Прежде чем Тутайн вышел на улицу, оба исчезли. С двойственным чувством облегчения он отметил для себя, что больше нигде их не видит.

Он вспомнил о своей цели — попасть в южную часть города, — перешел улицу, взглянул вверх, на отвратительную высоту Дома Кооперативного союза, задумался, не подняться ли ему на лифте к ресторану на крыше. Когда он уже наполовину решился на это и двинулся к чугунной решетке лифтовой шахты, ему, совершенно неожиданно, попался по пути некий тип, который держал перед собой газету или часть газеты, раскрыв ее так широко, как только можно, наподобие ширмы или прикрытия. Несомненно, он читал — или делал вид, что читает, потому что было почти темно. «Это и есть вывеска, — подумал Тутайн. — Одна из тех, что распознаваемы именно для моего интеллекта»; и нелепое возбуждение, словно чья-то рука, схватило его за сердце. За вывеской обнаружился тот самый пятнадцатилетний парень. Тутайн остановился.

Он не стал заходить в лифт. Он совершенно забыл о таком намерении, он размышлял — нет — прислушивался; однако из-за сердцебиения не мог ничего расслышать. «Еще ничего не решилось, — пытался он успокоить себя. — Я, того и гляди, <окажусь> втянутым в какую-то мальчишескую проделку — какое-то озорство —». Он ни на что не решился, он только двинулся дальше, вниз, к сортировочной станции возле Городской пристани. Остановился на половине высоты уличной рампы, перегнулся через чугунные перила, стал рассматривать крыши вагонов мертвенно стоящего внизу товарного поезда. Пара, уже слишком хорошо ему знакомая, последовала за ним. «Тут какое-то недоразумение, — думал он. — Не они должны меня преследовать — это я хочу идти за ними. Да — теперь уже я этого хочу. — Если не получится поменяться ролями, я просто прирасту ногами к этому месту —». Они подчинились его желанию, как бы по договоренности. Они прошли мимо. Он слышал стук ботинок младшего по мостовой. Тутайн не оглянулся; он по-прежнему стоял, прислонившись к чугунной решетке, и рассматривал наполненный светом город по ту сторону широкой водной полосы. Ему казалось, будто он смотрит сверху вниз на свой страх, на страх перед бытием, перед своим каков-я-есть-бытием[?]. Это был бледный желтовато-мерцающий страх, размером с сам город, — который лишь в темноте, в которой Тутайн пребывал сейчас, отдалился от него и не соприкасался больше с его лбом. Четыре или пять просвистанных звуков достигли ушей Тутайна — приманивающий зов. Они устремлялись вверх от основания рампы. Там стояла знакомая парочка, взывая к нему словами из этих четырех или пяти звуков. «Все уже решилось, — думал он. — Так подзывают возлюбленного или предопределенного сообщника». Он тронулся с места. Пара у подножия рампы, казалось, теряла терпение. Приманивающий зов прозвучал еще несколько раз. Похоже, свистел всякий раз старший. «Иду», — хотелось ему ответить, но он ничем не выдал, что уже принял решение.

Медленно, очень медленно продвигаются они вперед вдоль подножия крутой и высокой скальной стены. Вновь и вновь раздается мелодия выдуваемых губами звуков. Простодушно, настойчиво — отягощенная виной благая весть. Это старший. Необозримый в темноте <длинный> ряд неподвижных товарных вагонов преграждает троице путь к причалу. Они шагают как бы по узкому ущелью. Тутайн ускоряет свое, прежде неторопливое, преследование. Он приближается к мальчикам, он хочет заговорить. Но эти двое, словно обезьяны, вскарабкиваются на товарные вагоны и, воспользовавшись ступеньками тормозной будки, оказываются по другую сторону состава. Тутайн останавливается на том месте, где они перелезли через вагонную стену, и задумывается, не последовать ли за ними. Он отбрасывает эту идею, поскольку видит, что по ту сторону высится мрачное здание таможни с закрытыми черными глазами-окнами. Однако кто знает, готовы[?] ли они. Правда, он слышит все тот же зов, настоятельный и повторяющийся. Он не трогается с места. Он слышит, как высвистываемые звуки удаляются. Очевидно, быстроногая парочка уверена, что он следует за нею, со своей стороны вагонного ряда. Наконец они заметили — возможно, это младший бросился на землю и поглядел в просвет между осями и колесами, — что он уже не играет в их игру, что они опередили его больше, чем намеревались. Они протискиваются между вагонами, опять выныривают на той стороне, где он может их видеть. Он все еще стоит неподвижно, на том же месте. «Интеллект» — тринадцатилетний мальчик — осознает, что приманивание должно быть усилено, что призыв, исходящий от упитанной плоти, не оказал должного воздействия. Он еще раз устраивает маленький спектакль, на сей раз определенно не обусловленный никакой естественной надобностью: наполовину поворачивается к одному из вагонных колес.

Старший товарищ смеется, хрипловато и сдавленно, — вероятно, он видит более яркое зрелище. Однако Тутайн не различает вообще ничего, поскольку слишком темно. Он только представляет себе, что именно ему рекламируют. Младший его заманивает, старший должен стать жертвой. — Тутайн разворачивается и идет назад.

«Я впервые переживаю такое — что меня пытаются соблазнить малолетние, — думает он, ощущая одновременно буйство своих чувств и горькое послевкусие укрощенного желания. — Они сами не понимают, что делают. — Это час убийцы и соответствующее место. Вскоре он, убийца, будет сжимать в объятиях одного из этих двоих — вероятно, невежественную плоть пятнадцатилетнего; он будет лапать теплое тело, и внезапно, там, где мягче всего, холодный нож — Вскрик; но глаза быстро закатятся. И тогда она будет разрушена, эта жизнь. Тогда что-то отойдет в прошлое — что-то, что так заботливо взращивалось природой и людьми. — » Он на мгновение остановился, усмехнулся. «Это прямо-таки приглашение к преступлению, причем очень любезное, и сопротивление такому призыву есть лишь следствие воспитания вкупе с хитроумным здравомыслием. О, я понимаю тебя, моя душа, тебе-то отвращение чуждо! Ты получила инстинкт самосохранения не непосредственно — а через высшую школу дрессуры. Предназначение же твое — как у тех избранных, которых прежде живыми варили в кипящем масле или прибивали к кресту — сегодня их забивают топором —»Он усмехнулся. «Но ведь не может быть, чтобы эти двое — этот симбиоз — влюбились в меня? Или я так красив, что попросту околдовал их юную двойственную душу? Я… уже давно разве что мельком вижу себя в зеркале: комната моя слишком темная. — Нет — дело, конечно, не в этом. Не распознали они во мне поющего бога Аполлона, способного воспламенить их огнем небесной гармонии. Они не рассматривали мое лицо; зато пригляделись к тому, что ниже: к скрытому под одеждой. Маленькие похотливые мерзавцы — которые не понимают, что делают; которые ввязываются в авантюру, не зная, сумеют ли в ней выстоять; которые в своем симбиозе заварили варево из темных сил интеллекта и плоти, не подозревая, что одному из них придется погибнуть, как только их греза, отвердев, станет реальностью. — Нет — нет — этот приманивающий зов, это жалобное требование, эта благая весть о готовности отдаться — не есть их собственное изобретение — они не настолько испорчены. Их лица, когда я на них взглянул, были определенно лишены выражения, и лицо старшего казалось усталым[?] от смутной тревоги, связанной с созреванием; но оно вместе с тем было насыщено незлобивостью. — Нет-нет — их роль состоит в том, чтобы любить… только не меня. — Приманивающему зову их обучил кто-то другой. Они уже стали жертвами, прежде чем их путь пересекся с моим. У них есть подстрекатель, некто Третий. Этого Третьего я и ищу — этого порочного типа, который чем-то торгует. Они же для меня — только дорожные указатели. — » Он опять двинулся вперед, однако нерешительнее, чем прежде. Время от времени он оглядывался. Эти двое следовали за ним; но его новое поведение, похоже, сбивало их с толку, отнимало у них надежду. Старший еще несколько раз попытался свистеть; однако звуки он теперь интонировал неуверенно, и они больше не убеждали. Тутайн решил остановиться еще раз — и заговорить с ними, если они окажутся поблизости. Его стояние на месте, похоже, вновь оживило в них мужество, потребное для авантюры. Они быстро пересекли улицу, преодолели первый пролет лестницы, ведущей вверх по скальной стене. Оттуда пристально, сверху вниз, смотрели на Тутайна, переговаривались, взмахивали руками, свистели. Долго стояли они так — оба мальчика наверху, Тутайн внизу. Как на театральной сцене. Ромео и Джульетта. Ромео ждал, ждал, нерешительно, очень <нерешительно>. Внезапно ему показалось, будто сердце его вскрикнуло от радости. Вверх по лестнице — это и есть путь к Третьему, к торговцу запрещенным товаром. Пятнадцатилетний еще раз свистнул. И тут они все стронулись с места. Мальчишки рванули вверх по ступенькам; Тутайн тоже стал подниматься — когда убедился, что никто из тех, кого это не касается, не может за ним наблюдать. Прежде чем он взобрался до верха Южного холма[?], мальчишки исчезли. Трамваи, ходящие в двух направлениях, по дуге заворачивали на Ренстьернас гата. Проносящиеся мимо автомобили перекрыли ему дорогу. Он не знал, в какую сторону повернуть. Но тут до него снова донесся приманивающий зов, повлек его за собой. Так они и странствовали по улицам города: впереди магнит, вслед за ним — железо. Наконец Тутайн решил, что он у цели. Мальчишки поспешно заскочили в парадное какого-то дома. Все произошло так неожиданно, что он засомневался — какой это был дом, какое парадное. Пока он размышлял, какую видимость лучше придать своему намерению, если на пути у него возникнет непредвиденное препятствие, та дверь опять распахнулась, и теперь из нее вышли три мальчика, причем один из них — старшая, плотская половинка уже знакомой пары — высвистывал приманивающий зов. Тутайн не понял, что произошло. Но он ответил на это требование, хотя и неохотно, из-за своего страха: поплелся вслед за тремя. Опять — широкие улицы, площадь, автомобили, электрические трамваи, идущие или стоящие жители этого города, приманивающий зов, эхо из боковой улочки; эхо обрело облик другого пятнадцатилетнего. Теперь свистят уже трое или четверо. Тутайн видит еще несколько таких, спешащих по улице. И слышит их смех. Он выжидает какое-то время, прежде чем обратиться в бегство. «Поспешишь — людей насмешишь, — тихо говорит он себе. — Их пятеро или шестеро, и они не станут демонстрировать свои голые задницы, это даже дураку ясно —»Он еще успевает вспомнить о развернутой газете, о прогулке между мертвыми товарными вагонами. Потом заставляет себя двинуться прочь, медленно, но с <нарастающим> ускорением. На ближайшем перекрестке он вскакивает в трамвайный вагон. Проезжает несколько остановок, потом спрыгивает с подножки. Он пока не думает ничего такого, что могло бы быть выражено в словах. А лишь чувствует разочарование, которое, как ему кажется, затрагивает его лишь поверхностно. Он добирается до парапета на проспекте Катарины, смотрит вниз на воду, на город, окутанный разреженным туманом. Он произносит тихие слова; даже скала, на которой он стоит, его не услышит. «Кто бы подумал? Это просто испорченные дети, чья цель — поупражняться в развратном остроумии, выбрав в качестве объекта хромающий половой инстинкт взрослых. Кто бы подумал? Подстрекателя у них нет. Это банда подростков. Они посылают убийце свои послания. Убийце — или какому-нибудь несчастному. Кто бы подумал, что злодеяние так их притягивает, заставляя забыть всякий страх?»

Он не спеша побрел вниз по улице, как человек, в чьем сердце воцарился совершенный покой. У себя в комнате снял со стены зеркало, сорвал абажур с маленького торшера и принялся рассматривать собственное лицо, чтобы узнать, красивое оно — или помятое. Он нашел, что не столько помятое, сколько красивое. Он плюнул в него; то есть он оплевал пленку. Потом бережно отложил оскверненное стекло в сторону. Он не плакал, не возмущался. А только проговорил: «Я, можно сказать, не могу — не выдержу — больше. Меня никто не направляет — даже принцип зла. Я стал бледным, отощавшим и молодым.

Такой провал, он почти непереносим: один раз последовать за вывеской, за заманивающим зовом — и вернуться домой с пустыми руками — этого уже не поправишь».

*

Он бережно очистил зеркало.

Неделю спустя он заговорил с одной девицей; она была полненькой и понравилась ему. Вскоре они уже сидели в большом ресторане, в стороне от других посетителей. Тутайн, казалось, никуда не спешил и никакой цели не преследовал; он говорил поверхностно, бессвязно; однако девица смотрела на него с нарастающим восторгом.

— Ты красивый мужчина, — сказала она, когда сочла, что настал подходящий момент, чтобы высказать это.

— Мне часто так говорили, — ответил он сумрачно, — однако никаких преимуществ с этим не связано, в чем я не раз убеждался. Ты никогда не знаешь, на что рассчитывать. Пока ты ищешь себя, другой уже готов тебя найти — но как раз этому другому ты не находишь применения.

— Любовь должна всегда быть взаимной, — произнесла девица и слегка прислонилась к его плечу.

— Уж не знаю, скольких клиентов забиваешь ты каждую неделю, — сказал он грубо, — но попадись тебе случайная жертва любви — она не обеспечила бы твою жизнь.

— У меня есть друг, — возразила она холодно; однако, похоже, не обиделась.

— Вряд ли он тебя содержит, — ответил Тутайн, — скорее наоборот.

— У тебя несовременный взгляд на вещи, — сказала она. — Никто никого не содержит. Теперь почти все друзья девушек имеют нормальную профессию. Это облегчает совместную жизнь — во всех отношениях. Мой, например, — столяр.

— Недавно я познакомился с одним из таких, рассыльным, — сказал он. — Столяр, само собой, — не менее уважаемое занятие. — В конце концов, даже я мог бы создать подобную — институцию —

— Конечно мог бы, — умильно подтвердила она.

Он мысленно увидел, как столяру дают отставку и на его место вторгается кельнер.

— Я об этом еще подумаю, — сказал.

Она только тихо вздохнула.

— Послушай, я не хочу, чтобы ты на что-то надеялась, — сказал он резко. — Сколько стоит удовольствие на ночь? Если станешь назойливой — и втюришься в меня — я положу этому конец таким способом, с каким ты еще не сталкивалась.

Она, казалось, не поняла угрозы; во всяком случае, пропустила ее мимо ушей.

— Одну ночь я тебе подарю, — сказала она.

— Боюсь, это обойдется мне дорого, — сказал он.

Он заплатил кельнеру. Они вышли из ресторана.

На улице он проронил:

— Ты почти не представляешь для меня интереса.

— Так ты не пойдешь со мной? — спросила она.

— Куда мы пойдем? — спросил он.

— Ко мне на квартиру.

— Твой столяр тоже там живет? — спросил он.

— Да.

— Значит, туда мы не пойдем, — сказал он. — Во всяком случае, я не пойду.

Он остановился посреди тротуара. Она попыталась потянуть его за рукав.

— Я моту пойти и с тобой — к тебе на квартиру, — предложила.

— Не получится, — ответил он. — У меня только одна комната, и там, помимо меня, живет дух.

— Дух? — переспросила она испуганно и недоверчиво.

— Привидение, — уточнил он.

— Тогда нам остается только отель, — сказала она поспешно, не показывая, что в глубине души испугалась. — Но я не уверена, смогу ли там по-настоящему развернуться.

— Как будет, так и будет, — сказал он равнодушно.

— Боюсь, ты не любишь меня, — печально протянула она.

— А почему я должен тебя любить? — удивился он. — Это было бы очень странно, если бы я тебя полюбил. Из-за того, что ты втюрилась в мою поганую рожу, я не обязан тебя любить! Ишь чего выдумала! Я вообще не люблю ни одного человека — я люблю только этого духа. С ним я состою в браке. Он служит мне то как инкуб, то как <суккуб>. И так же — я ему. Уж такой я выродок.

Она не поняла ни слова из того, что он говорил, но отнесла услышанное к разряду ужасных извращений. Ее любовь к нему неожиданно дополнилась состраданием.

— Давай поскорее — куда-нибудь пойдем, — шепнула она.

— Я не знаю здешних домов свиданий, — признался он.

— Я иногда останавливаюсь — в одном, с хорошей репутацией, прилично устроенном. — Она теперь взяла руководство на себя.

Он подхватил ее под руку.

— Может, я от тебя вообще ничего не хочу; там будет видно; но и обманывать тебя мне не хочется. Вот двадцать крон: это средний заработок за день.

— Ты прогоняешь[?] меня? — спросила она жалобно —.

— К чему мне все эти столяры, посыльные, грязные мальчишки? — крикнул он.

Она сочла его сумасшедшим, прикрыла ему рот рукой.

— Я-то хочу всё для тебя сделать правильно, — сказала она решительно; и теперь сама взяла его под руку и повлекла за собой.

Продолжая переговариваться, но как бы отвернувшись друг от друга, они доходят до отеля Quilibet. Почему он получил такое название, никто уже не помнит, так что с тем же успехом его можно было бы называть «Отель на высоте девяносто восемь», ибо именно на такой высоте над уровнем моря он располагается, или «Qualus Maximus», потому что сюда заглядывают акулы, самцы которых, как известно, наделены особо полезным брюшным плавником.

«„Quilibet“, — думает Тутайн, — это значит: каждый, кто хочет; каждый, без каких-либо различий —. Quilibet fortunae suae faber — лживая фраза оппортунистов — которые по своей воле никогда не шагнут в несчастье. Вторую ее часть я вычеркну».

Он, не колеблясь, открывает дверь.

Будка портье.

— Восемь крон, пожалуйста, — говорит человек за стеклом.

«Он сидит в угловом шкафу, — думает Тутайн. — Нет, в исповедальне, в прозрачной исповедальне. Ему исповедуются в плотских грехах — и он отпускает их, потому что за это платят. Заплатить надо наперед».

Он сует портье, в его окошечко, десять крон.

— Ваше имя, пожалуйста.

«Души здесь идентифицируются, — думает Тутайн, — Но клиенты мухлюют. На исповеди всегда мухлюют». Вслух он говорит:

— Аккермансон.

— Слишком длинно, — говорит портье.

Тутайн, как кажется ему, видит, что тот записывает: «Клас».

— Место вашего проживания, пожалуйста.

Тутайн делает вид, будто не услышал вопроса. Он размышляет.

— Вы же не можете не знать, где живете?!

— Варберг, — говорит Тутайн.

Его спутницу записывают как Виви.

Им выдают ключ с номером. Они поднимаются по узкой, очень чистой, покрытой дорожкой лестнице. Перед дверью комнаты, которую им отвели, Тутайн внезапно делает «поворот кругом». Прежде вручив девушке шляпу и пальто.

— Заходи, Виви, — говорит он, — и готовься, я сейчас вернусь — или, точнее, вернусь в течение часа.

Он поспешно спускается вниз. Подходит к окошечку стеклянной исповедальни.

— Я ваш коллега, господин портье, и я бы очень охотно немного поболтал с вами.

Человек в будке явно теряет спокойствие. Он поднимается с места. Он открывает, сбоку, узкую дверцу и выходит наружу.

— Если вы из полиции, — говорит он торжественно, — я попрошу вас предъявить документы.

Тутайн не знает, не повел ли он себя по-дурацки; но знает, что деньги исправляют всё.

— Я не из полиции, — говорит он, — я кельнер —. Для меня самое большое удовольствие — с незапамятных пор — сидеть в засаде — подсматривать за людьми — и таким образом не только мою совесть, но и совесть других — пусть даже только поверхностно — подвергать испытанию.

Портье отеля «Quilibet», хоть и не понял ничего из неожиданного сообщения, от предложенных купюр не отказывается.

— Чего вы, собственно, хотите? — спрашивает он.

— Ну, — говорит Тутайн, — пока что речь идет лишь о техническом распорядке. Я бы хотел подсесть к вам в этот ящик — и поболтать с вами.

Портье задумчиво трясет головой, но в качестве ответа на ум ему приходит только встречный вопрос:

— А как же Виви?

— Она ляжет в постель, — говорит Тутайн. — Я уже подготовил ее к тому, что ближайший час ей придется провести в одиночестве.

— Вы ведь очень молоды, — говорит портье. — И вроде должны были бы проявить больше пыла. — Или у вас актерская лихорадка? Вы что же, в первый раз?

— Пустите меня в этот ящик, — настаивает Тутайн. Ему все равно, как портье истолкует его желание — лишь бы хоть как-то истолковал и преодолел свое недоверие.

— Здесь в Стокгольме, да, — с запозданием отвечает он на вопрос. — Я ведь из Варберга.

— Значит, вас действительно зовут Аккермансон?

— Вы правильно запомнили, — подтверждает Тутайн.

Они обмениваются еще какими-то ненужными репликами и вопросами. Наконец портье признается, что его совсем не обрадовало требование гостя и что он ни за что не согласился бы, не имей господин Аккермансон такую приятную внешность и — в свои двадцать лет — лицо такой известковой белизны, как у девственницы меж свадебных простыней.

Тутайн хватается за сердце, судорожно глотает воздух.

— Но я значительно старше —, — только и может он прошептать.

Портье снисходительно улыбается.

Они с трудом протаскивают второй[?] стул сквозь узкий дверной проем будки, покрашенной под красное дерево. Едва эти приготовления заканчиваются, являются первые посетители. Теперь как бы само собой получается так, что они оба влезают в стеклянный ящик и там исполняют свои должностные обязанности. Задавая вопросы — один; сохраняя молчание — другой. «Исповедующийся», пожилой господин, вносит плату за отпущение грехов — называет фальшивое имя — живет в Стокгольме. Раздосадованная промедлением девица заглядывает в окошечко, но сразу улыбается, когда ее взгляд соскальзывает с портье на Тутайна. Им обоим выдают ключ, и парочка, поднявшись по лестнице, исчезает.

— Меня зовут не Клас, — говорит Тутайн, который теперь ясно прочитал, как его окрестил портье.

— Не имеет значения, — отвечает сидящий рядом с ним. — Закон позволяет каждому сохранять в поездках анонимность. Но человек должен в любой момент легализовать себя перед полицейским — если тот появится и потребует этого.

— Но меня зовут Аккермансон, — упорствует Тутайн, озадачивая портье, поскольку тому молодой человек поначалу не показался глупым. — А как часто, если позволите поинтересоваться, полиция проверяет — гостей этого заведения?

— Гостей, то есть всех гостей, она не проверяет никогда, такого еще не случалось; всегда — только выборочно. Я не знаю ни их правил, ни кого они ищут. — Полиция иногда досматривает, кто сюда приходит и кто уходит. Но и такое случается лишь изредка — если где-то произошло что-то, вызывающее тревогу. Я поначалу предположил, как вы наверняка помните, что вы — чиновник уголовной полиции. И потребовал, чтобы вы показали ваш значок. Как ни странно, в последнее время мы — безо всяких оснований — несколько раз переживали нежелательные визиты. А бывает, проходит целый год, и никто нас не беспокоит.

— Я очень ценю возможность узнать все это, — сказал Тутайн. — Гостям, наверное, крайне неприятно — когда их таким манером выдергивают из благодатного сна — а может — и из еще более завидного состояния.

— Они вообще ничего не замечают. Полиция старается не мешать влюбленным парам. У нас здесь не бордель, юноша. Мы не сдаем девушек внаем. У нас просто живут. Конечно, вселиться к нам может каждый и с любым багажом. В этом мы не отличаемся от первоклассных отелей. По отношению к нам проявляют великодушие. Полиция только проверяет списки приезжих. —

— Но ведь имена там фальшивые — даже мое.

— Разумеется. И полиция это хорошо знает. Однако некоторые фальшивые имена настолько часто всплывают[?] в каких-то списках приезжих, что становятся не хуже настоящих. Важны именно они. А может, они тоже неважны, и перелистывание гостевой книги — всего лишь формальность.

— Это в высшей степени странно, — говорит Тутайн, — и совершенно неубедительно; почему же тогда вы, господин портье, написали там, где должно стоять мое имя, «Клас»?

— Клас, — говорит портье, — это тот, до кого полиции вообще нет дела, к кому она точно не проявит интерес; я его проверял: он новичок, красивый простак, как и вы; ему наверняка позволят спокойно спать, даже если произойдет десять убийств; и даже если сюда случайно заявится его собственный отец, он не узнает, что сын здесь. Мы относимся к своим гостям со всем уважением.

— Вы, значит, определенно полагаете, что если сюда заглянет чиновник криминальной полиции, Класа он будить не станет?

Портье рассмеялся.

— Теперь я нагнал на вас страху! У вас что же, совсем пропало желание насладиться девушкой? — Ручаюсь — то, что входит в ваши намерения, не подлежит наказанию.

— Может быть —

— Заметьте, молодой господин Аккермансон, — я не для того взял вас к себе в будку, чтобы… испортить вам игру. Так получилось совершенно вопреки моим планам. Виви — роскошная девица —. Я случайно знаю ее покровителя. Он иногда заходит сюда с другой.

— А Виви здорова —? Если ее друг предпочитает другую —.

— Вы должны принять соответствующие меры — или завтра сходить к врачу. В уборной есть, как обычно, автомат. Впрочем, Виви — вполне надежна. Но я не для того сижу здесь, чтобы давать наставления полудетям.

— Виви влюблена в меня, — говорит Тутайн, — она мне в этом призналась.

— Ее профессия — признаваться в этом, — возражает портье. — Но, может, так оно и есть, если она имела возможность долго вас рассматривать.

Тутайн все еще не хочет покидать будку. Его натура требует, чтобы он смотрел на голую девушку и прикасался к ней; но воля направлена на поиски нужного человека. Из всех мест, известных ему, эта будка, похоже, — самое подходящее, чтобы заводить случайные знакомства. Он не знает, каким образом сделать себя приятным для портье, чтобы тот не воспринимал его как обузу и чтобы… не отправил в постель. Он усиленно думает. Начинает какие-то фразы — и не завершает их.

— А не выпить ли нам, господин портье, по стаканчику — если здесь можно раздобыть что-нибудь крепкое?

Вопрос остается без ответа, поскольку новый посетитель, один, проходит в вестибюль и тут же — к окошечку будки. Он называет свое имя, место жительства. Портье снимает с доски ключ, выталкивает Тутайна из будки, сам перелезает через стулья, хватает чемоданчик приезжего и ведет гостя вверх по лестнице. Тутайн использует эту возможность, снова протискивается в будку и усаживается на дальний стул. Он ждет, будет ли такая дерзость иметь последствия. Он пересчитывает наличность, задумывается, не повысить ли сумму взятки; однако план, формирующийся у него в голове, представляется ему фантастичным. «Если бы я мог оказать этому человеку услугу! — Какую же?»

Портье возвращается. В руке у него бутылка. Похоже, он не замечает, что господин Аккермансон занял его место. Он усаживается на второй стул, откупоривает бутылку. В ней портвейн.

— Я предпочитаю портвейн, — говорит портье, — красный тяжелый портвейн.

Он протирает ладонью горлышко, протягивает полную бутылку Тутайну.

— Пейте вы первым, молодой господин Клас; — но смотрите не поперхнитесь. —

Тутайн подносит бутылку ко рту, пьет, наслаждается. Там, где были его губы, чуть позже оказываются губы портье. Тот с бульканьем отпивает несколько глотков, принуждает Тутайна снова выпить, после чего сам пьет с того же края. В третий раз — тот же ритуал. Бутылка уже наполовину пуста.

— Сколько стоит это вино[?]? — спрашивает Тутайн. — Оно в самом деле превосходное —

— Я точно не знаю. — Скажем, десять крон или двенадцать.

— Думаю, вы его недооцениваете.

— Это в данном случае не столь важно. Я взял его, где оно стояло.

Тутайн кладет на пульт перед окошечком пятнадцать крон. Он в первый раз отваживается составить себе представление о внешности портье. Череп этого человека — почти голый и белый, как бумага; лицо — красное, без возраста; на лбу различим отпечаток околыша фуражки. «Наверняка он женат, — гадает Тутайн, — но лежал во многих чужих постелях — после того как напивался, чтобы придать себе мужества. Дорогой господин Такой-то — вы заблуждаетесь, если принимаете меня за Класа; но я и не господин Аккермансон из Варберга. Однако оставим эти разоблачения. Если вы оценили мой возраст как двадцать лет, то разоблачать вообще нечего. Про вас же я думаю, что вам шестьдесят — и, значит, уже не важно, что у вас за плечами. —»

— Я бы очень охотно узнал и ваше имя, — произносит он вслух.

— Нэсстрём, — отвечает портье. — Альберт Нэсстрём, хорошее шведское имя.

— Почему бы ему не быть хорошим, господин Нэсстрём?

— Не знаю. Просто так иногда говорят. Впрочем — да пейте же — я бы хотел после вас, господин Аккермансон, — после вас —

«Он в самом деле рассматривал мои губы, — размышляет Тутайн. — Я могу быть доволен — теперь он от меня не ускользнет — меня отсюда не выгонит».

Он почти не пьет, только увлажняет горлышко бутылки. Господин Нэсстрём отпивает дюжий глоток и постанывает от удовольствия.

— Этот вечер для меня очень занятный, — говорит он. — Но вот вы кое-что упускаете, как мне сейчас подумалось.

— Я ничего не упускаю, господин Нэсстрём; вы меня еще недостаточно знаете, иначе вы бы поняли. В такое заведение, как это… — сюда приходит много людей. Их никто не знает. Я, во всяком случае, их не знаю. Однако каждый из них несет в себе некую тайну. Это заметно по ним. Возможно, их тайна безвредна — так по большей части и бывает. Тогда это лишь что-то такое, чего мы не знаем и о чем не можем догадаться. Порой это скверная или тяжелая тайна; излучаемое ими — как бы становится видимым — чем — при определенных обстоятельствах — начинает интересоваться полиция. — Господин Нэсстрём, вы таки немножко нагнали на меня страху. Я совершенно незапятнан — или, по крайней мере, чувствую себя незапятнанным. Я никогда не имел дела с полицией. Я бы не хотел, чтобы мое приключение, которое ведь вполне — как бы это сказать — естественно — или простительно, — выродилось в задержание во время полицейской облавы — где мне была бы отведена весьма плачевная роль. Должен признаться, я — в данный момент — совершенно не расположен к тому, чтобы… — непринужденно — и как сердечную отраду — эту девушку, Виви, — обнять.

— Значит, я создал неловкую ситуацию — своей болтовней о полиции. Но я все же не понимаю — двадцатилетний мужчина не должен был бы так легко утратить всякий кураж. — А если я вам поручусь — поручусь как добрый приятель, — что вы здесь в безопасности, словно у Авраама за пазухой, — или, во всяком случае, можете с такой же уверенностью, как господин Клас, неограниченно располагать своей комнатой —

Он <отхлебывает> из бутылки немалый глоток.

— О боже, боже — если бы я был господином Аккермансоном, двадцатилетним — в возрасте всего только двадцати лет, — и тут девушка, кругленькая — чистоплотная — вся из себя как вкуснейший белый хлеб… — Не знаю, как там она в остальном — я ведь старше ее на много лет-только когда я вдрызг пьян, я живо представляю ее себе всю целиком, — но все же предполагаю, — что с ней дело обстоит так, как я сказал, — вкуснейший белый хлеб —

Он отхлебывает из бутылки. О губах Тутайна он уже забыл. Он думает о девушке. Тепло в желудке, тяжелый туман в голове, который расширяет[?] мысли и одновременно разжижает их, вызывает желания и нивелирует их меланхоличной радостью, — вот цель его старости, пока еще столь часто поддающаяся возобновлению.

Он отпивает еще глоток. Бутылку он удерживает в руке.——

Виви спустилась по лестнице; с твердым намерением — пока не оглядываться — она устремляется к двери. Но тут ее взгляд скользнул по обоим мужчинам в стеклянном шкафу. Она видит Тутайна, назвавшегося господином Аккермансоном: как он с просветленным[?] напряженным лицом сидит и рассматривает доску с ключами, сравнивая количество сданных и еще не сданных комнат. У нее подгибаются колени. Она останавливается. Она роняет перчатку и сразу вслед за тем — вторую. Он выходит из будки, поднимает обе ее перчатки.

— Виви, — говорит, — возвращайся наверх! Я загляну к тебе этой ночью — по крайней мере, ненадолго. Я все еще занят здесь. Я не могу это так быстро тебе объяснить. Я вообще не могу ничего тебе объяснить. — Ты должна быть наготове. Это общая судьба всех девушек, заурядного типа: они никогда не знают, когда придет их возлюбленный. —

Она не отвечает. С отрешенной улыбкой она разворачивается и начинает подниматься по лестнице, медленно, будто несет на себе тяжкий груз.

Тутайн протискивается обратно в будку.

Господин Нэсстрём, казалось, спал и тем не менее всё видел — как заяц с полуоткрытыми глазами; но только глаза у него человечьи. В этом и заключалась техника его сна-и-бодрствования, когда он одинокими ночами из своей будки оберегал покой и непокой отеля «Quilibet»: впускал поздних гостей, открывал гостям ранним, принимал деньги и плату за отпущение грехов и продолжал вести длинный список дающих. Он был всего только служащим этого заведения, но служащим важным и надежным, который добровольно — чему, впрочем, способствовало его природное дарование, умение спать лишь наполовину, — почти всегда, за редкими исключениями, нес ночную вахту.

— Я вас не понимаю, молодой господин Аккермансон, — сказал он (при этом его ввалившиеся глаза не оживились). — Не хочу сказать, что вы мне подозрительны, но я склоняюсь к воззрению, что у вас где-то чего-то не хватает — по меньшей мере в голове.

— Вы несправедливы ко мне, господин Нэсстрём. Чтобы мне чего-то не хватало — об этом и речи нет. Скорее я бы сказал, у меня слишком много всего — в голове. У меня математическое дарование. Кельнер — особенно молодой кельнер — может достичь многого, если он мастер счета. На древе математики есть одна маленькая ветвь, по имени «теория вероятности». Мы все немножко имеем с ней дело, когда играем в кости. Каждый шестой бросок кубика дает шестерку. Такое правило никогда не нарушается, кроме — тех случаев, когда все зависит от него. И тогда в дело вступает судьба. Человек с набитым кошельком никогда не проигрывает, для него теория вероятности действует безотказно. А вот бедный доходяга, который ставит на кон свой единственный талер, пребывает в руке Провидения. И она вынуждает его проиграть, потому что он проигрывал всегда — с незапамятных пор, — и она от этого правила не отступит. Правда, люди говорят, что такое иногда случается. Но я все равно не поверю, будто один бифштекс может насытить слона. — Продолжайте слушать, пожалуйста, господин Нэсстрём, — даже если моя манера изъясняться вам неблизка. — На доске с ключами я насчитал двадцать пять номеров — и девятнадцать ключей. Это позволяет предположить, что сейчас заняты только шесть комнат — число, которое точно соответствует шести граням кубика и которое, по сравнению с двадцатью пятью, невелико. Так вот, если теперь появится, в качестве седьмого игрока, полицейский комиссар — я не утверждаю, что так должно произойти или произойдет, но так может получиться, потому что люди играют в кости и тянут жребий повсюду; и если он, как опытный и ненавязчивый человек, не захочет нарушать сон всех гостей, даже будет иметь предписание этого не делать, — то он, прислушавшись к вашему совету лишь наполовину, господин Нэсстрём, поскольку речь идет только о шести, а не о двадцати пяти постояльцах, сам примет решение: кого именно он — чтобы, в соответствии со своей должностью, осуществить пробную проверку — все-таки должен побеспокоить. Если бы постояльцев было двадцать пять, он бы вообще не устраивал проверки, потому что маловероятно, что он нашел бы нужного человека.

Но ради этих шести он достанет кубик, который носит с собой, или одолжит кубик у вас, хорошенько встряхнет его в сложенной чашечкой ладони, потом перевернет ладонь, словно стаканчик для костей. И глядите-ка — появится число «шесть». Ведь это правило — что комиссары выигрывают, даже если им самим выигрыш ничего не сулит. А «шесть» — как раз номер комнаты, в которой остановились мы с Виви. — Случись такое, мне было бы крайне неприятно —.

Господин Нэсстрём мало-помалу открыл глаза полностью. И сурово взглянул на Тутайна, как если бы сам был господином комиссаром; но потом начал смеяться.

— Вы, господин Аккермансон, из-за страха перед полицией придумали красивую историю. Мне не следовало упоминать в вашем присутствии этих господ. Это совершенно сбило вас с толку. У вас нет никакого жизненного опыта. Я помогу вам, насколько сумею, своим, потому что вы мне нравитесь —.

Он теперь полностью опустошил бутылку.

— К сожалению, это правда — что заняты только шесть комнат. В нашем отеле случается крайне редко, и то только по субботам, что свободных мест вообще нет. Гостиничное заведение такого, как у нас, типа нерентабельно — приходится с этим смириться. Распорядки отеля-люкс невозможно воспроизвести в более скромном формате. Любое заведение наипервейшего ранга дает приют авантюристам и роскошным содержанкам, истеричным графиням с их пажами, обанкротившимся финансистам и князьям-извращенцам — имена в тамошних списках постояльцев не более достоверны, чем у нас, — и тем не менее репутации таких дворцов это не вредит. Это естественное следствие обстоятельств: там по преимуществу можно увидеть элегантных господ с тугими кошельками, дам, которые только тогда меняют свои жемчуга и бриллианты на поддельные, когда частный детектив дает им понять, что грабительское покушение на такого рода собственность если и не непосредственно ожидается, то все же возможно —; графини в большинстве устроены так, что если и не раздают оплеухи пажам, то все же относятся к ним с презрением; банкротство терпит любой банкир, хотя бы раз в жизни; а на извращенность вообще никто не реагирует, она может вызвать разве только улыбку. Чтобы сохранить видимость совершенной наивности, полиция посылает в такие места только деликатнейших комиссаров — в черном пиджачном костюме с полосатыми брюками, если не вообще во фраке и цилиндре, со строжайшим предписанием избегать любой формы привлечения внимания. — Идиллия остается ненарушенной, даже если кто-то, уединившись у себя в номере, вешается или стреляется. Там повсюду — двойные двери с мягкой обивкой. — Постояльцы, которые останавливаются у нас, по сути, не отличаются от людей большого света — они просто — более уязвимы. С ними обращаются откровеннее, беспощаднее. Владелица этого заведения — оно принадлежит женщине — задумала дерзкую вещь — пару десятилетий назад: организовать маленький отель по образцу большого, первоклассного, но не непосредственно под хвостом королевского конного монумента, а, так сказать, на его цоколе — довольно далеко внизу. По ее задумке здесь должны были останавливаться путешественники, приезжающие по железной дороге, — какие бывают повсюду; но также люди с пустыми кошельками, девицы легкого поведения, истеричные домохозяйки с их трубочистами, неплатежеспособные на данный момент управляющие почтовыми кассами… и, Бога ради, мальчишки с панели, уж если без них не обойтись; ведь не кто иной, как Он Сам, сотворил их такими. Очень скоро оказалось, что столь пеструю клиентуру невозможно распределить по двадцати пяти комнатам. К тому же возле цоколя монумента все выглядит довольно убого. Путешественникам, которые останавливаются у нас, говорят, чтобы пощадить их чувства, что это отель третьего класса. Но потом они всегда бывают довольны (у нас даже образовалась маленькая группа постоянных клиентов, из провинции), потому что здесь с ними обращаются как с элитой; и все же перед дверью, прежде чем они входят, что-то кажется им сомнительным; и большинство из них поворачивают назад. Репутация у нашего отеля плохая — по двум причинам. Во-первых, нам пришлось замуровать вход в обеденный зал. Здесь нельзя отмечать праздники — или разве что такие, которые рассчитаны на двоих. Здесь по большей части все очень убого —. — Такая пара, как вы и Виви — отрада для глаз, — у нас большая редкость. — Посетители обычно вполне довольствуются несколькими рюмками шнапса или бутылкой вина — это все обеспечивает госпожа Эриксон — так зовут хозяйку, — или же я по совместительству беру снабжение на себя, как произошло сегодня, потому что сама владелица заведения отправилась в оперный театр. Она должна время от времени слушать музыку, чтобы не впасть в меланхолию. Нехорошо, когда человек испытывает меланхолию, особенно если к этому прибавляется экстраординарная телесная полнота. Госпожа Эриксон — очень тучная. Ее сердце полностью покрыто жиром; но держится она мужественно. — Однако вернемся ко второй причине нашей плохой репутации: посетители с панели чувствуют себя неуютно под нашей крышей — они нам не доверяют — потому что здесь соблюдаются правила гостиничного бизнеса — пусть и с некоторыми поблажками. Мы представляем собой отель и остаемся отелем. Любовная пара в нашем представлении — это всегда именно пара — два молодых человека не могут жить у нас на английский манер, но получают раздельные комнаты. — А вот кто любит друг друга, не имея брачного свидетельства, те предпочитают жить в третьем классе — что и открывает нам узкий просвет для существования. У нас также есть постоянная клиентура с панели. Виви привела вас именно сюда. За это наше заведение ей благодарно. — К сожалению, мы, что несправедливо, лишены той защиты, какую дарует безупречная репутация; такой недостаток невозможно полностью утаить. На нас возлагают, как груз, такие факты, которые, случись они где-то в другом месте, показались бы не столь вопиющими. Ведь факты, всегда, — лишь истолкования действительности. — На отель-люкс все заинтересованные лица смотрят иначе, нежели на дом свиданий. Никакого равенства перед законом не существует, это написано над порталом любого судебного заведения. До перепроверки несправедливых приговоров дело никогда не доходит: в ней заинтересованы только пострадавшие, а не общественная мораль. — Я лишь говорю это, но не собираюсь с убежденностью отстаивать. Здесь, на своем посту в будке, я постоянно сталкиваюсь с высокой степенью нереальности. Люди не представляют собой нечто стабильное. Они неидентичны своему поведению и своей одежде —

— Простите, господин Нэсстрём, что я вас перебиваю. — Я уже понял суть вашего рассказа. Не очень понятна для меня только госпожа Эриксон, главный персонаж. Я ведь ее не знаю; что портит мою позицию по отношению к ней. Возможно, я с ней познакомлюсь еще сегодня — или, по крайней мере, увижу, как она вернется из оперы.

— В последнем я сомневаюсь, — сказал господин Нэсстрём. — Она имеет свои привычки, как и все мы. Порой — когда она покидает заведение — ей потом не хочется возвращаться. Она даже не знает почему. У нее, значит, есть привычка: вместе с одной подругой — очень старой знакомой — посещать оперу — не особенно часто — и потом проводить ночь у этой подруги. На следующий день, еще до полудня, она появляется в отеле, успев совладать с собой, и берет дела на себя — теперь уже безропотно.

— Это ее привычка, — сказал Тутайн, — тут нечего объяснять.

— Оно само собой объясняется, — сказал портье. — Ожирение сердца; такая тучность, что хозяйка не может увидеть хлеб, лежащий перед ней на столе. — Это результат воздействия нескольких десятилетий. Молодость и красота, увы, — лишь станции на жизненном пути.

— Госпожа Эриксон была когда-нибудь замужем? — спросил Тутайн.

— Вам бы лучше пойти к Виви — вместо того чтобы интересоваться прошлым, которое уже полностью забыто — в которое продолжают верить разве что два или три человека.

— Я пойду к Виви, господин Нэсстрём, это ведь уже решено; но я бы охотно — прежде — еще немного послушал вас. Эти старые истории — истории, которые — по вашему мнению — относятся ко времени до моего рождения, необычайно меня возбуждают. Как духовная субстанция — как еще-не-призванные, — мы ведь уже присутствовали во всех прошедших временах — поскольку не были привязаны к какому-то одному месту. И об этом мы ничего не знаем.

— Это все философия, — сказал портье, — а в ней я не разбираюсь. Что же вы хотели бы узнать, господин Аккермансон? — Мне следует, пожалуй, придерживаться вашего вопроса. — Да, госпожа Эриксон была замужем — правда, лишь короткое время. Речь идет об одной из тех чудовищных историй, которые выдумывает для себя милый Боженька. Их очень много. Ими полнятся газеты, полицейские протоколы, истории болезней, печатные книги. Можно с большой определенностью сказать, что брак супругов Эриксон был счастливым. Во всяком случае, госпожа Эриксон была настолько счастлива, что это навлекло на нее зависть небесных сил. Ее муж — я могу только намекнуть на это — был во всех отношениях безупречным мужчиной, статным — и столь хорошо оснащенным, что госпожа Эриксон позже — как она сама говорила — никогда ничего подобного — не наблюдала. После семейной жизни, которая не продлилась и года, господин Эриксон скончался. Два дня болезни, потом он перестал дышать. Госпожа Эриксон в первый момент вообще не <поняла> — так она однажды выразилась, — что он умер. Она этому не поверила.

Ей показалось, будто он просто спит здоровым сном. Те дни, которые оставались до похорон, мне потом описывали как время, о котором она сама не знает, что с ней тогда происходило. Она будто бы своими руками помогала засыпать глубокую могилу, после того как туда опустили гроб, — чтобы быть уверенной, что никто не украдет мертвое тело и не причинит ему вред. Следующей ночью она потеряла — сидя на толчке, в результате внезапного кровотечения — свое дитя. У нее тогда шел третий месяц беременности. Поначалу она и этого не поняла. Возможно, ее сознание в тот момент отключилось; она этого не помнит. Она отказалась принять врача. Не хотела знать полную правду. А потом — когда подозрение о случившейся беде превратилось в уверенность — ей уже вообще не хотелось жить. Вторая смерть оказалась для нее не менее губительной, чем первая, — потому что время ты никак не обманешь — оно, в своем поступательном движении, неумолимо. Думаю, госпожа Эриксон тогда едва не ослепла от слез, в буквальном смысле. Спустя год она открыла этот отель. Про нее рассказывали, что на протяжении нескольких лет она вела не только безнравственную, но и лицемерную жизнь. Ни один постоялец мужского пола, если был молодым и красивым, не мог не уступить желаниям хозяйки отеля — чему будто бы […] способствовала ее поразительная красота; вместе с тем она регулярно, каждый второй день, навещала могилу мужа. — Я, впрочем, сомневаюсь в достоверности таких слухов — и не без основания: думаю, она просто помешалась с горя. Вновь и вновь преодолевая себя, она подвергала молодых людей визуальному осмотру — и потом от них отворачивалась. Это их оскорбляло — а ее объяснения наверняка были маловразумительными. Наступил день когда она отказалась от дальнейших поисков двойника покойного мужа — и тотчас повсюду под кожей у нее начал нарастать жир.

— Сколько же ей лет сейчас? — спросил Тутайн, испытывая двусмысленно-неприятное чувство.

— Она старуха, — ответил, на всякий случай расплывчато, господин Нэсстрём. — Объявись сегодня тот самый двойник, ему бы ничего не грозило.

— Я считаю целесообразным, господин портье, чтобы мы раздобыли еще бутылку портвейна, — сказал Тутайн. — У меня с собой как раз достаточно денег, чтобы ее оплатить.

Господин Нэсстрём взглянул на него с благожелательной недоверчивостью.

— Мне в самом деле интересно, почему вы без всякой надобности заставляете Виви ждать, — собираетесь ли вы вообще подняться наверх — или вы ее —

— Я пробуждаю у вас какое-то подозрение, господин Нэсстрём, и это мне очень неприятно. Я не знаю, говорит ли мое лицо за меня или же оно вредит моему намерению вести себя честно. Я имею в виду, что я, если отвлечься от мелочей, — человек добропорядочный — и даже с хорошими, от природы, задатками; но у меня не идет из головы, что у вас заняты только шесть комнат. Полицейский комиссар, которого сюда пошлют, едва ли явится в гражданском костюме и будет соответствующим образом себя вести —.

— У вас, значит, нет при себе удостоверяющих личность документов, — сказал, не без лукавства, портье.

— В том-то и дело, — подтвердил Тутайн. — Я даже намеренно не взял их с собой — чтобы они у меня — при каком-то непредвиденном инциденте — не пропали.

— Я хотел бы вас успокоить, — сказал господин Нэсстрём. — То, в чем вы мне признались, — вполне типичное поведение. И полиции это известно не хуже, чем мне. Я постепенно начинаю понимать, что факт присутствия в гостинице, на данный момент, малого числа постояльцев вновь и вновь оживляет в вашей голове теорию вероятности. Однако столь малым числом дело не ограничится. Как подсказывает мой опыт, большая часть нашей клиентуры появляется лишь после полуночи — точнее сказать, в немногие минуты до или после часу ночи. Я готов побиться об заклад, что по меньшей мере дюжина комнат нынешней ночью обретет своих постояльцев. — Он достал карманные часы, внимательно посмотрел на них. — Пары начнут подходить примерно через час. —

Как бы в подтверждение его слов дверь теперь отворилась, и двое — в обнимку, тесно сплетясь, — протиснулись в нее. Они смеялись и, не переставая веселиться, указали — для занесения в книгу — свои персональные данные. Тутайн еще раньше надел фуражку портье, и, значит, посетители не могли заподозрить, что он находится в будке неправомерно. Но девушка, пристально приглядевшись к нему, сказала:

— Это ведь не Юрьё.

— Нет, — подтвердил господин Нэсстрём, — не Юрьё. Юрьё спит. Это господин Аккермансон.

— Хотелось бы знать, — произнесла девушка чуть ли не с осуждением, — где ваша толстуха раздобывает таких красавцев. Этот наверняка к тому же еще и целомудрен, как Юрьё.

Портье не ответил; пара удалилась[?], снова своей беспричинной веселостью <…>

— Кто такой Юрьё? — спросил Тутайн.

— Юрьё — мой помощник, — ответил господин Нэсстрём. — Он — второй портье, но одновременно исполнитель всех низших должностей в этом заведении, таких как чистильщик обуви, посыльный, носильщик —. Он превосходный человек, однако отнюдь не такой красивый, как утверждала эта дама. У него хорошее чистое лицо, глаза цвета морской волны, слишком большой нос — но он воплощенная душа, в этом его тайна. Некоторые находят его прямо-таки уродливым — другие не могут досыта наглядеться на его сокровенную красоту. Думаю, Юрьё еще ни разу не сделал чего-то непорядочного или вредного. У него свои недостатки. Для него почти невозможно бодрствовать ночь напролет или хотя бы долго не спать. Когда он меня подменяет — что случается очень редко, — постояльцам лишь с большим трудом удается его разбудить, чтобы он их впустил или выпустил. Однако он никогда не проявляет недовольства, сколь глубоким ни был бы его сон.

— Юрьё — ангел этого места, — сказал Тутайн. — Я бы хотел хоть раз увидеть его.

Портье, похоже, понял последнюю фразу как относящуюся именно к данному моменту. Во всяком случае, явных препятствий для выполнения такого желания не было. Портье поерзал на стуле, поднялся и подвел Тутайна к ближайшей двери, которая открылась в подобие комнатки без окон. Потом щелчком включил электрический свет, так что это пространство стало полностью зримым. На диване, под одеялом, лежал Юрьё; он не проснулся, хотя портье говорил довольно громко, а свет, ничем не ослабленный, падал ему на лицо. Он отличался несовместимой с жизнью смертельной бледностью, но губы у него были красными, как свежая кровь. Ресницы, длинные и темные, напоминали искусственные вставные волосы восковой куклы. Нос в самом деле был большим и даже кривоватым. Несмотря на мертвенный, как у маски, вид, в чертах этого лица будто был заморожен отпечаток нечеловеческой доброты — особого рода снисходительность. Не сострадание, но отсутствие каких бы то ни было суждений — безразличие[?] ко всем симптомам вины.

Тутайн мастерски спрятал овладевший им страх.

— Он — полная противоположность моей души, — сказал он тихо, — но и с ним можно воровать лошадей.

— Думаю, он непригоден для воровства, — отрезал портье, после чего потушил свет и тем принудил Тутайна покинуть комнату.

— Даже ангелы — воруют — иногда — с благими намерениями. Господин Нэсстрём — он не всегда будет лежать в одиночестве в своей постели — он там не навечно-и-на-все-времена!

— Нет, — согласился портье. — Природа — надолго — ни для кого не делает исключений; разве что для калек —

— Так оно и есть, — подтвердил Тутайн, имея в виду и себя, и другого. — Из нашей кожи[?] еще нарежут ремней.

— Что-что —? — переспросил портье.

— Мне однажды, когда я еще был ребенком, мой товарищ так туго затянул на поясе ремень — я лежал на земле, и он тянул со всей силой —, — что я потерял сознание — а он не мог его снова ослабить — во всяком случае, он с этим возился полчаса.

— Такую игру не назовешь развивающей, — заметил портье.

— Думаю, это было хорошее ощущение — хотя я уже успел его забыть — или никогда по-настоящему не испытывал. Мы переживаем многое, чего никогда не испытывали —. И по большей части — именно такого рода —.

Он хотел опять зайти вместе с портье в будку; но тот этому воспротивился. Захлопнув дверь буквально перед его носом.

— Еще вопросы есть? — осведомился господин Нэсстрём через окошечко.

— Да, — решительно сказал Тутайн.

— Пожалуйста.

— Когда — в котором часу — обычно наносит свои визиты полиция?

— Я еще ни разу не был свидетелем тому, чтобы комиссар не оказался самым последним нашим посетителем. Иначе — да вы и сами — с вашим дарованием — могли бы это просчитать, его появление было бы совершенно бессмысленным. Ведь любопытство возбуждают именно заселенные комнаты, а не пустые.

Тутайн быстро поднялся по лестнице па верхний этаж. Он так внезапно и бесшумно удалился от будки, что господин Нэсстрём какое-то время полагай, будто он просто согнулся и присел на корточки. Портье наконец высунул голову из окошечка; но господин Аккермансон уже исчез.

Последний, несмотря на очевидную спешку, не сразу отправился в комнату с прибитым на двери номером «6». По пути ему встретилось скудно освещенное помещение, дверь которого оставалась полуоткрытой. Он заглянул зуда. Это, похоже, была часть приватных апартаментов госпожи Эриксон: большая столовая, заставленная громоздкой мебелью, давно утратившей ценность, но сохранившей безвкусную нецелесообразность. Длинный стол, покрытый белой скатертью и обрамленный поставленными вокруг стульями, определенно не соответствовал потребностям одной только госпожи Эриксон и наверняка служил также гостям отеля, после того как обеденная зала в цокольном этаже была замурована, тугайн, сделав вывод о двойном предназначении этого помещения, переступил порог и внимательно огляделся. Он искал чего-то неожиданного, странного; однако единственным, что пробудило в нем любопытство, был ключ, который торчал, поблескивая, в одном из замков большого серванта. Он повернул ключ и выдвинул этот ящик. Ящик был заполнен бутылками. Отсюда, очевидно, господин Нэсстрём и позаимствовал портвейн[?]. Тутайн сунул руку в ящик и выхватил наугад одну бутылку, в которой оказался тот же сорт изысканного портвейна, какой они пили в будке. Он прихватил бутылку с собой, запер сервант, удалился.

Виви увидела, как он входит[?]. Он запер дверь на задвижку. Ее сердце заколотилось. Но он не обратил внимания на девушку, лежащую в постели и приготовившуюся к свиданию с ним. Он откупорил бутылку, налил себе вина в стакан для воды и задумчиво опустошил его. Виви удивилась его поведению, ждала, что он и ей предложит вина. Он обошелся без этого. Он, казалось, был занят единственно своими мыслями. Когда он шагнул к кровати, она ждала от него нежности. Но он только быстрым движением сбросил с нее одеяло, поднял ее на руки, куда-то понес, швырнул на пол в середине комнаты. Она не издала ни звука; правда, уши ее уловили глухой стук ударившегося тела, собственного; но она лишь с удивлением смотрела на своего мучителя, все еще преисполненная ожиданием. Никогда с ней не случалось ничего подобного. Никогда соитие не бывало таким коротким и бессмысленно-страстным. Словно бесчувственную мясную тушу, бросил он ее на пол. А потом, кажется, вкогтился в нее: поступил с нею так, как если бы речь шла о захваченной им добыче. Ее белая кожа[?] во многих местах покрылась синяками. Она снова очутилась в постели. Она видела, как он сунул в карман бутылку, взял шляпу и пальто, исчез за дверью. Ее глаза медленно наполнялись слезами. Сколько-то времени спустя она уже плакала навзрыд. Она не ожидала, что он вернется. Она вытянула перед собой руки и почувствовала боль в истерзанных мышцах. Она издала короткий крик — крик желания, чтобы он опять был с ней рядом.

__________________________________________________________________________

— Я и без вашей помощи нашел вторую бутылку, господин Нэсстрём. Я уже немножко отпил из нее; однако остаток мы разделим таким образом, чтобы вы не оказались в накладе.

— Господин Аккермансон —

Портье пока не сумел продвинуться дальше со своим возражением.

Перед окошечком Тутайна уже не было: он повернул ручку маленькой двери, вошел в будку, уселся на пустой стул, все еще стоявший внутри.

— Вот пятнадцать крон, пожалуйста, — сказал он. — А теперь давайте отхлебнем по паре основательных глотков!

Оказалось, что господин Нэсстрём не особенно находчив. Он должен был сперва подготовить ответ; и, чтобы не сказать ничего необдуманного, он для начала произнес только:

— После вас, господин Аккермансон, — после вас —

Тутайн поднес бутылку ко рту, присосался к ней:

— Вино превосходное. — Ах, оно мне на пользу.

Господин Нэсстрём тут же, в свою очередь, выпил. После того как он немножко постонал, а его нёбо и глотка насытились приятным вкусом, он наконец смог заговорить.

— Мне не нравится, господин Аккермансон, что вы взяли эту бутылку без спросу —

— Я ведь ее вам, со всем простодушием —, показал и потом оплатил —

— Да-да —, — подтвердил портье, отпил еще глоток и больше не настаивал на своей претензии.

— Это вообще не входило в мои намерения, — объяснил Тутайн. — Я просто был на пути к Виви, и вдруг мне пришло в голову, что надо бы ей что-нибудь принести —

— Хорошая мысль, — согласился портье. — Но почему тогда, господин Аккермансон, вы повернули обратно —?

Он испытующе посмотрел на бутылку, которая была еще почти наполовину полная.

— Я не повернул обратно, господин Нэсстрём, отнюдь. Я уже навестил Виви. — Вы, надеюсь, меня понимаете?

— Нет — этого — я вас не понимаю. — Разве что я долго спал! Но в такое время я никогда не сплю. Немыслимо, чтобы я заснул. Я ведь не Юрьё. — Он вытащил карманные часы, посмотрел на них, приложил их к уху. — Вы, уважаемый, отсутствовали не больше четверти часа. Это кажется мне крайне загадочным — поскольку я — соответственно вашим словам — должен принимать в расчет некий человеческий фактор. — Почему же вы не легли в постель? Чего вы хотите здесь?

— Я хотел принести вам вино, — спокойно ответил Тутайн.

— Думаю — вы ведь сказали — что собирались угостить им Виви.

— Я и принес его Виви; но она им пренебрегла. —

— Она им пренебрегла? Это непостижимо. Вы что, поссорились? —

— Почему же? — Нет. Она ждала меня. Я, к сожалению, очень быстрый.

Портье растерянно взглянул на него, сунул ему бутылку, чтобы он выпил.

— Люди бывают разные, — пробормотал он, отнял бутылку и сам к ней приложился.

Мгновением позже он обнюхал Тутайна. Отчет собственного носа, казалось, его удовлетворил. Он больше не настаивал на продолжении дискуссии. Он опять переглядывался с бутылкой. И только спросил еще, спит ли теперь Виви. Потом начали появляться гости — путешественники с железной дороги и похожие друг на друга, как близнецы, посетители с улицы. Тутайн опять напялил на себя фуражку; портье приходилось много раз, с чемоданом в руке, подниматься по лестнице.

С ужасающим любопытством рассматривал Тутайн эти пары; в его мозгу откладывалось одно разочарование за другим. В час двадцать портье запер входную дверь.

— Я выиграл пари, — сказал он господину Аккермансону. — Заселены шестнадцать номеров.

— Жизненный опыт — удивительная вещь, — ответил Тутайн.

Портье теперь счел, что первая часть его ежедневной работы выполнена. Всех гостей он впустил. Он, уже без оглядки на молодого господина Аккермансона, допил остаток содержимого бутылки, застонал, расстегнул воротничок рубашки, заговорил:

— Теперь вам пора на боковую, сударь мой. Я и сам немного расслаблюсь — вот на этой софе —

Он показал на скамью с мягкой обивкой в вестибюле, с лежащей на ней грудой шерстяных одеял.

— Господин Нэсстрём — мне трудно — кое-что объяснить вам. Я бы хотел — я не могу подняться к Виви, лечь рядом с ней. Я бы хотел попросить вас — больше обо мне не заботиться. У меня есть желание — оказать вам любезность. Я должен был бы, пожалуй, выразиться иначе: — устроиться на эту ночь так, чтобы и вы, и я — одновременно получили преимущество. — Вы[?] хотите лечь спать; это понятно — такова ваша привычка. — Я же, напротив, страдаю бессонницей — во всяком случае, когда кто-то другой находится рядом со мной — или даже в той же постели. Я бы поэтому хотел остаться здесь внизу — в будке — и облегчить вам бремя вашего долга, то есть по мере надобности открывать <входную дверь> — выполняя ваши обязанности. — Я очень добросовестный человек. Вы не найдете повода, чтобы пожаловаться на меня. — Вы к тому же останетесь поблизости, так что в любой момент будет возможно вмешательство с вашей стороны — я смогу вас разбудить — или вы сами сможете, следуя старой привычке, спонтанно вмешаться; вы ведь рассказывали, что спите только наполовину или даже на одну четверть. —

Портье, хоть и немного осоловевший от выпитого портвейна, по-смотрел[?] на Тутайна сурово и недоверчиво. Поток незавершенных мыслей захлестнул его мозг. Он почувствовал потребность сказать незнакомцу, что тот не иначе как свихнулся. Но его подозрение тотчас расширилось и сделалось настолько бесформенным, что он не сумел бы без долгих размышлений облечь его в слова. Поэтому он решился на простой ответ. —

— Нет, — сказал он, — тут и обсуждать нечего. Вы мою предупредительность — мое дружелюбие, ибо вы мне понравились, — истолковали неправильно — и теперь ими злоупотребляете. Или вы сейчас же отправитесь — без дальнейших отговорок — в свою комнату — или я буду вынужден вас — очень настоятельно попросить, чтобы вы немедленно — и без возражений — покинули <наше> заведение — ежели желаете избежать дальнейших неприятных мер. —

— Я покину это заведение, — сказал Тутайн.

Он поднял пальто, которое прежде бросил куда попало, взял свою шляпу. Озадаченный портье открыл дверь, выпустил его наружу, снова ее запер. Потом, мучимый ужасным, неотступным[?] подозрением, он поспешил вверх по лестнице, нажал на ручку двери комнаты № б. Дверь не была заперта. На одной из тумбочек горела лампа. Виви, укутанная одеялами, лежала в постели. Она спала. Портье увидел, что ее грудь равномерно вздымается и опадает. Пристыженный, он бесшумно выскользнул в коридор.

___________________________________________________________________

Тутайн мог выбрать между двумя направлениями. Смысл всех улиц в том, что они имеют два направления. Он решил, что не хочет идти домой. Поэтому пошел длинным, а не коротким путем. Улицы были непостижимо безлюдными. Наступил, наверное, тот час, когда даже порочные удовольствия уступают место сну. Сон большого города никогда не бывает глубоким, никогда — совершенным; даже если больных и умирающих забирают подальше, в темницы больниц, чтобы там они оставались наедине со своею мукой — не обременяя никого из тех, кому за это не платят. — В любой ночной час кто-то спешит по тротуарам. Дежурные машинисты электростанции, ночные сторожа, кондукторы трамваев, полицейские чиновники, железнодорожные служащие, господа во фраках, которые возвращаются с праздничного ужина или из салона дорогостоящей дамы, красивые парни, не нашедшие себе друга, моряки без пристанища на ночь, стареющие проститутки, у которых желудок урчит от голода или которые уже разделались на эту ночь со своей смехотворной бессердечной работой и теперь мечтают завалиться в постель. Припозднившиеся кельнеры и судомойки, возвращающиеся домой, истопники, рабочие, чинившие кабель, музыканты из кафе, акушерки, смотрительницы клозетов, врачи. — Улицы пригорода, куда попадает Тутайн, уже опустели.

В одном из кварталов гаснут последние светлые окна. Бесполезное уличное освещение, эта излучаемая манифестация далеких, не знающих покоя турбин, пока остается — бессердечный свет, порождаемый водой или углем. Тутайн одинок здесь больше, чем в лесу. Больше, чем в одинокой лодке между небом и морем. Бесплодное одиночество. — Какой-то мужчина идет ему навстречу. Мужчина задевает рукой его руку. Секунду они смотрят в глаза друг другу. Ни один из них не догадывается, о чем думает другой. Таковы все людские встречи.

«Это был он», — думает Тутайн; он уже перестал об этом думать. Он жалеет, что пустился в такое странствие. Он решает скорее вернуться к себе, чтобы <наконец> поспать.

Это уже стало привычкой, что он поднимает со стола маленькую лампу и рассматривает свое отражение в зеркале. На сей раз он развлекает себя таким разговором: «Больше, чем в зеркале на стене, мы проверяем себя посредством наших мыслей и чувств. Возвышенные мысли и большие чувства отражают нас так, что мы выглядим красивыми или даже, под воздействием полезных усилий, становимся еще красивее, тогда как близость бездны искажает наши черты — Насколько же по-другому судят о нас те, кому мы шагаем навстречу во плоти! Они распознают редкостную смесь из результата естественного развития, коему не может воспрепятствовать человеческая вина, и того, что привнесено конкретным днем или часом и может включать в себя здоровье, болезнь, усталость, бодрость, исступление, сдержанность, озабоченность <или> чувство удовлетворения. И они говорят обо мне, этой странствующей смеси, что я красив и молод. Я за последние недели помолодел. От сорокалетнего возраста вернулся к двадцатилетнему. Когда мое[?] тело худеет, оно омолаживается, когда бледнеет, становится красивее. Кобылья моча продолжает во мне свое действие. Странная воля к бытию, к бытию в красивом теле, наверное, заложена мне в спинной мозг — это безусловная воля, которую не Moiyr поколебать ни исступленные выходки и сознание своей вины, ни аскеза и скорбь. Но ведь молодых и красивых грабителей церквей тоже варили в кипящем масле — палачей такой[?] результат естественного развития не остановит. — Когда же, собственно, я в последний раз был двадцатилетним перед <самим> собой?

Он опустил руку, державшую лампу, поставил лампу на место, быстро разделся. И сразу провалился в сон. Через три часа поднялся, снова накинул на себя одежду и спустя пятнадцать минут уже опять стоял перед отелем «Quilibet». Словно по договоренности, входная дверь именно в этот момент растворилась, и из нее вышел господин Нэсстрём. Его взгляд тотчас упал на Тутайна, и он очень удивился.

— Неужели вы, господин Аккермансон, провели всю ночь на улице? — осторожно спросил он, уже заранее опасаясь, что получит утвердительный ответ.

— Да, господин Нэсстрём, вы ведь были так беспощадны ко мне, — ответил тот, с кем он заговорил. — Где-то я ведь должен был находиться, и наверняка самое разумное, что я мог сделать, — для согрева прогуливаться взад и вперед по тротуарам.

— Никогда не слышал ничего подобного, — смалодушничал господин Нэсстрём. — Это не входило в мои намерения.

Он, однако, не счел нужным объяснить, что хочет этим сказать. Сожаление его тоже было вполне заурядным: он слишком устал, чтобы заняться всесторонним прощупыванием странного поведения молодого человека.

К тому же случившееся обладает тем нехорошим свойством, что оно уже случилось. В нем невозможно ничего изменить. Портье двинулся прочь, желая вернуться к себе, — однако медленнее, чем обычно. Он обернулся и гаркнул на всю ширь улицы: «Входите же, господин Аккермансон, Юрьё приготовит для вас чашечку кофе. —»

Дверь отеля опять захлопнулась. Тутайн позвонил. Молодой человек, Юрьё, открыл ему. И поначалу ни о чем не спросил. Но поскольку Тутайн в тесном вестибюле опустился на стул, стоящий перед будкой портье, какой-то разговор, пусть и скудный, неизбежно должен был завязаться. Для начала Юрьё обошел вокруг чужака, рассматривая его с любопытством, смахивающим на бесстыдство: но Юрьё не был бесстыжим, он даже не хотел быть навязчивым; просто его душа, до того момента слепая, внезапно сделалась зрячей. Она воспринимала Тутайна как нечто сияющее. Рядом с чистейшим пламенным образом Бога Юрьё впервые увидел блеск человека: человеческое лицо, которое было белым и ясным, чистым, как снег. Юрьё от радости едва не впал в отчаяние. — Тутайн, в свою очередь, тоже рассматривал Юрьё, чьи веки[?] теперь были открыты, а глаза светились янтарно-коричневым, смешанным с морской зеленью: с кроткой добротой обратились они на гостя. Лицо Юрьё наполнилось цветом, обрело красноватый оттенок, и расчесанные каштановые волосы курчавились надолбом. «Он — полная противоположность моей души, — повторял про себя тугайн, — но и с ним можно воровать лошадей».

Юрьё отступил на несколько шагов, чтобы рассматривать гостя непринужденнее. Но он не мог насытиться. Им овладело чувство неудовлетворенности, вообще-то для него чуждое. Так что в конце концов он спросил:

— Господин здесь кого-то ожидает?

— Нет — собственно, нет — я просто хотел бы переждать здесь ближайшие часы — поскольку предпочитаю это место улице.

Юрьё[?] был настолько ошеломлен таким ответом, что даже запыхтел. Его невозмутимость, вообще-то ненарушимая, вдруг превратилась в свою противоположность.

— Но вы связываете какое-то намерение с вашим пребыванием здесь, не так ли? — продолжал он расспросы, не меняя хрипловато-добродушного тона.

— Я гость этого заведения, — объяснил Тутайн. — И проживаю в комнате номер шесть. Моя спутница еще спит. Сам же я не могу сейчас спать. Я хотел бы вас попросить принести мне, при случае, чашку кофе.

— Ох, — откликнулся Юрьё, — ох… — Вы, значит, и есть тот самый господин Аккермансон — ну да. Теперь я многое понимаю. Господин Нэсстрём рассказал мне про вас. Я сейчас же принесу вам кофе —

Отель, казалось, проснулся. Тутайн увидел, как два господина, один за другим, так поспешно спустились по лестнице, будто спасались бегством. На <их> лицах читалось отвращение.

«Каждый час отличается от другого, — думал Тутайн. — Утро не тождественно вечеру. Мы и сами никогда не бываем тождественны себе. Когда мы полностью воплощаем свое отражение в зеркале? Разве этот Юрьё не есть обманка? Чего я здесь ищу? — Меньше всего я искал встречи с ним. И все же я не знаю, почему сижу здесь, если не ради него. Встречи — самое непостижимое —»

Теперь еще и две дамы — очевидно, недавние подружки обратившихся в бегство господ — продефилировали мимо Тутайна. Они обменивались впечатлениями; прежде чем выйти на улицу, обе глянули в зеркало, подкрасили губы и каждая подправила себе искусственный локон, выбивающийся из-под дерзкой шляпки.

«Они непостижимо уродливы, — думал Тутайн, — но еще и непостижимо глупы — или — скажем так — невообразимо безжизненны.

Нечто механически подогретое, о чем сразу после использования можно забыть. Легче полюбить корову, однако труднее себе в этом признаться. Люди бегут от того, в чем не смеют признаться. Эти мужчины бегут. Я же порой терпеливо выжидаю. Мне доставляет удовольствие присматриваться к происходящему. Правда так же порочна, как и ложь. Этого не знают те, кто столь непрерывно обманывает и занимается подделками, что сам начинает верить, помимо Бога, в цивилизацию — в этот сверкающий дворец, внутри состоящий из одних только сортиров, где можно незаметно освободиться от своего дерьма, — в <…>»

Юрьё принес кофе; и вдобавок хлеб, масло, апельсиновый джем.

— Это радует мое[?] сердце, — сказал господин Аккермансон, — Юрьё — если позволите вас так называть — я ведь не знаю продолжения вашего имени —

— Меня это вполне устраивает —

— Утренний кофе, выпитый при благоприятных ауспициях, приносит душе куда большую пользу, нежели ночные услады —

— Я совершенно невосприимчив к таким намекам, господин Аккермансон. Есть мир кажимости и есть мир реальности. Я не дерзну считать один из них ценным, а другой — дурным. Здесь внизу ничего не происходит без воли Бога. Он выделяет каждому причитающуюся ему часть и его жребий. И то, чем Он наделяет, наверняка заключает в себе свое оправдание. Я отваживаюсь сказать вам это, хотя я, по возрасту и <происхождению>, — зеленый юнец. Отсюда вы можете понять, что мне <до> сей поры приходилось выдерживать борьбу лишь одного рода — не позволять себе стать высокомерным. Не считать <себя> более избранным, чем другие. Мне при этом оказывается помощь, ибо я вновь и вновь вижу, сколь прекрасным Он делает мир. Он и людей делает прекрасными. Сегодня я собственными глазами постиг, как хорошо Он относится к вам. Нынешней ночью Он прикоснулся к вам с безграничной любовью — с непостижимой заботой. Вы определенно Ему очень приятны.

Тутайн был <…>.

— Я в это не верю, Юрьё. Это очень странное толкование — необъяснимо благоприятное. Юрьё — того жизненного опыта, который вы успели приобрести, не может хватить, чтобы распознать меня по лицу. Образ — образ моей души — давно пробил плоть и теперь выпирает из нее — в результате получилось нечто бесформенное, особого рода уродство, которое от вашего внимания, выходит, ускользнуло. Я мог бы попытаться убедить вас, что ваше толкование — ваше суждение о моем лице — неправильно. — Как это может быть, что Бог — нынешней ночью — прикоснулся ко мне с любовью —? Нет. Это одна девица — Виви — разделила со мной некую грубую радость. — Нет.

— Я убежден, что Бог не смотрит на наши мелкие прегрешения. Он не допустит, чтобы наше поведение сбивало Его с толку. Ему ничто не мешает приблизиться к нам именно в тот момент, когда мы больше всего от Него отдалились. Он ведь не презирает человеческое в нас.

— Я, между прочим, тоже вас видел — когда вы лежали, спящий, в вашей комнатке. — Будет разумней, Юрьё, если мы прекратим этот разговор. Я не верю в Бога — по крайней мере, как в личность.

— Он не требует, чтобы мы в Него верили. Он раздает свои милости не в соответствии с нашей верой. В этом сказывается Его произвол. Но Он не причиняет вреда — никогда, если заговорить с Ним как с тем, кому доверяешь.

Теперь где-то зазвенел колокольчик. Юрьё пришлось уйти. Тутайн попивал свой кофе и наслаждался щедро намазанными бутербродами. Виви прошла мимо него. Он поднялся. Она, помедлив, уронила перчатку. Он наклонился, поднял оброненное, протянул ей.

— Виви, — сказал он, — лучше всего, чтобы ты забыла об этой ночи. — Оказалось, я бьш приведен сюда не ради тебя.

— Знаю, — ответила она тихо, — до меня тебе дела нет. — Тебе бы надо держаться подальше от девушек — ты сводишь с ума таких, как мы. —

— Отпей глоток кофе, — предложил он.

— Спасибо, нет, не из твоей чашки, — сказала она. — Дай мне две кроны, и я зайду в ближайшее кафе.

Он дал ей две кроны. Слезы в ее глазах испарились. Она поспешно ушла.

«Теперь исчезну и я, — думал Тутайн. — Чего им всем надо от меня? Этот сведущий Бог с его Провидением? — Ничто. Всё лишь химеры. Капканы. Кто-то произносит слово «Бог» — чужое слово, которое никто не умеет перевести, — и у мозга сразу появляется стимул для работы —. Я же упражняюсь в искусстве встречаться с людьми. Это разумная мера, если тебя, одинокого, занесло в незнакомый город. В моем положении это необходимо. Искать — не значит находить.

Искать — это расточительство. Так расточается семя самцов сельди. И всякое семя. Цель всякого расточительства — надежда. Надежда что-то найти. Я иду по следу, пока он не затеряется. — Почему никто, с его жесточайшей любовью, не скажет мне, что это бесполезно? — Этот ужасный принцип не станет разоблачать сам себя».

*

Господин Бьоркман, когда Тутайн в полдень приступил к своим обязанностям, нашел, что его служащий очень бледен. Кожа, соответственно ее структуре, еще полнилась цветом; да, она, собственно[?], была серо-бурой, можно даже сказать, лиловой. Хозяин <…> что слова «бледный» или «блеклый», применительно к Тутайну, поверхностны, заметил также тени у него под глазами; но эти тени на темной зернистой коже (которая тоже, на свой лад, была бледной) придавали лицу выражение снисходительной искушенности, повышенной бдительности, мягкой печали, проистекающей из большой учености. Если бы господин Бьоркман не был таким старым, а его печень и почки не сморщились бы от неумеренного потребления шнапса, его глаза сейчас вспыхнули бы от радости и он сказал бы себе: «Какой человек!) Но поскольку все казалось ему отягощенным заурядной повседневностью, он сказал: «Вам тоже молодость служит лишь для того, чтобы вы не наращивали жир».

__________________________________________________________________

На следующий день Тутайн узнал, как это отвратительно и ужасно, когда священные слова из сферы намеков проскальзывают в сферу реальности. Благодатную силу Бога в одном гимне восхваляют словами: «…и стези Твои источают лук».

Теперь он увидел госпожу Эриксон. Желание послушать, как рассуждает Юрьё[?], снова привело его в отель «Quilibet». Его приняла сама владелица заведения, которая тотчас его идентифицировала, поскольку он успел сделаться здесь предметом многих пространных разговоров. Господин Нэсстрём и Юрьё наперебой описывали этого гостя. Хозяйка провела его в столовую, уже ему хорошо знакомую, попросила присесть и предложила стакан яичного ликера. Потом, посредством, можно сказать, неприличного самоотречения, она принудила[?] его к тому, чтобы он ее всесторонне рассмотрел. Она положила руки на стол, чтобы от него не укрылось, что раздувшееся изобилие плоти полностью погребло под собой все косточки. Ее голова была губчатым шаром с глубоко вставленными живыми серыми глазами, обрамленными складками, которые многократно наслаивались одна на другую. И все же голова воспринималась как увенчивающее завершение тела, что заставляло забыть о первом впечатлении — будто речь идет лишь о нагромождении отдельных частей. Шея и голова образовывали единую вершину над горным кряжем ниспадающих с груди одежд.

— Вам сперва придется привыкнуть к моему облику, — сказала она. — Без этого не обойтись никому из тех, <с кем> я встречаюсь. Я, правда, могу сослаться на свидетельства некоторых прозорливых людей, заверявших меня, что приобрести такую привычку совсем нетрудно. — Когда, через несколько лет после смерти мужа, со мной случилось это несчастье ожирения, я стала обдумывать план, как бы ампутировать груди, поскольку необходимость постоянно иметь непосредственно перед глазами семьдесят фунтов мягкого сала казалась мне тяжким испытанием. Однако я своевременно вспомнила, что мои ягодицы имеют гораздо больший вес.

— Что же, — ответил Тутайн, — теперь я это услышал. Я, правда, еще раньше это узнал. Говорят, человеческая судьба строится на встречах. Хотя каждый идет своей дорогой, он не избежит того, что на более или менее длительное время у него будут появляться попутчики, которые уговорят его — или даже заставят силою своей красоты либо одержимости — свернуть на другой путь. Однако Провидение располагает и особыми средствами, которые оно не применяет к случайным персонам. К таким средствам относятся извержения вулканов, войны, болезни, навязчивые состояния и несчастные случаи, разражающиеся как гром среди ясного неба, а еще — нарастающий сам собой жир.

Она вздохнула и сказала:

— Я раньше надеялась, что старость снимет с меня этот смехотворный груз и снова сделает меня худощавой. Но изменились, побелев, только мои волосы. — Впрочем, неужели вы пришли только для того, чтобы собственными глазами увидеть, какое отвратительное чудо я собой представляю?

— Нет, — ответил Тутайн, — я пришел сюда не из-за неуместного любопытства. Я в своем сознании вообще не был занят вами. Я испытывал неодолимое желание услышать, как рассуждает Юрьё.

— Это очень понятно, — сказала она. — Юрьё — любимец каждого хорошего человека — и мое любимое дитя. Но и вы, кажется, были мне посланы дня благодатной радости. Время от времени прошлое должно обретать зримый облик. Я уже забываю — я ведь забывчива. Часто я перестаю понимать, почему так сильно страдала. Ведь жребга вдовы достался не одной только мне. Но я все-таки верю, что моя боль не была иллюзией. Теперь все уже миновало. Теперь я просто радуюсь, когда нахожусь рядом с красивыми людьми. Я ничего больше не домогаюсь — даже того, что было утрачено в прошлом. — Я вам ненадолго пришлю Юрьё. У него в это время дня не так уж много свободного времени; но вы можете удерживать его при себе, пока я его не позову.

Она удалилась — медленно, с тем чувством собственного достоинства, что свойственно грубо обтесанному мраморному блоку.

Юрьё проскользнул через дверную щель, словно жизнерадостный вор. Он двигался на цыпочках. Почему бы это? Хотел ли он застать Тутайна врасплох?

— Господин Аккермансон, — воскликнул он задыхающимся от радости голосом, — господин Аккермансон —

Как если бы он хотел сообщить наилучшее известие: наполовину секретное, но очень, очень счастливое.

— Господин Аккермансон —

Потом он остановился на подобающем расстоянии от того, с кем заговорил, его лицо успокоилось, и только глаза сохраняли глубокий радостный блеск. Они смеялись.

— Да, Юрьё, — сказал Тутайн, — я пришел — ради вас. — Я думал о ваших словах — этих немногих словах. Я бы хотел, чтобы вы поподробнее рассказали мне о своем Боге. — Я не имею намерения позволить кому-то обратить меня[?] в свою веру — это невозможно. Но для меня удовольствие[?] — слышать, как кто-то столь доброжелательно говорит о персоне — существе, о котором, вообще-то, можно сказать так мало хорошего — если считать тварный мир Его работой. — I Гти вы полагаете, что Зримое — результат некоего злодеяния Его Противника?

— Мне придется разочаровать вас, господин Аккермансон: я почти ничего не могу рассказать о Боге, и уж тем более — когда от меня этого ждут. Я для Него не свидетель — не тот, кого он избрал для проповедования. Я — один из безъязыких. Если бы я и попытался что-то сказать, это было бы лжеучением. Я не умею правильно выражать свои мысли.

— Именно это — это лжеучение я и хотел бы услышать — новое доброжелательное толкование — ваши несовершенные рассуждения — ваш диалог с Ним, Юрьё. — Верите ли вы в дьявола, Юрьё? В принцип Зла? Считаете ли, что Бог невиновен? — Или — что Он может быть прощен?

— Я не верю в Противника —, — сказал Юрьё.

— Значит, вы попросту считаете, что человек перед Богом всегда не прав?

— Я никогда не задавался таким вопросом; — но, думаю, я так не считаю.

— Но тогда, значит, Бог допускает ошибки — промахи — небрежность —? Вы это имеете в виду? — или мир представляется вам Творением, чистым Творением — совершенной природой — не нуждающейся, чтобы ее хоть в чем-то улучшили? — Неужели хорошо всё, такое как оно есть? Даже боль? —

— Я иногда думаю — я предполагаю — что Бог порой ошибается — продумывает не все последствия. Мне иногда кажется, что наши мысли, наше глубочайшее чувство Ему неведомы. — Как если бы Его сознание было хотя и более протяженным, поскольку одновременность почти безгранично велика, — но не столь сильно, как наше, углубляющимся в единичное, не столь исключительным. Наша печаль и наша радость могут заполнить нас[?] целиком, так, что, помимо них, ничего больше не остается, — на какие-то мгновения. Бог не способен наполниться этим целиком, как бы до самого края. В нем наверняка всегда остается что-то помимо этого. Даже много всего. Кое-что в нем поднимается наверх. Он — как весы, которые тянутся во все стороны, во всех пространствах и во всех побуждениях, во всех процессах, в прошлом и будущем; но и как плоть, которой ничто — не чуждо из того, что переживает всякая плоть. Однако Он переживает всё именно как весы, не ставя на кон единичную жизнь, которая в конце концов станет добычей смерти, — переживает, так сказать, более поверхностно — с меньшей одержимостью. — Одержимость — наш удел; Он ею обделен. Он безоговорочно служит порядку во всем Поднебесье, поддерживает этот порядок, добивается его повсеместного соблюдения. Нам же будет прощено — всё, всякая вина, всякое преступление, потому что наша вина сомнительна <…>