Все эти мысли могли тяжко ранить Лидию, но – вчера. Сегодня, отупевшая от неразрешимой усталости, вынужденная постоянно повторять про себя в навязанном болью ритме: «Ра-аз… раз-два-три…Ра-аз…» – она могла только горестно прошептать: «Боже мой, да что же это такое?!» – и уронить голову на руки…

В раннем детстве Стасик часто, серьезно и подолгу болел. Особенно страшна была одна двусторонняя пневмония, схваченная им в три месяца отроду… Он лежал под капельницей в реанимации – крошечный на казавшейся огромной детской кровати – и бутылка, из которой переливалась в него жизнеподдерживающая жидкость, казалась сама больше его бледного тельца. Врач написал на бумажке название редкого по тому времени антибиотика и сказал – твердо и безнадежно:

– Достанете – возможно, спасем. А если нет, то… – и он опустил глаза.

Лекарства не было во всем городе, более того, во многих аптеках даже не слышали о его существовании. Трясущейся рукой вертела Лидия диск телефона, и везде слышала одно и то же – нет, нет, – а убегали драгоценные минуты, и каждая уносила с собой частичку маленькой, в мучениях кончавшейся жизни.

– Знаешь, куда позвони? Катьке Нечаевой! – взволновано посоветовала одна из бывших одноклассниц. – Она в Москве теперь живет, замужем. Так вот, свекор у нее – в Кремлевке завотделением. А если уж и там нет, то… – и на другом конце провода она тоже опустила глаза, почувствовала Лидия.

Одноклассница дала телефон Катьки. И хотя с этой Нечаевой Лидия никогда особенно близко не сходилась в школе, таинственные узы, навсегда почему-то роднящие бывших соучеников и однополчан, не подвели и на этот раз:

– Сейчас спрошу… – Лидия услышала и навечно запомнила, как далеко, в Москве, трубка легла на твердую поверхность… Несколько жутких минут слышался лишь слабый хруст. – Да, есть такое, конечно… Только как передать тебе? Посылать ведь долго, наверное?

– Я прилечу сама! – дрожащим голосом крикнула Лидия. – Прямо сейчас еду в аэропорт!

В Москве в зале прибытия стояла почти неузнаваемая Катя Нечаева, ярко иллюстрируя своей персоной концовку сказки о гадком утенке. В руках она держала две коробочки нужного лекарства.

– Я, наверное, должна… – заторопилась Лидия. – Сколько я должна?

Она на всякий случай прихватила с собой, кроме денег на дорогу, и всю остававшуюся на тот момент в семье наличность: идеально новую сторублевку.

Катя перевернула одну коробочку и ткнула пальцем в цену. Лидия увидела: одиннадцать копеек. Лекарство за одиннадцать копеек могло спасти жизнь ее ребенку, и его нигде нельзя было купить ни за какие деньги…

– Вот так-то… – прошептала Катя. – Чтобы сюда добраться, я потратила на такси в десять раз больше, чем стоят три такие коробочки…

Она спешила, отдала лекарство, поцеловала Лидию в щеку и пошла к выходу, а Лидия – к кассам, покупать обратный билет. А там ей сказали, что на сегодня все билеты проданы, и надеяться можно только на бронь. Вон за бронью очередь. Лидия глянула и почувствовала, как ноги быстро слабеют: там стояло человек сто, не меньше… Но объявили посадку на самолет, следующий рейсом на Ленинград, и она ринулась к другой очереди – счастливцев. Выбрала миловидную женщину в зеленой куртке, подскочила к ней и, отчаянно глядя в глаза, выпалила:

– Я вас умоляю, помогите мне! У меня в Ленинграде умирает ребенок, ему нужно срочно передать это лекарство, а билетов нет! Прошу вас, пожалуйста, возьмите лекарство с собой! В аэропорту вас встретит мой муж, я сейчас позвоню ему! А если вдруг вы разминетесь, то я пишу – видите – на коробке наш телефон… И телефон соседки…. Отдайте, я умоляю вас, отдайте! Ведь он умрет, мой мальчик, если вы и сами мать, то поймите меня! – так лепетала Лидия, а симпатичная женщина стояла перед ней незыблемо, как закон природы, и молчала.

– Христа ради! Богом прошу вас! – атавистически прорыдала Лидия на виду у нарочито равнодушной очереди.

Много лет вспоминая потом эту душераздирающую сцену, она всегда удивлялась: почему ни один из свидетелей ее бурного горя и молчания женщины не сделал к ней шага со словами: «Давайте, я передам!»? Чем так были испуганы люди? Неужели все еще опасались каких-нибудь шпионов, боясь стать невольными контейнерами для секретного донесения? Или подозревали, что в коробочках наркотики? Почему они все стояли, как истуканы, и отводили глаза?

Видя, что женщина по-прежнему глуха и нема, Лидия прибегла к последнему средству – она словно испытала мгновенное озарение: воровато сунув незнакомке в кулак заветную сторублевку, шепнула:

– Пожалуйста, я вас очень прошу, здесь сто рублей…

Приятное лицо ничуть не изменилось, но его обладательница едва заметно кивнула.

– Ладно, – это было единственное слово, услышанное от нее Лидией.

Она чуть было не отдала обе коробочки, но чудным наитием удержалась: врач говорил, что одной вполне хватит, а вторую Катя прихватила на всякий случай. Если б только она знала, что это окажется за случай!

Примчавшийся сломя голову в аэропорт Петя никакой женщины в зеленой куртке в зале прибытия нужного рейса не обнаружил. Напрасно он дежурил в аэропорту еще два часа, встречая все подряд рейсы, хоть краем зацепившие Москву: тщательно описанная женой по телефону женщина так и не появилась. Никто не позвонил и по написанным на коробочке телефонам… Об этом Лидия узнала шесть часов спустя, когда сама чудом добралась до дома. Некогда было удивляться и рассуждать, оставалось немедленно доставить в больницу уцелевшую коробку… Трехмесячный Стасик дождался ее в стабильном состоянии комы, а врач благоговейно положил лекарство за одиннадцать копеек на ладонь и принялся разглядывать его, как восьмое чудо света.

– Нашли… Где ж вы его нашли… – растерянно бубнил он.

Стасик выздоровел. Но до сего дня Лидия так и не смогла поверить в то, что миловидная пассажирка сознательно – с какой целью? – не отдала ее мужу лекарство и вышла в зал прибытия, сняв свою зеленую куртку. Разве мог нормальный человек, зная, что умирает ребенок, украсть нечто, предназначенное для его спасения? Да еще и прикарманив перед этим сравнительно большую сумму, полученную от убитой горем матери? Такое не укладывалось в голове, и Лидия предпочитала лучше думать, что с той женщиной в самолете случился, скажем, инфаркт, и она умерла, чем считать ее такой беспросветной нелюдью…

Но вот Стасик вырос, переболев, не так, правда, страшно, еще много-много раз… «Если б я отдала тогда обе коробочки, то одним негодяем на свете было бы меньше», – хотя и сквозь пелену дурноты, но очень ясно подумала Лидия.

Ночь оказалась еще хуже, чем день и вечер. Несчастная не могла даже толком понять – удалось ли ей забыться на час. Она, казалось, задремывала, плыла в сером тумане без мыслей, ощущений – но не прекращавшиеся ритмичные приходы и уходы боли опять и опять насильственно возвращали ее в мучительную полуявь. Она ворочалась, ненароком толкая мужа. Несколько раз он в раздражении подскакивал и рявкал спросонья:

– Да прекратишь ты когда-нибудь вертеться или нет?!!

Уже перед самым рассветом, в очередной раз разбуженный, он резко сел и сбросил одеяло:

– Можешь ты мне объяснить, наконец, что происходит?!!

– Болит нога. Болит, не могу. Сил моих нет, – упадочно сообщила жена.

– Так сильно? – усомнился Петя. – Значит, ушибла все-таки, – и постановил: – Сегодня ты с работы давай отпрашивайся и дуй к хирургу. Там, наверное, трещина, или нерв какой защемило. А то это не жизнь, а…

Последнее относилось явно к его, Петиной «не жизни».

В девять часов утра в поликлинике талонов к хирургу не оказалось.

– А вы когда пришли? – удивилась нарядная дама в регистратуре. – Бесплатные талоны бывают в восемь утра. И то не на этот день, а вперед на две недели. Люди с ночи очередь занимают. А вы в девять приходите. Смешные какие люди, просто поразительно!

– А у кого сегодня болит? – спросила Лидия, превозмогая второе приплюсовавшееся час назад неудобство: голову стянуло будто тугим железным обручем, что, правда, нимало не перебило нерезкую, но злобную боль в стопе.

Дама пожала томным плечом:

– Платные номерки есть всегда. Двести.

– Долларов?! – испугалась, но не удивилась Лидия.

– Пока еще рублей. Записывать вас? – сделав каменное лицо, осведомилась служащая.

У кабинета хирурга очереди не было. Вероятно, бесплатные больные раскидывались на значительном временном отрезке, а желающих раскошелиться набиралось не так уж много. Хирург, здоровенный дядька, по виду – грузин, прервал свое откровенное безделье и оказал относительное внимание платной пациентке. Мял, тискал и крутил он, на непосвященный взгляд, добросовестно. Выпрямился и важно изрек:

– Ничего не нахожу, – но, столкнувшись с полным тоски взглядом Лидии, добавил: – Рентген можно сделать.

– А когда будет готово? – робко спросила она.

– А как сами захотите. Если бесплатно – то в следующий вторник в регистратуре. А заплатите – через полчаса выдадут на руки.

Через полчаса с мокрым еще снимком больная вбежала в по-прежнему свободный кабинет. Доктор долго щелкал языком, качал головой, а съежившаяся в ожидании приговора жертва поедала его затравленным взглядом, внутренне готовая к тому, что у нее, по крайней мере, саркома. Грузин еще немного поцокал и постановил:

– Все в порядке.

– Да-а? – она не знала, радоваться или огорчаться.

Конечно, хорошо было, что не нашлось ничего ужасного. Но боль-то – вот она, тикает, как ни в чем не бывало, и никто, похоже, не собирается ее ликвидировать.

– Но у меня же болит! – почти взмолилась Лидия.

– Поболит и перестанет, – впервые улыбнулся врач. – Боль, скорей всего, невралгического характера. Ничего страшного, спите спокойно.

– Да вот спать-то я как раз и не могу! Вторую ночь! И голова из-за этого раскалывается! Я не только спать, я жить не могу!

– Вах… Жить не можете? – заинтересовался большой грузинский мужчина.

На всякий случай Лидия приняла неприступный вид. Доктор, по всей видимости, устыдился. Все-таки, если больной заплатил деньги за прием, то как-то не очень удобно отпустить его совсем ни с чем. Надо подыскать ему болезнь хоть для приличия, даже если перед тобой всего лишь хорошенькая истеричка.

– Раз голова болит, давайте тогда давление измерим, – предложил он.

Врач начал было невнимательно следить за стрелкой тонометра, но вдруг его толстые брови сползлись над переносицей в одну изумленную гусеницу.

– Двести двадцать на сто шестьдесят… – прошептал он и, не доверяя себе, перемерил. – Точно… Милая вы моя, вам не про ногу, а про голову думать нужно! У вас же настоящий гипертонический криз! В старое время я бы вас прямо отсюда в больницу на «скорой» отправил!

– А в новое… куда? – хрипло шепнула Лидия.

– Только в процедурный – делать укол. Вот. Это – внизу, в киоске, купите. И еще шприц, одноразовый. И в девятнадцатый кабинет, мухой.

– Это от бессонницы у меня давление… – тихо заплакала больная. – А бессонница от боли в ноге проклятущей…

– Ладно, – сдался врач. – Укол идите делайте, а чтобы могли спать… – он слегка подмигнул, – и жить… Рецептик вот на снотворное возьмите, в аптеках должно быть… Эффективное и недорогое…

Когда Лидия добралась до своей постели, Петропавловская пушка как раз грохнула. В квартире было непривычно безлюдно, стояла благодатная тишина. Она уже не помнила, когда в последний раз оставалась дома одна, но сейчас это не имело значения. Страдалица вытряхнула таблетку из коричневого пузырька на ладонь, поразмыслила немного, прибавила к ней вторую и проглотила обе. Она думала, что снадобье подействует через какое-то время, дав ей возможность выпить пока чаю, но оно подействовало немедленно. Лидия едва успела откинуть одеяло и повалиться на подушку…

Ей снилось, что у нее болит нога. Она шла по длинному коридору с мягкими розовыми стенами, а ногу все дергало, по-дурному, накатами. Но она знала, куда идет: если ей суждено добраться до конца, то у выхода она встретит Игоря. Он прекрасно знает, как прогнать ненавистную боль, как прекратить жестокую пытку… Лидия должна только выбраться из коридора – и тогда боль обязательно отступит…

Она проснулась в семь часов вечера, когда в спальню бесцеремонно вступил вернувшийся с работы Петя и, растормошив, принялся расспрашивать. Лидия все честно рассказала.

– Ну, так я и думал! – бодро вскричал муж. – Ничего особенного, просто женские нервы. Или… Тебе уже сорок два, так что вполне возможно… Хотя, может, и рановато…

– А нога-то причем?! – испугалась Лидия.

– Климактерический психоз. Или невроз. Называй, как хочешь, – с невозмутимым профессорским видом пояснил супруг. – Тебе просто кажется, что у тебя что-то болит. А на самом деле это у тебя в мозгах. Гормональная перестройка. Короче, чтобы нога не болела, надо о ней не думать. Забыть и все тут. Не обращать внимания.

– Да не могу я не обращать внимания! – взвилась Лидия. – Сам бы попробовал!

Петя посмотрел на нее скептически:

– Да-а… Мы тут с твоим климаксом еще хлебнем горюшка… Ты еще нам нервы потреплешь… А что, ужина и сегодня нет? Хорошенькое дело…

С этого дня жизнь Лидии протекала как в бреду. Она быстро привыкла оглушать себя теми же таблетками не только на ночь, но и среди дня. Благодаря этому она теперь постоянно находилась в состоянии безразличной заторможенности, и ее единственным занятием стало напряженное прислушивание к ритмичной пульсации в совершенно здоровой – Лидия знала это! – ноге.

В ресторане на свадьбе Аси она сидела напротив молодых во главе стола и упорно пялилась остановившимся взглядом в одну точку, забыв про наклеенную на равнодушное лицо улыбку.

– Да не переживай ты так! – утешала подсевшая сбоку верная Юлька. – Ну подумаешь, через полгода разведутся. Лишь бы ребенка не слепили…

Лидия хотела повернуться и ответить, что ей глубоко плевать, разведется Ася или нет, зарежут зятя или пока подождут, и думает она только об одном: прекратится ли когда-нибудь эта никому не нужная, непонятная, беспричинная дергающая боль… Но она не наскребла в себе сил даже произнести несколько фраз, только тупо кивала в ответ…